Фараон Мернефта

Серия «По ту сторону тайны»

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Часть первая

Рассказ Термутис, сестры фараона

Когда разыгрались события, решившие мою судьбу, двор находился в Танисе[1], который был любимым местом пребывания моего брата, фараона Рамзеса II[2].

Я была молодой девушкой, веселой, беззаботной, доброй, но слабохарактерной. Всеми любимая и балуемая, привыкшая к тому, что окружающие подчинялись моим прихотям, я жила счастливо, гордясь саном и красотой, в уверенности, что будущее готовит мне лишь розы. Сердце мое было свободно, и ни один из ухаживавших за мной мужчин мне не нравился.

В число моих постоянных поклонников входил один знатный молодой египтянин по имени Шенефрес. Это был красивый мужчина лет двадцати шести – двадцати семи, обладатель внушительного состояния, пользовавшийся милостью Рамзеса, при котором занимал высокую должность. Мне же, не знаю почему, он внушал неприязнь.

Однажды на празднике я почувствовала усталость. Желая побыть в одиночестве, я удалилась в сад, издали сопровождаемая одной из моих прислужниц, и быстро направилась к беседке, окруженной акациями, расположенной вблизи реки и особенно любимой мною. Войдя туда, я с изумлением увидела Шенефреса, лежавшего на каменной скамье в припадке сильнейшего горя.

При виде меня он вскочил и хотел уйти, но отчаяние, выраженное на его лице, тронуло меня. Превозмогая внутреннее отвращение, я спросила Шенефреса о причине печали и о том, не могу ли помочь ему извлечь червя, который точит его сердце.

Шенефрес смутился и, бросившись к моим ногам, поцеловал края моей одежды и признался, что любит меня, умоляя сказать, может ли он надеяться, что я когда-нибудь изберу его в мужья.

Я уже упоминала, что не любила Шенефреса. Его слова, как бы ни были они смиренны, мне не понравились, и я, облекшись в царственную гордость, отвечала, что он никогда не внушит мне иных чувств, кроме тех, которые дочь фараона может питать к слуге.

Он встал, скрестив руки на груди, почтительно поклонился, умоляя простить его безумную смелость. Отворачиваясь от него, я увидела жгучую ненависть, сверкавшую в его черных глазах. Увы, это темное чувство, которому я тогда не придала значения, в будущем оказало роковое влияние на мою жизнь.

Во время пребывания в Танисе я заметила, что моя лучшая подруга и собеседница, Аснат, печальна и задумчива, а часто – со слезами на глазах. Я привела ее на плоскую кровлю своих покоев, заставила усесться со мной рядом и сказала, сжимая ее руки:

– Дорогая Аснат, открой причину твоей грусти. Быть может, мне удастся тебе помочь.

Не отвечая ничего, Аснат опустилась к моим ногам и, спрятав голову у меня на коленях, разрыдалась.

– Ну же, скажи мне всё, – шептала я, гладя ее волосы. – Не может быть, чтобы мы вдвоем не нашли средства против твоего горя.

Она поцеловала мои руки и тихо отвечала:

– Только тебе одной, Термутис, моя подруга и повелительница, могу я во всем признаться. Я люблю и любима, но любовь моя несчастна, боги никогда не благословят ее. Ты знаешь, как тщеславен, жесток и строг мой отец… Он никогда не отдаст меня тому, кого я люблю…

– Кого же ты любишь? – спросила я с удивлением. – Разве это человек нечистой касты или какой-нибудь презренный аму[3]? Но как он мог тебе понравиться? Ведь ты можешь выбирать между самыми изящными придворными.

– Нет! – воскликнула Аснат. – Тот, кого я люблю, египтянин, великий художник – добрый и прекрасный. Он скульптор и зовется Апофис. Некоторое время он работал в Фивах у своего дяди, который работает на моего отца, строит нашу семейную усыпальницу и дворец. Там я увидела его, и мы полюбили друг друга. Сейчас у него здесь собственная мастерская, я встречала его раза два-три на улице, но не могла поговорить, даже взглянуть на него поближе, так как не было никакого предлога. Боюсь, как бы отец что-нибудь не заподозрил. Он безжалостно погубил бы моего милого.

