Планета Любви

Глава 14

Вирин надо было осознать… Принять…Если этого не сделать, то легко сойти с ума, дисков у нее теперь не было, медсины далеко - а от такого психика могла сломаться запросто. Девочка ушла, велев Вирин лежать и не “баловать”, и сейчас, закрыв глаза Вирин обдумывала. От вида девочки и правда можно было потерять сознание - Любава, или как ее, выглядела совершенно не реально. У Вирин тоже были длинные волосы, но таких она никогда не видела - светлые, как будто их составили из золотой пряжи, заплетенные в толстый жгут, увитый шнурком с подвешенными на нем круглыми блестящими штучками, и такой же шнурок стягивал чистый, белоснежный лоб. Жгут доходил почти до коленей, он болтался тяжело и полновесно, и Любава все время откидывала его на спину, чуть сердито сводя тонкие ровные бровки. Сейчас, когда Вирин немного успокоила свое сознание, она вспомнила. В папирах таких людей она не встречала, видимо эти бумаги начали создавать позже, но были грайвы. К ним почти никого не допускали, а вот Вирин раз была в запасниках, ее работа требовала ознакомления с историей. Грайвы напоминали фотографии, но их делали руками, с помощью каких-то инструментов, и смотреть на них было очень интересно. Хотелось коснуться их странной поверхности, проскользить кончиками пальцев по выпуклым мазкам, но космам строго запрещалось это, в запасники пускали только в специальных костюмах, масках и перчатках. И вот на этих грайвах Вирин видела таких людей. Женщин в чудных нарядах, мужчин…

И вдруг ее больно кольнуло в грудь, даже сердце захолонуло…Прошлое. Она попала в прошлое… Каким- то образом капсула попала во временную шахту и она рухнула - попав сюда… Додумать Вирин не успела… Заскрипело что-то, кто-то тяжело потоптался, ухнул странно, заворчал.

- Ну вот… Дверь смазать бы, говорил этой козе принеси масло от Ефима. А ей только хиханьки…

Голос был мужской, басовитый, так у них никто из мужчин уже не разговаривал - голоса выравнивались постепенно -женский, детский, мужской сразу и не поймешь. Вирин почему-то снова плотно прикрыла глаза, как будто боялась, что ее уличат в подглядывании, замерла… И тот ее руки коснулась теплая тяжелая ладонь

- Как ты, девочка. Получше?

Вирин вздрогнула, резко открыла глаза, инстинктивно натянув толстое одеяло до подбородка. Над ней, улыбаясь ласково стоял человек. Трудно было сразу определить возраст, но он был явно не стар, небольшая бородка чуть прибавляла ему возраста, но светло-серые глаза с зеленоватым отливом молодо искрились. Вирин еще выше подтащила одеяло, как будто хотела натянуть его на голову, еле разлепила стянувшие от страха рот губы.

- Получше. Я где?

Человек выпрямился и стало видно, как он велик. Ростом, наверное с две Вирин, плечи в размах, да сильные, мощные, красивая голова, слегка волнистые русые волосы, прямой ровный нос. И взгляд - ласковый, вернее, ласкающий, как будто он знал Вирин много лет, потерял, и вот, наконец, встретил…

- Ну вооот. А сестрица - егоза не говорила тебе. Так у нас, в нашем дому. Я Захар, Кузнецовы мы. Слыхала?

Вирин быстро помотала головой, у нее шумело в ушах, подташнивало, и она совершенно не знала, как себя вести. Захар снова наклонился над ней, и вдруг губами коснулся ее лба. Вирин замерла, потом попыталась отодвинуться, но головокружение совсем захлестнуло ее волной, и она закрыла глаза

- Да жар ведь, Виринеюшка. Надо бабок бы звать, не сладим мы. Где эта шлындра?

Захар пошел к двери, и плывущей в белесой жаркой мгле Вирин она показался зверем - большим, мощным, она забыла его название, он часто попадался в сюжетах грайвов…

- Давай, Виринеюшка, держись за шею-то. Я тебя подыму, корытце подсуну. Ты не стесняйся, что уж тут, никому огневица эта не на пользу. Давай…

Вирин приподнялась, холодные края емкости коснулись ее бедер. И такое странное чувство, совершенно незнакомое просто хлынуло откуда-то изнутри, подожгло щеки. Любавка что-то делала там, дождалась, чего хотела, выдернула емкость, сделала такое, что Вирин от ужаса совсем сжалась.

