Фараон Мернефта

– Передай Термутис, – ответил он, – что я остаюсь, и если умру ради царевны, то буду счастлив.

Мое сердце сильно забилось.

– Остается одно лишь средство, – решила я, – мне самой нужно поговорить с ним, меня он послушает.

Аснат пыталась остановить меня, но я не сдавалась. Мне хотелось во что бы то ни стало повидаться с Итамаром, и, посвятив в тайну свою кормилицу, я начала обдумывать план действий.

* * *

Ночью я выразила желание прогуляться по Нилу, и это стало предлогом покинуть дворец. Мы с Аснат и кормилицей сели в лодку, управляемую четырьмя верными гребцами, и направились к кварталу, где жили те люди, кто не принадлежал к числу египтян, в том числе евреи.

Лодка причалила к роще диких смоковниц, и мы быстро двинулись к жилищу Иохабед.

Аснат остановилась у бедной, обнесенной забором хижины, и постучалась в калитку. Из хижины доносились чьи-то стоны.

Предчувствуя недоброе, я сама открыла калитку. Зрелище, представившееся моим глазам, лишило меня рассудка: среди бедно обставленной, слабо освещенной комнаты в луже крови лежал Итамар и уже не дышал, а в грудь его по самую рукоятку был воткнут нож. Две женщины и мужчина растерянно бегали вокруг трупа.

Забыв всё, я бросилась вперед. Покрывало свалилось с моей головы, позволяя всем видеть мое лицо и богатые одежды, а я опустилась на колени возле тела Итамара. Оно уже было холодным, я наклонилась над ним, и всё закружилось перед глазами. Как в тумане я видела евреек, указывавших на меня пальцами и о чем-то жарко шептавших, а затем потеряла сознание…

Придя в себя, я обнаружила, что всё еще нахожусь в хижине Итамара, а спустя еще несколько минут родила сына.

Бледные и дрожащие от страха кормилица и Аснат едва дали мне поцеловать новорожденного: кормилица, женщина сильная, взяла меня на руки и вынесла на улицу.

Вскоре я лежала в своей лодке, разбитая душевно и телесно. Гребцы направились ко дворцу.

– Всемогущие боги, – прошептала я, – сколько времени мы провели там?

– Около трех часов, – отвечала Аснат, нежно целуя мою руку. – Успокойся, Термутис, теперь всё будет хорошо, никто не заподозрит, что ты разрешилась от бремени. Сама Хатор внушила тебе мысль об этой поездке.

– Ребенка убьют так же, как убили его отца, – прошептала я с горечью.

– Гляди, – сказала Аснат, восторженно простирая обе руки к сиявшему светилу. – Ра[13] выходит из тьмы и божественными лучами освещает твое возвращение во дворец. Это счастливое знамение для тебя и для невинного малютки, которого хорошенько спрячут.

Через полчаса лодка причалила к каменной лестнице, к верхним ступеням которой примыкала аллея, ведшая в мои покои.

На самой верхней ступени я заметила человека в сиявшей белизной одежде жрецов. Это был мой врач и спаситель – Суанро, явившийся согласно обещанию, чтобы помочь скрыть страшную тайну. Он пошел навстречу и пожал мне руку.

Я была так слаба, что мои люди вынуждены были отнести меня в комнату, где Аснат и кормилица с помощью врача уложили меня и окончательно привели в чувство. Врач приготовил питье, которое чудесным образом меня подкрепило, а когда я немного оправилась, он приказал оставить нас одних.

– Дочь моя, – произнес Суанро, усаживаясь возле кровати, – я вижу, что самое трудное позади. Но где ребенок?

Когда я рассказала ему всё, он кивнул.

– С радостью вижу, дочь моя, что боги сжалились и чудесным образом избавили тебя от опасности. Ребенок находится там, где ему следует быть, а околдовавший тебя человек предан заслуженной смерти, ибо осмелился осквернить дочь фараона. Теперь тебя будет легко вылечить. Отдыхай и продолжай принимать это питье, оно даст тебе силу скрыть истину от твоих приближенных, чтобы не возбудить подозрений.