– Не плачь, Аснат, – сказала я весело. – Завтра ты увидишь своего возлюбленного. Я сама отправлюсь к скульптору и закажу ему статуэтку Хатор[4] из зеленого мафкатского[5] камня. Апофис сделает ее для меня, а также бюст нашей дорогой подруги Семнутис, которую несколько недель назад призвал к себе Озирис[6]. Прикажи, чтобы завтра, до наступления зноя, мои носилки были готовы и свита могла сопровождать меня.

На следующий день я села в носилки, посадила рядом с собой трепетавшую Аснат и приказала нести нас к скульптору Апофису. Утро было великолепное, я с наслаждением совершила эту долгую прогулку, во время которой мы покинули пределы города и остановились в одном из предместий перед скромным домом, окруженным густым садом.

Предупрежденный моими скороходами, молодой художник, весь красный от волнения, стоял на пороге своего дома. При моем приближении он пал ниц, громко славя богов, которые благословили его жилище, приведя в него сестру фараона.

Я вышла из носилок, сказав совершенно растерявшейся Аснат:

– Не смущайся. Он прехорошенький.

Затем я выразила желание посетить мастерскую скульптора, чтобы судить о его работах и заказать ему кое-что.

Апофис почтительно пригласил меня в большой сарай, открытый с двух сторон, где была масса каменных глыб различной величины и несколько статуй, еще не готовых. Посередине, около огромной статуи Озириса, на подмостках стоял человек, занятый полировкой камня. Он был так погружен в работу, что, казалось, ничего не видел и не слышал.

– Итамар! – воскликнул с упреком Апофис. – Разве боги поразили тебя безумием?! Дочь фараона удостаивает своим присутствием наше скромное жилище, а ты сидишь, как сорока, повернувшись спиной к царевне.

Человек, к которому была обращена эта речь, обернулся, ловко спрыгнул на пол, сложил руки и встал неподвижно, как статуя Озириса. С минуту смотрела я на него как зачарованная, потому что никогда в жизни не видела создания столь совершенной красоты. Высокий, стройный, идеально сложенный Итамар с черными вьющимися волосами, которые обрамляли бледное лицо с правильными чертами. Но прекраснее всего оказались его глаза – черные и ясные, в которых светилась такая доброта и было столько обаяния, что я забыла обо всем на свете.

Оторвавшись от этого прекрасного зрелища, я приказала показать мне всё. Апофис вместе с Итамаром провел меня по мастерской, и я заказала ему еще два бюста: мой собственный и моей подруги, прибавив, что модели из глины должны быть слеплены во дворце.

Уходя из мастерской, я взглянула на Итамара. Он стоял в нескольких шагах. На мгновение его горячий странный взгляд встретился с моим, мое сердце сильно забилось, а я, как во сне, вышла и села в свои носилки. Сияющая от радости Аснат шепотом благодарила меня, но я почти не слышала ее слов.

На следующий день Апофис пришел вместе с помощником, и оба принялись за работу. В течение этого часа Аснат часто обменивалась с Апофисом взглядами и словами любви. На меня же присутствие Итамара действовало подавляюще, я задыхалась, и его взгляд жег меня огнем.

Однажды Апофис пришел один, и мне очень хотелось спросить его о том, где его работник, но гордость и стыд заставляли молчать.

На другой день скульптор снова пришел один. Беспокойство мое усилилось, я не находила себе места, и наконец Аснат, словно угадав мои тайные мысли, спросила, почему нет Итамара.

– Он болен, – отвечал Апофис.

– Кто-нибудь заботится о больном? – спросила я, сдерживая вздох.

– Он живет у своего зятя[7] Амрама, а его сестра Иохабед ухаживает за ним. Они люди бедные, но добры и любят его.

– Почему ты так близок с каким-то аму? – спросила я.

– В Танисе их столько, что нельзя не знать их. Кроме того, мы с Итамаром знакомы давно. Его талант к ваянию и кроткий нрав заставили меня полюбить его.

– Аснат, – сказала я, – прикажи передать корзину плодов и амфору лучшего вина Апофису – это для его друга на время его выздоровления.

С этого дня я ощутила какую-то внутреннюю пустоту: мне не хватало Итамара. Во сне я слышала задумчивый, мелодичный звук его голоса, а его прекрасное лицо и чудесные глаза завораживали меня. Тщетно я внушала себе, что он презренный ремесленник, сын презираемого племени. Как только моя слишком острая память воспроизводила эти образ и обольстительную улыбку, я забывала о его происхождении, низком общественном положении – все предрассудки исчезали, всякое рассуждение уступало место неодолимому желанию во что бы то ни стало повидаться с ним.