- Ну вот. Теперь чистенькая ты. Не журись, сейчас я тебе помогаю, надо будет - ты мне. Давай еще раз встанем, я тебе рубашечку надену. Скоро Ефросинья явится, а с ней шутки плохи.

Вирин уже не сопротивлялась. Любавка ловко и цепко ухватила ее за плечи, заставила сесть, натянула через голову что-то теплое и мягкое, потом пальчиками пошарила у шеи, поправив ткань.

- А огневица у тебя, Виринеюшка. Прямо горишь. Мои травки и не помогают, ну а то - по снегу ползла-то. Да голышом. Ты хоть помнишь откуда?

Вирин сама попыталась привстать, у нее получилось - подтянула тяжелое тело повыше, поправила задравшуюся ткань..

- Что это, Любава? На мне?

Любавка смешно выпучила красивые глаза, сделав бровки домиком.

- Ну точно, жар большой. Как что, девка? Рубаха это. Вот беда, так беда… Ну, ничего, братик за бабкой на санях поехал, быстро домчит. Она тут - за холмом живет.

Глава 15

- Кажи находку свою, что там за чуда-юда? С неба свалилась, чую, наши девки по снегу голышом не бегают. А, Захарка? Тебе суженую, небось, Боженька послал, а то все во вдовцах кулюкаешь, так и бобылем недолго стать. Ну, ладно, не супонься.

Вирин приоткрыла глаза - ей, как будто стало еще хуже, силы таяли, она не могла уже и руку поднять - напротив в туманной белесой мути стояла жуткая женщина. В их мире не было таких, а может быть она просто таких не видела, увозили их за горы, больше они не возвращались. Темное лицо, как будто его сделали из скомканной бумаги, вислый нос, глаза, почти полностью спрятавшиеся под дряблыми веками, на голове незнакомая штука, похожая на кусок ткани, намотанный плотно, до бровей. Во рту женщина что-то держала и это дымило.

- Вот она, тетя Шукар. Встать не может, слабая.

Любавка так быстро и так угодливо подскочила к женщине, что Вирин даже попыталась улыбнуться, но рот, как будто одеревенел, губы не двигались. А эта Шукар подошла так близко, что от нее пахнуло резко, да так незнакомо, что у Вирин защипало в носу.

- Ага, ага. Вижу. Не жилица. Зовут-то как?

Любавка метнулась к столу, что-то там пошуршала, потом вернулась с чем-то круглым в руках, но этого Вирин уже не могла рассмотреть - в глазах сгустилась белесая путь, потом ее тело стало странно тяжелым, начало проваливаться куда-то вниз, и все почернело.

…

- Вири… Ты должна вернуться. Это временная яма, если ты не попытаешься выбраться, останешься там навсегда.

Демей смотрел на Вирин своими ласковыми глазами, чуть ухмылялся, и она вдруг поняла, кого ей напомнил Захар. Его. Демея. Только Захар был больше, стройнее, так, наверное бывает, когда при размножении деление происходит неправильно. И один плод становится ущербнее второго. У них были такие случаи, о них старались не особо вспоминать, всегда выбирали один - второго куда- то отправляли, но никто не знал куда. Но это был явно не тот случай - Демей был жив, умен и успешен. Ну, может быть не так красив.

- О чем ты говоришь, Дем. Я встать не могу. Не то что куда-то выбраться.

Вирин, вроде говорила громко, но голос ее был не слышен, вокруг Демея сгущалась темнота, а потом в нос просто ворвался запах. Вирин не могла даже словами передать чем это пахло. Запах был терпок, горек, жгуч, и одновременно сладок - он бередил что-то внутри, заливал кожу, и через мгновение Вирин почувствовала, что тонет в этом запахе, вот-вот перестанет дышать. Она задержала дыхание, чтобы нырнуть поглубже, а потом вырваться на поверхность, но вдруг дышать стало легче, чистый воздух ворвался в легкие и расправил их.