Я поблагодарила его и, приказав Аснат подать мне ларец, наполненный драгоценностями, сказала:

– У тебя есть восьмилетняя дочь, Суанро. Да воздадут тебе боги за то добро, которое ты мне сделал, в ней. Когда ты выберешь ей достойного ее мужа, прибавь к приданому вот это на память о бедной Термутис.

Оставшись одна, я заснула, а после этого целительного сна приказала Аснат одеть меня и перенести на плоскую кровлю. Я хотела, чтобы меня видели.

Именно тогда мне доложили, что Шенефрес, прибывший из Фив с поручением от фараона, просит принять его. В такую минуту вид этого человека был мне вдвойне ненавистен, но он явился от имени Рамзеса, и я не могла отказать.

После обычных приветствий он сказал:

– Царевна, прикажи свите отойти, ибо то, что мне доверено передать тебе от имени фараона, не должен слышать никто, кроме тебя.

Силясь сохранить равнодушный вид, я сделала моим людям знак удалиться, но сердце мое забилось, как птица в силке. Мне казалось, что этот человек, пристально глядевший своими бездонными черными глазами, знал мою тайну.

– Говори, – сказала я, – что ты должен мне передать.

Он приблизился и, с насмешкой взглянув на меня, произнес глухим голосом:

– Я явился, чтобы повторить просьбу, которую ты очень сурово отвергла. Согласен, что Шенефрес, египетский сановник, недостоин дочери фараона, но будет ли дерзостью с его стороны, если он пожелает жениться на вдове Итамара?

Я глухо вскрикнула: негодяй знал всё! Кто же ему рассказал?

Вдруг мой помутившийся взор остановился на его поясе: недоставало кинжала с резной рукояткой, и черноватые пятна виднелись на его богатой одежде.

С быстротою молнии я вспомнила, как жутко выглядел труп Итамара с ножом в груди. Несмотря на слабость, я поднялась с подушек, трепеща от гнева.

– Это ты убил его! – воскликнула я дрожащим голосом. – Уйди и никогда больше не показывайся мне на глаза. Скорее я выберу смерть, чем горькую участь принадлежать тебе.

Я была вне себя, но Шенефрес не шевельнулся. Вперив в меня надменный взгляд, он вынул из-за пояса папирус и подал мне. У меня помутилось в глазах, когда я прочла следующие строки, написанные и подписанные Рамзесом:

«Недостойная дочь великого царя, не заслуживающая чести царского погребения, имя которой следует вычеркнуть из списков представителей царского рода и предать забвению! Знай, что я приказываю тебе принять в мужья благородного Шенефреса, который передаст тебе этот папирус, ибо моя неизменная воля положит конец позору, которым ты покрыла дом Рамзеса, а Шенефрес уважает, несмотря на твой позор, божественную кровь, текущую в твоих жилах».

Рамзесу было всё известно. Значит, Итамар убит по его приказанию? Будучи не в состоянии думать и отвечать, я уронила папирус, упавший на пол.

Шенефрес поднял царское письмо и, наклонясь ко мне, произнес:

– Термутис, да или нет?

После совершенного мной преступления я не посмела ослушаться Рамзеса.

– Да, – отвечала я, беспомощно склоняя голову. – Если фараон велит, то я буду твоей женой, Шенефрес.

Он схватил меня за руку.

– Забудь прошлое, отдай мне всё свое сердце, и я буду великодушным мужем.

Он прибавил несколько слов, которых я уже не поняла, потому что голова кружилась, огненные языки рокочущего пламени плясали перед моим меркнущим взором.

Смутное воспоминание: Шенефрес, стоя на коленях возле моего ложа, держал меня в объятиях, и нас окружили смущенные лица, а затем я лишилась сознания.

* * *

Я выздоравливала; Аснат и спасший меня добрый врач Суанро продолжали ухаживать за мной и постепенно сообщали мне новости. Двор снова находился в Танисе, и однажды, когда я лежала в бреду, Рамзес посетил меня. Молча посмотрев, мой брат вышел со вздохом и больше не приходил, но часто осведомлялся о моем состоянии.

Я выздоровела скорее, чем того желала. Шенефрес ежедневно навещал меня. Он был сдержан, но я знала, что за этим кроется и что меня в итоге ожидает, а окончательно решиться всё должно было, когда я официально встречусь с братом.