Я не могла больше обманывать себя: да, я питала безумную страсть к отверженному, нечистому. Между нами бездна!

Ярость и стыд мучили меня, я боялась самой себя. Уж не овладел ли мной какой-нибудь злой дух?

Я стала сторониться окружающих, мне казалось, что всякий мог прочесть страшную тайну по моему лицу.

Желая избавиться от мучений, я искала развлечений, посещала храмы, приносила дары и жертвы богам, часами стояла на коленях с горячей молитвой на устах, умоляя невидимых спасти меня от наваждения и прогнать из моего сердца даже мысль об аму.

Я начала замечать, что Аснат с тревогой поглядывает на меня, но говорить не смеет.

Как-то вечером мы остались вдвоем в саду на небольшой террасе, выходившей на Нил. Облокотившись о балюстраду, я смотрела на воду, погруженная в мрачные мысли. Солнце садилось, обливая своими красноватыми лучами блестящую поверхность реки и листву деревьев. Я повернула голову, чтобы сказать что-то Аснат, и снова заметила в ее глазах странное выражение.

– Что за привычка смотреть на меня так, словно ты следишь за мной, – проворчала я.

Вместо ответа Аснат упала к моим ногам и, схватив мои руки, покрыла их поцелуями и слезами.

– Термутис, так не может продолжаться. В твоей душе происходит что-то ужасное. Ты бледнеешь и худеешь, сон бежит от твоего изголовья, лицо горит, а руки холодны как лед. Я знаю, что недостойна твоего доверия, но я так люблю тебя и ценою жизни могла бы доказать мою признательность. Я знаю больше, чем ты думаешь, – не без причины я удалила твоих прислужниц и сама охраняю твой сон. Во сне уста изменяют тебе, выдают то, о чем тревожится твое сердце, и ты неоднократно звала Итамара. О Термутис, прими мои помощь и любовь, чтобы сохранить это имя в тайне, чтобы оно не стало твоим позором и гибелью для несчастного.

Я была уничтожена. Всё прыгало в потемневших глазах: во сне я выдала себя. Если бы мои речи, произносимые во сне, подслушивал кто-нибудь другой, а не верная Аснат – о, тогда смерть была бы для меня счастьем.

Я обняла подругу детства за шею, прижала свое лицо к ее щеке и оросила ее слезами. Я испытывала адские муки, и никто не мог меня утешить, ибо происхождение моего любимого считалось презренным для египтян, я должна была забыть Итамара или презирать себя.

Когда первое волнение улеглось, мы с подругой разговорились.

Аснат поклялась молчать, так что теперь у меня была поверенная и я могла рассказывать ей о чувстве, поглощавшем всё мое существо.

Несколько дней прошли сравнительно покойно, а я всеми способами старалась оставаться наедине с подругой. Ложась спать, я отпускала своих женщин, и мы с Аснат беседовали часами.

Однажды ночью мы сидели у открытого окна, вдыхая аромат, доносившийся из сада. Во дворце всё спало, и только перекличка часовых нарушала тишину, как вдруг под моими окнами раздался шорох и на колени к Аснат упал камешек с привязанным к нему клочком папируса. Она жадно схватила папирус и при свете луны прочла его.

– Это послание Апофиса, – вымолвила она, краснея. – Его принес выздоровевший Итамар. Он же доставит и мой ответ: если позволишь, напишу его на твоих табличках.

Я кивнула в знак согласия. Сердце билось так сильно, что рвалось из груди: там, внизу, в нескольких шагах от окна был Итамар. Мне хотелось побеседовать с ним, расспросить о здоровье, это было так естественно и для меня вполне пристойно.

Когда Аснат вернулась с табличками, я объявила о своем желании, и она не стала возражать, но, опасаясь, как бы под окнами не увидели мужчину, высунулась из окна и приказала Итамару пройти в крытую беседку. Затем подруга, подав руку, помогла мне сойти в сад. Ноги мои дрожали, хоть я не опасалась, что нас заметят. Если бы даже какой-нибудь часовой увидел меня гуляющей с подругой, то это не удивило бы его: мы часто наслаждались ночной свежестью, предпочитая отдыхать во время утомительного дневного зноя.