- Ну вот…Уже лучше. Давать будешь, коза, по светилам - с восходом, в зените, на закате и на Луну высокую, тут как сама почуешь, не важно. По половине чашки - и точно, чтобы. А я вдругорядь в середу приду, зелье другое будет.

Вирин и вправду вынырнула - она снова была здесь, в этой комнате, с этими людьми. Зрение немного прояснилось, она уже могла как следует разглядеть гостью, но та, пыхнув своей штукой во рту скрылась в дверях. А Любавка наклонилась, близко-близко взглянула, промокнула губы чем-то похожим на дезинфицирующую салфетку - влажную и мягкую. Вирин не удержалась, облизала губы - они имели вкус того запаха, если, конечно, можно так сказать. Чуть солоноваты, сладковаты и терпки.

- Ой, Виринеюшка, очунелась. Тетка Шукар ведьмака, конечно, но столько народу с того света вывела. И тебя, даст Бог, полечит. Вон. глазки уже светлые.

Вирин попыталась поднять руку и у нее получилось. Оно потрогала губы - они были липкими, и от этого вкуса у нее странно тревожно екало в груди.

- Сейчас еще помою. А потом молочка налью, надо выпить немного - старуха сказала. А ты ручкой не три, зелье она на крови варит, уж не знаю где берет.

Вирин послушно убрала руку. У нее что-то происходило с сознанием - оно туманилось там, вдали - там, где она настоящая. Все это - кослет, ее падение, как будто стало закрываться пеленой. А все что происходило здесь, в этом доме становилось ясным и четким.

- Захар, глянь - старуха помогла, вроде. Виринея даже ручку подняла, глядишь так и встанет. А я радая такая, мне ж помощница будет. Правда, Виринея? Ты же не уйдешь?

Любавка унеслась куда-то в сторону того жерла на белой стене, дернула за ткань - оттуда несло теплым сухим воздухом. И Верин это тепло вдруг показалось таким приятным, что она снова подняла руку, выставив ладонь, как будто ловила это тепло. А Захар, устало сбросив с плеч какую-то мохнатую одежду, вроде в папирах ее называли шубой, вдруг озорно подмигнул ей.

- А мы ее не пустим. Вон какая красотка, куда ж ей идти.

Глава 16

- Ну, Ринушка, еще шажочек. Ну куда же эта Любавка - поганка запропастилась, с обеду нет, я аж взопрел.

Вирин ( а она уже начала забывать свое имя, прошел месяц, как один день - все Виринея да Рина, как не привыкнуть) очень стеснялась. Это чувство у нее появилось недавно, в голову не приходило раньше, что можно вот так заливаться жаром от прикосновения или взгляда, а тут… Она крепче вцепилась в мощную ладонь Захара, упрямо скинула его вторую руку, которой он пытался поддержать за талию ( не надо, я сама) и сделала еще шаг. Сегодня ее целью было дойти до стола, и половину пути она уже осилила, осталось немного.

- Захар, а может я сама?

Захар крякнул, вытер лоб рукавом рубахи ( теперь Вирин знала, как называется это просторная одежда), выпрямился, но руку Вирин не отпустил. Наоборот, стиснул ее ладонь сильнее, потом испугался, что слишком, отпустил, и почти застонал

- Нет, ну вот же пакостница. Оставила меня в няньках. Ринушка, давай пойдем назад, боюсь я. Мало ли чего.

Но Виринея упрямо сделала еще шаг, потом неожиданно вырвала руку у мужчины (здесь называли их мужиками - это было грубо, но коротко, и Виринее, почему-то, нравилось) и быстро-быстро, крошечными шажками добежала до стола. Плюхнулась на стул, победно глянула на обомлевшего мужика, хихикнула. Захар одним прыжком оказался у стола, сел, потом вскочил, налил из глечика отвар, который приносила старуха, налил Виринее, а потом и себе.

- Чуть не помер. Думал, упадешь. Вот озорница-то, чтобы я Любавке сказал.

Но ответить Виринея не успела, в дверь вместе с потоками холодного воздуха ворвалась Любавка, а с ней странная девушка - высокая, очень худая, и со смуглой, почти как у Мати кожей.