Я еще не виделась с Рамзесом. Даже мысль о том, чтобы предстать перед ним, приводила меня в трепет. Наконец через одного из своих приближенных он дал мне знать, чтобы на следующий день я приготовилась его принять, ибо брат хотел объявить двору о моей помолвке с Шенефресом.

Утром я приказала нарядить себя с особой тщательностью. Мне хотелось быть прекрасной, как богиня, и своим видом смягчить сердце Рамзеса. Я знала, что он впечатлителен и наверняка не сможет считать греховной свою сестру, если она своим видом подобна богине. Вот почему я надела пурпурное, богато вышитое платье, самые дорогие из моих драгоценностей и клафт[14], украшенный царскими знаками.

Когда одна из моих женщин поднесла мне металлическое зеркало[15], я без лукавства могла признать, что была на редкость красива, а душевное волнение, заставлявшее гореть ярким румянцем мои щеки и придававшее блеск глазам, увеличивало мою прелесть.

Мне доложили, что посланные от Шенефреса просят принять их. Я изъявила согласие, и один из моих офицеров впустил старого дворецкого моего жениха и нескольких рабов, несших корзины и ящики, полные тканей, драгоценностей и других подарков. Старик пал ниц, умоляя принять эти вещи, присланные его господином.

Приближалось время прихода царя. Я отправилась в приемный зал, где заняла сиденье из слоновой кости, стоящее на возвышении рядом с золотым троном Рамзеса. Шенефрес, ожидавший в зале, приветствовал меня и проводил до моего места.

Появился церемониймейстер, объявивший, что фараон, радуясь моему выздоровлению, объявленному жрецами окончательным, шлет подарки и сам скоро явится.

Началось величественное шествие придворных и невольников, несших подарки: корзины, наполненные дорогими тканями, шкатулки с благовониями и драгоценностями, золотые и серебряные чаши и блюда, редкие растения с сочными плодами, заморских птиц с блестящими перьями, прикованных золотыми цепочками к цветущим веткам.

При виде столь щедрых даров я испытала надежду, что первый гнев царя прошел. Но мое сердце замирало при мысли о том, как все-таки обойдется со мной мой величественный брат. Быть может, вместо прежней привязанности взгляд фараона выразит отвращение и презрение?

Шенефрес, не спускавший с меня глаз, видимо, понял мои опасения и, наклонясь, прошептал:

– Кажется, боги смягчили сердце Рамзеса и остудили гнев, поэтому надейся на его доброту, беспредельную, как и милость Озириса.

Послышался лязг оружия: гвардейские офицеры, сопровождавшие царя, выстраивались в галерее, и я заметила между колоннами высокую фигуру брата, приближавшегося в сопровождении жрецов, веероносцев и огромной, повсюду сопровождавшей его свиты. Трепеща, я вышла к нему навстречу.

Лицо царя было строго, глаза сурово глядели из-под нахмуренных бровей. Когда он приблизился, я хотела произнести несколько приветственных слов, но губы не повиновались мне. Я опустилась на колени и прижала к губам его руку.

Все думали, что таким образом я выражала благодарность за великолепные дары, но Рамзес понял мою немую мольбу о прощении. Чело его прояснилось, он нагнулся, поцеловал меня в лоб, отвел к моему месту и сам сел на трон.

Я чувствовала, что он смотрит на меня, но, пылая от стыда, не смела поднять глаз и почувствовала облегчение, когда Рамзес добродушно сказал:

– Я счастлив, Термутис, что вижу тебя излечившейся от страшной болезни, которая в течение стольких месяцев лишала нас твоего общества. Постараемся дарами и жертвоприношениями доказать бессмертным твою благодарность.

Сопровождавшие фараона жрецы, среди которых был и мой спаситель, благословив меня, поднесли драгоценные амулеты, которые должны были навсегда оградить меня от дурного глаза.

Затем Рамзес объявил всему собранию, что, ценя верность Шенефреса и оказанные им услуги стране и царю, отдает меня ему в жены. Он приказал Шенефресу подойти, вложил мою руку в его, отдал ему перстень с собственного пальца и великолепное ожерелье.