Мы уже подходили к беседке из акаций, когда Аснат припомнила, что оставила на столе какую-то вещь, которую хотела отослать Апофису. Извинившись, она быстро вернулась во дворец.

В первый раз я очутилась наедине с Итамаром, который, весь освещенный луной, стоял в нескольких шагах от меня, опершись о спинку каменной скамьи. Он похудел, прекрасное лицо омрачилось какой-то печалью. Мной овладело горячее желание утешить этого юношу. Я сделала несколько шагов к скамье и произнесла:

– Итамар, что с тобой?

При звуке моего голоса он вздрогнул, устремил на меня смущенный взор и упал к моим ногам.

– Солнце сияет слишком высоко, – пробормотал он. – Лучи его не могут дойти и прогнать туман, омрачающий душу бедного и нечистого, но тебя, светлая дочь фараона, да благословят и сохранят боги. Да осыплют они тебя всеми благами за слова сострадания, с которыми ты с высоты трона обращаешься к человеку более ничтожному, чем прах, попираемый твоей стопой.

Он на коленях подполз ко мне и, схватив край моей одежды, прижал его к своим губам.

– О царевна, я охотно отдам жизнь в уплату за то, что посмел дотронуться до тебя.

Трудно описать, что я почувствовала.

О любви не было сказано ни слова, но интонация говорила больше, чем слова. Тихий, дрожавший от сдерживаемой страсти голос опьянял меня. Глаза, блестевшие из-за опасения вызвать мой гнев и из-за душевного волнения, очаровали меня.

Невольно я положила руку юноше на голову, и пальцы мои погрузились в густые шелковистые кудри. При этом прикосновении я задрожала и, забывая осторожность и предрассудки, произнесла прерывавшимся от слез голосом:

– Ты страдаешь не один, Итамар, да послужит тебе это утешением. Я лью слезы, потому что происхождение твое – бездна между тобой и дочерью фараона.

При этих словах Итамар вскочил на ноги, схватив обе мои руки, склонился ко мне, жадно читая в моих глазах то, что я не в силах была скрывать. Он привлек меня в свои объятия, его пылающие уста слились с моими, шепча:

– Термутис…

Час спустя, возвращаясь в свои комнаты, я чувствовала себя оглушенной. Аснат, бледная и встревоженная, помогла мне лечь, но я не могла уснуть, опьянев от счастья, и в то же время ощущала себя угнетенной.

Что сказали бы Рамзес и жрецы, если бы узнали правду? Но я гнала эту мысль подальше от себя.

Прошло несколько недель. Под присмотром верной Аснат я несколько раз виделась с Итамаром и трепетала от одной мысли, что мы расстанемся навсегда. А между тем неизбежная разлука приближалась, двор готовился к возвращению в Фивы[8].

В ослеплении страсти я вздумала принять Итамара в число своих служителей, чтобы увезти с собой, но в ночь, когда мы должны были всё решить окончательно, он не пришел на свидание. Вместо него явился Апофис.

– Я всё знаю, царевна, – сказал он в виде извинения. – И пришел умолять вас на коленях прекратить отношения с моим другом, ибо мы все рискуем головой. Мне кажется, за вами уже следят.

Он восстал против моего намерения увезти возлюбленного, уверяя, что у самого Итамара хватит ума отказаться, и я вынуждена была уступить, поставив единственным условием еще одно свидание, чтобы проститься.

Между тем Шенефрес после сурового отказа держался от меня на почтительном расстоянии, но однажды на пиру я уловила его взгляд, полный клокочущей ненависти и насмешки, а от прежнего почтения не осталось и следа.

Он знал? Но откуда ему было знать?.. Нет, это казалось невозможно!.. Очевидно, моя нечистая совесть всюду заставляла меня видеть призраков.

Накануне отъезда я увиделась с Итамаром. С печалью и слезами мне пришлось вырваться из его объятий, а он в последний раз прижал мою руку к губам и исчез.

Мрачной и унылой возвращалась я в Фивы, но, чтобы рассеять подозрения, вела привычный образ жизни, не пропуская никаких придворных увеселений. В то же время я сделала открытие, которое едва не лишило меня рассудка…

Я не смогла рассказать об этом даже верной подруге: холодный пот выступал при одной мысли о том, что меня ожидало. Только чувство самосохранения заставляло меня молчать, и я скрывала тайну, заставляя себя казаться веселой и не жалея румян для побледневшего лица.