- О! Справились. Ну не хмурься, Захарка, задержалась чуть-чуть. Сонакай мне юбку кроила, хочу широкую, как у них. Вы отвар пили?

Захар встал, в сердцах шлепнул сестру по заднице, напялили тулуп (теперь Виринея знала и это слово) выскочил за дверь. А Любавка махом шваркнула противень с подошедшими пирогами в печь, потрогала чайник с кипятком, удовлетворенно кивнула, показала девушке на стол, мотнув головой так, что коса описала круг, и улеглась ей на плечо.

- Садись, Сонька. Скоро пироги будут, чаи будем гонять…

Виринея чувствовала, что устала. Она не знала, как теперь добраться до кровати, но Любавка поняла, мигнула Сонакай, и они вдвоем, подхватив Виринею под руки дотащили ее до кровати, усадили, подоткнув подушку, укутали ноги одеялом.

- Ничего…отдохнешь, я тебе пирожок дам. Слопаем все, а то Захарка носом крутить начнет, его женка лучше пекла. Да шучу, никогда не скажет, хоть и правда - лучше. А завтра до окошка с тобой пойдем. В окошко будем смотреть - там сегодня такой морозяка.

Виринея слушала эти слова, они были, вроде и на ее языке, а как будто на чужом. Пирожки эти, мороз, метель, печка. Она когда-то читала эти слова при изучении истории, но они как влетели, так и вылетели, а вот теперь пригодились Чуть откинувшись назад, Виринея чуть задремала от усталости, но ее разбудил такой вкусный запах, что потекли слюнки. Перед ней, в мисочке лежал этот самый пирожок. Кругленький, румяный, пышущий жаром. Любавка и гостья уже вовсю пили чай, Виринея взяла пирожок, подула на него, прикусила

- Что? Вкусно? Сестрица моя мастерица. Поправишься - тоже будешь печь, посмотрим кто лучше.

Захар улыбался, от него пахло холодом и чем-то еще - свежим, чистым, ярким. А на волосах что-то блестело - капельки воды. Виринея протянула руку, стряхнула воду, и снова ее окатило жаром - стыдно.

- Это от снега, Ринушка. Там поднялась такая метель… А это тебе…

Захар полез в карман, вытащил что-то в хрустящей обертке, сунул в руку Виринее. Вирин почему-то испугалась. это было на какой-то палочке и шуршало - непривычно.

- Да что ты, Бог с тобой. Это же петушок. Сладкий. Чего испугалась?

…

Уже темнело, когда девчонки наболтались, наелись и гостья собралась домой. Но перед уходом Сона подошла к кровати Виринеи, наклонилась, помолчала, потом коснулась ее волос.

- Другая ты какая-то. А давай я тебе погадаю. Завтра карты принесу…

Глава 17

- Любав, я не знаю, как это надевать! Что куда?

Виринея стояла у кровати, твердо решив, что больше валяться она не будет. Хватит. Все эти зелья, как называла их старуха, видимо делали свое дело, да еще не хуже, чем диски. Уже не было такой дикой слабости, уже можно было держать спину, а не валиться на подушки, лишаясь сил от короткой нагрузки. Уже она сама вставала, делала пять коротких шагов до стола, цеплялась за его мощную, гладкую столешницу, а потом ходила вокруг. Медленно, на трясущихся ногах, но ходила, наращивала темп, если это ползание можно было так назвать, увеличивала время. В ее сознании странно все перемешалось. Она помнила Землю, она тосковала по своим космам…. Но она страшно не хотела возвращения. Что эти зелья сделали с ней, Вирин не знала, но этот мир, который теперь неожиданно стал ее миром, ей нравился. Он вливался в ее кровь - запахом свежего хлеба, он, оказывается называется “каравай”, вкусом парного молока (она даже не знала, что бывает такое, да еще “от коровки только”, как смеялась Любавка, что там за коровка, из которой девушка приносила целое ведро молока, гибко клонясь от тяжести, Вирин не спрашивала, боясь себя выдать), незнакомым оранжево красным огнем, по вечерам пылающим за занавесками, плотно прикрывающим окна. Он ласкал ее горячим жаром от печи (смешное название белоснежно-голубоватого сооружения со страшным огненным жерлом, которое так напугало ее в первый день), вкусным паром “картохи”, плотной нежной сладостью десерта с ягодками ( “Киселя дай Виринеюшке, бестолковка, чего только мне набуздонила” - весело кричал Захар, брал своими огромными ладонями кружку, нес ее Вирин, ставил рядом на табуреточку, смотрел…). А еще этот неизвестный, затерянный в веках мир ласкал ее взглядом Захара - прозрачным, нежным и еще каким-то, его описать Вирин не смогла бы, но от этого взгляда у нее непривычно и сладко замирало сердце.