Как-то вечером, когда я отпустила свою свиту, Аснат, оставшаяся со мной наедине, старалась развлечь меня болтовней, как вдруг сказала:

– Знаешь, брат шепнул, что сегодня за обедом Рамзес говорил о тебе. Фараону кажется, что тебя сглазили, поэтому он приказал великому жрецу храма Амона[9] прислать врача, который принесет амулеты[10]. И вправду, Термутис, ты плохо выглядишь. Знаю, что тебя мучит любовь к еврею, но ты сама знаешь, что должна о нем забыть.

Я ничего не ответила: казалось, что сердце разорвется от страха. Завтра придет жрец и врач, посланный Рамзесом, и правда, лишившая меня покоя, будет открыта. Вид мой был так ужасен, что Аснат, взглянув на меня, воскликнула:

– Термутис, что с тобой?

Я привлекла ее к себе и открыла все…

Бледная как смерть, Аснат закрыла лицо руками.

– Мы все погибли, – прошептала она. – Что ты сделала, Термутис! А Итамар, как он посмел!..

– Оставь его, я одна виновата, – ответила я, закрывая ей рот.

Мы провели ужасную ночь, и только под утро усталость заставила нас погрузиться в тяжелый и глубокий сон.

Проснувшись, я приказала себя одеть, нарумянилась и уселась на небольшой террасе, украшенной цветами. Воздух был свеж, но от страха перед тем, что должно было произойти, всё мое тело горело. Я отпустила всех, кроме нескольких женщин, которые овевали меня опахалами, и ждала жреца. Аснат занималась рукоделием, но ужас сковывал ее уста и заставлял дрожать руки.

Жуткие мысли прервал придворный, явившийся доложить, что со мной желает поговорить Суанро, врач храма Амона.

Когда жрец приблизился и сел рядом, у меня в глазах потемнело. Я неоднократно видела Суанро, не обращая на него особого внимания, но в эту страшную минуту черты его лица врезались в мое трепетавшее сознание.

То был еще не старый человек, чье прекрасное, спокойное лицо выражало искреннюю доброту. Его глубокие глаза, казалось, читали в сердце человека, как в раскрытой книге. Не спуская с меня глаз, он начал расспрашивать, затем положил руку на мою грудь, слушая биение сердца. Не знаю, что и как я отвечала: я видела глубокую морщину, обозначившуюся на лбу ученого жреца и целителя… Аснат казалась превращенной в соляной столп. Наконец врач встал и, скрестив руки на груди, произнес:

– Уходите все. Я должен произнести заклинание против злых духов, расстроивших здоровье царевны.

Несмотря на опасения, я неожиданно почувствовала облегчение, когда мы остались одни.

– Несчастная дочь царей! – произнес он. – Признайся во всем врачу и жрецу, которому ты можешь доверять, ибо он посредник между тобою и богами.

Невольно я опустилась на колени и с немой мольбой воздела к нему руки. Мое горло судорожно сжалось, и я едва пролепетала:

– Пощади.

– Несчастная, какой пощады ты просишь?

– Молчания, – отвечала я и залилась слезами.

Суанро поднял меня, усадил на место и сказал:

– Ты просишь многого, но если будешь мне доверять, то я исполню твою просьбу, потому что твои слезы и глубокое раскаяние трогают меня. Термутис, признайся во всем без утайки, ибо я должен знать, кто виновник твоего позора, и клянусь величайшим из богов, которому служу, что буду молчать.

Мое признание должно было привести жреца в ужас: я нарушила все правила нашей веры и осквернила свою честь прикосновением к нечистому.

– Открой свою тайну, дочь моя, – говорил Суанро. – Не бойся ничего.

С подавленным рыданием я снова упала на колени:

– О, произнести имя виновника я могу лишь лежа во прахе перед представителем богов.

Суанро наклонился ко мне, и дрожавшие уста мои решились рассказать о том, что произошло.

Жрец вскочил с места и схватился за голову.

– Да, – сказал он, глядя на меня с отвращением. – Боги лишили тебя благодати, несчастная, злой дух овладел твоей душой и помутил разум.

– Ты прав, – отвечала я. – Слепую любовь к нечистому человеку внушил мне злой дух, хотя я боролась против чувства, хотела забыть его, молилась и приносила в храмах жертвы. Но бессмертные отвернулись от меня. Я знаю, что виновна, заслужила страдания и сорок два подземных судьи[11] приговорят мою душу к тяжкому наказанию во искупление греха. Так скажи мне, жрец Амона, может ли самоубийство искупить преступление? Сегодня же я прекращу оскверненное существование, жизнь моя погибла, всё мне противно…

Судорожные рыдания помешали мне продолжать. Жрец усадил меня на место и, положив руку на мою голову, прочитал молитву, прося для меня прощения богов и их покровительства. Затем он мягко произнес:

– Успокойся, Термутис, я сделаю всё, чтобы спасти тебя, но и ты не проговорись, что я знал истину. Теперь отдохни. Я пойду к Рамзесу, чтобы доложить, как собираюсь провести лечение, а затем пришлю тебе амулет, который даст силы против очаровавшего тебя злого духа.

С благодарностью я схватила руку великодушного врача и прижала к губам.

Вечером Суанро снова пришел и сообщил, что всё устроилось. Фараон, узнав, что на меня напал злой дух, согласился исполнить все требования жреца: я должна была покинуть Фивы и в сопровождении избранной свиты отправиться в Танис, где мне предстояло жить в уединении, пока молитвы и лечение не возвратят мне здоровье. Суанро обещал поддерживать меня, но я в свою очередь должна была обещать никогда не видеться с Итамаром.

Итак, я уехала в сопровождении Аснат, а также моей старой кормилицы, знавшей мою тайну, и нескольких верных служанок и служителей.

Мы поселились в танисском дворце. Я вела спокойную уединенную жизнь, не видела Итамара и думала о нем как о погубившем меня злом духе, но меня удручала мысль о том, что станется с ребенком, который должен был скоро родиться.

Я часто говорила об этом с Аснат, и однажды она мне сказала:

– Я видела Итамара и Апофиса, и вот что еврей просил передать тебе. Его сестра Иохабед тоже ждет ребенка. Она согласилась объявить, что родила двух близнецов, и воспитывать ребенка, которого ты не можешь оставить при себе, как собственное дитя.

Эта новость меня порадовала: маленькое создание будет воспитано отцом. Что же касается материального благополучия, то об этом я смогу позаботиться.

Я должна упомянуть еще об одном факте, о котором узнала лишь впоследствии. Именно в то время, когда я находилась в Танисе в ожидании родов, старый гелиопольский[12] жрец, знаменитый своими предсказаниями, возвестил:

– Вскоре от отца-еврея родится ребенок мужского пола, который, достигнув зрелых лет, принесет несчастье всей стране. По его вине осквернится священный Нил, страна будет разорена и усеется трупами, все первенцы египтян погибнут, а гробница фараона, который после Рамзеса будет носить венец Верхнего и Нижнего Египта, навеки останется пустой, ибо только рабам будет известно, где погребено тело царя.

Мой брат Рамзес, на которого это предсказание произвело сильнейшее впечатление, созвал тайный совет для обсуждения мер, которые предотвратят страшные бедствия.

Было решено скрыть это предсказание от народа, который, будучи боязливым и суеверным, мог взбунтоваться, что привело бы к кровавой междоусобной войне. Также под предлогом, что евреев стало слишком много, было решено в течение года истреблять всех новорожденных мальчиков.

Живя в Танисе, я ничего этого не знала, никого не видела и никуда не выходила. Только гуляла в садах или каталась в лодке по ночному Нилу.

Очень скоро я должна была родить и со дня на день ждала прибытия Суанро, как вдруг заметила, что Аснат находится в странном волнении.

Я стала ее расспрашивать, и сперва она отказывалась говорить, но после моего приказа призналась, что опасается неизвестного врага, ибо Итамар уже дважды едва спасся от руки убийцы. Апофис и родственники умоляли его покинуть Танис, но он говорил, что не дорожит собственной жизнью и не покинет город в минуту рождения ребенка, который подвергнется страшной опасности, если окажется мальчиком. Также Аснат пришлось сообщить мне о жестоком указании Рамзеса, уже приводившемся в исполнение.

Все эти вести напугали и расстроили меня. Я не хотела, чтобы Итамар умер. Он околдовал меня: я боялась его, но любила всей душой. Я послала к нему Аснат с приказанием скрыться, но это ни к чему не привело.