- Как это не знаешь? А в чем ты ходила то? У вас что, платья, юбки другие были?

Любавка смотрела строго, но глаза ее смеялись. Виринея уже знала, что вот эти складчатые чехлы, сделанные из красивой, украшенной растительными орнаментами ткани назывались юбками. Но зачем их так много, и как это все надевать.

- Нет, Любань. Я просто забыла, память у меня чудная стала, помню не все. Покажи, а?

Любавка хмыкнула, улыбнулась, и от этой улыбки на ее упругих щечках заиграли ямочки.

- Ну гляди. Акулина такая же была телом, справнее только. Но мы зашьем с тобой, коли что не так, машинка есть у меня. А потом новое сошьем, не век же ты носить будешь с покойницы.

Виринея ничего не поняла, но послушно подняла руки, чтобы Любавка смогла надеть на нее юбку.

- Ну вот, гляди-ко. Почти влитая. И оборки, как надо, вы росточком один в один с ней. Давай еще руки тяни.

Виринея послушно снова подняла руки, Любавка бросила на нее еще одну - более плотную, яркую, как будто пронизанную светом

- Нарядная… Акуля сама ее гарусом расшивала, да стеклярусом. Стой, держись за спинку-то.

Виринея с ухватилась за спинку, Любавка с силой затянула ее в талии, но потом отпустила.

- Не буду сильно-то, задохнешься. Вот ты, как стрекоза - чуть стяни, переломишься. Ну вот… Красота…Ты, Виринейка, девка или баба?

Виринея вопроса не поняла. Она приподняла подол, чтобы сунуть ноги в обрезанные войлочные сапожки, потом присела на кровать, передохнуть.

- Не поняла, Любань. В смысле?

Любавка чуть порозовела, хихикнула, присела рядом.

- Ну мужик у тебя есть? Муж?

Виринея откинулась на подушку. устало прикрыла глаза. Ей надо было всего пару минут посидеть, и усталость отступала.

- Мужчина, в смысле? Был. А зачем тебе это?

Любавка всплеснула рукам, хлопнула себя по бокам.

- Ну вот тебе! Зачем! Так волосья как подбирать будем - в косицу или шлычку надо искать. Коли баба - шлычку надо. Пойду, гляну, в сундуке была.

Любава убежала с такой скоростью, что по комнате промчался ветер. А Виринея закрутила жгут волос в узел, плотно завязала концы, так, чтобы он не развалился, встала и потихоньку пошла к окну. Она ни разу еще не добиралась до окна, все сил не хватало, а вот сегодня она просто чувствовала себя молодцом. Уцепившись одной рукой в прохладное дерево шкафа, стоявшего рядом, она отдернула занавес и… отшатнулась.

За окном было бело… Что это - она не понимала, вернее она видела в папирах такое - но картинки были мутными, и этот белый свет она принимала за муть. А тут. Белое было внизу, белое наверху, и белые искры сияли в черном воздухе. Свет от лампы стоявшей на столе, отражался в стекле, поджигал эти искры, и они сверкали отраженным светом, как будто горели пламенем. Любавка вбежала, держа что-то красивое в руках, остановилась рядом, обняла Виринею за талию, поддерживая.

- Что это, Любань?

Любавка охнула, глянула на Виринею, сообщила.

- Так метель же. Ты что, метели не видала?

Глава 18

- Глянь. Ну иди сюда же…

Любавка теребила Виринею, подталкивала. Там, за печкой стоял огромный шкаф, а на нем висело мутное стекло. Виринея, чуть проскальзывая непривычной обувью по натертым доскам пола, цеплялась за Любавку, еще боялась упасть. Но ноги ее держали ухе увереннее, и до стекла они добрались без приключений.

- Вот, вишь. Говорила Захарке, чтоб на чуньки тебе подошовку пришил, а то ляпнешься на полу, косточки не соберешь. А он - красоту нарушим. Вот и правда нарушим, коль не пришьет.

Они остановились у стекла и Виринея увидела отражение. Оно было расплывчатым, как будто на это стекло плеснули водой - но она поняла его назначение - это зерцало. Или что-то выполняющее его роль, отражение было плоским и опрокинутым, как будто кто-то в шутку поменял левую и правую сторону ее тела местами.

- Это что, Любав? Зерцало?

Любавка глянула на нее, она то ли не поняла, то ли не расслышала, поставила Виринею ровно, шлепнула ладошкой по плечу.

- Зеркало это. Ну что же с памятью твоей делать будем, Ведь все забыла. Надо бабку звать, пусть новое зелье сварит.

Вирин вглядывалась в свое отражение. Она никак не могла приноровиться - это не то что было в их зерцалах, отражение объемное, 3d, да еще сразу можно было разглядеть себя со всех сторон. А тут - плоская, как будто нарисованная на этом стекле, чудная. Женщина в отражении была совсем незнакомой. очень худой, бледной, но с красивым правильным лицом и очень зелеными глазами. И зелень эта была какая-то отчаянная, глаза аж светились зеленым светом. Волосы туго стянуты на затылке, да так, что даже глаза чуть повело, а на лбу выбивался смешной завиток. И одежда очень красила эту женщину - плотно застегнутая на все пуговицы блузка подчеркивала и одновременно скрывала, то что на Земле не прятали уже давно. А юбка колыхалась от каждого движения, и от того, что юбок было две, а нижняя вся в плотно подогнанных складках, бедра казались пышными, таких у Вирин и не было в жизни.

- Это, как будто не я. Любав, как жить мне, если я себя не узнаю.

Любавка тоже отразилась в зеркале, обняла Виринею за плечи, потом чуть потянулась на носочках, странно ткнулась зачем-то губами в щеку.

- На Акульку как похожа… Как та из гроба встала.

Виринея не совсем поняла слова Любавки, а та спохватилась, похлопала звонко себя ладошкой по рту, отошла в сторонку.

- Вспомнишь. Бабка наварит зелья, наговорит - все вспомнишь. И дом свой, и семью свою… Но ты ведь говорила, что помнишь?

Договорить им не дали, из дверей потянуло свежестью и холодом, зашел Захар. Он сначала не видел женщин, потопал ногами в толстых сапогах по тряпке, стряхивая белую субстанцию (Вирин резко поправила себя - снег) повесил на гвоздь мохнатую шапку, прошел к столу и….замер… Он даже побледнел, да сильно, с синевой почти, сделал два больших шага, разом очутившись рядом.

- Любка! Говорил же, новое все принесу, зачем в сундуках рылась? Неслух.

Бледность постепенно таяла, он прикоснулся пальцами к плечу Виринеи, там где шла тоненькая полоска ажурной ткани, вздохнул.

- Не обижайся, Вирушка. Это вещи моей жены, она умерла. Не надо их носить, примета плохая. Я тебе новые купил - там узелок в сенях. Пока мало, но потихоньку прикупим. наладится все.

Он, чуть сгорбившись, пошел на вторую половину дома - там Виринея никогда не была, видно они жили там со своей женщиной. И даже не обернулся

- Вирушка. Ой, я тебя тоже буду так звать теперь. И правда, ты не хмурься, это я глупая, не подумала. Сейчас все снимем, новое наденем. Ой. Какая юбка красивая. Бархатная…

Сона молча швыряла бумажные картинки. Виринея уже знала, что они называются картами, и ими предсказывают судьбу. Что такое “судьба” она пока понимала не очень, а на вопрос об этом Сона грозно сдвинула черные брови и цыкнула.

- Не лезь. Помолчи. Не вспугни карты-то. Ишь, раскричалась.

Карты падали на стол тяжело и влажно - шлеп, шлеп… С них смотрели двухголовые люди, но головы у них были и снизу и сверху, и от этого они казались не страшными, а смешными. А Сона, ухватив одну карту, с которой усмехался темноволосый человек, сунула ее Вирин.