* * *

Я обхожу молчанием нашу свадьбу, отпразднованную несколько дней спустя, потому что это торжество, для многих женщин являющееся счастьем, для меня было печальным событием: сердце мое было преисполнено воспоминаниями об Итамаре.

Шенефрес чувствовал, что я не люблю его. Он шпионил даже за моими мыслями. Хоть перед людьми мой муж и оказывал мне уважение как женщине царской крови, зато наедине не стеснялся: в горьких и оскорбительных выражениях упрекал за равнодушие к нему и за постыдную любовь к недостойному.

Иногда эти припадки ревности к умершему бывали для меня очень тягостны, но я всё выносила безропотно, сознавая себя виновной, и не смела жаловаться Рамзесу, так как он мог ответить мне, что муж вправе требовать любви и благодарности.

Признаюсь, я с большей радостью и готовностью подчинялась бы желаниям Шенефреса, если бы не терзалась страшными опасениями за участь своего ребенка. Истребление еврейских детей, начавшееся из-за страшного предсказания, продолжалось, и я боялась узнать о гибели сына.

Однажды Аснат сообщила, что получила известие от Иохабед о том, что ей невозможно скрывать малютку, чудесным образом спасшегося от всех опасностей. Я провела бессонную ночь, но страхи материнского сердца помогли мне придумать план, имевший шансы на успех.

Я приказала передать Иохабед, чтобы она положила ребенка в хорошо просмоленную корзину и чтобы оставила ее в тростнике в том месте, где я купалась с моими прислужницами. Пусть все подумают, будто Нил случайно занес туда плавучую колыбель, которой отчаявшаяся мать доверила свое сокровище.

Я рассчитывала, что одна из моих служанок заметит корзину и, найдя в ней ребенка, покажет мне. Тогда никто не помешает мне воспользоваться царской прерогативой и даровать жизнь одному из бедных созданий, осужденных на смерть царским указом.

Конечно, я не могла сразу оставить ребенка при себе, чтобы не возбудить подозрение в Шенефресе, интересовавшемся, что сталось с сыном Итамара, хоть я и уверила мужа, что малыш умер при рождении. Вот почему я хотела снова поручить ребенка Иохабед, чтобы она воспитывала его до того времени, когда я буду в состоянии открыто покровительствовать ему.

Мне предстояло увидеть дитя любви, которое я не видела со дня его рождения, потому что Шенефрес тщательно следил за мной: случайное свидание или прогулка в еврейский квартал могли возбудить подозрения.

* * *

В назначенное утро, пока прислужницы, спустившись к берегу по каменной лестнице, расстилали ковры около маленькой бело-голубой полосатой палатки, я остановилась на верхней ступеньке, жадно всматриваясь в тростник и в воды Нила, сверкавшего на солнце как зеркало.

Вздох благодарности вырвался из моей груди и вознесся к бессмертным: не было ни малейшей волны, которая могла бы опрокинуть ненадежную корзинку, колыбель моего сына.

В эту минуту одна из женщин воскликнула:

– Смотрите, в тростнике корзинка. Ее, вероятно, потеряли.

У меня подкашивались ноги. Поняв это, Аснат сошла вниз и велела одной из прислужниц:

– Зета, достань корзинку, хочется взглянуть, что в ней…

Молодая девушка, к которой обратилась Аснат, немедленно бросилась в воду.

– О, госпожа, – воскликнула она, – тут лежит ребеночек, прехорошенький, как ангелочек.

Зета вернулась к лестнице, по которой я медленно спускалась, и подала корзину моей подруге.

– Какой прелестный ребенок! – воскликнула та. – Взгляни, Термутис. Кто бы мог покинуть бедное создание, предоставив его воле богов и волн?

Я увидела лежавшее на дне корзины крохотное существо, завернутое в белые пеленки. Его большие черные глазки были раскрыты, а по щекам катились крупные слезы.

– Это, без сомнения, еврейский ребенок, – сказала я, – должно быть, его бедная мать, не надеясь спасти малыша от слуг фараона, отправила его в воды Нила. Она предпочла, чтобы он умер вдали от нее или чтобы какая-нибудь сострадательная душа приняла несчастного малютку. Боги принесли его ко мне, я спасу его.

Я положила руку на грудь ребенка в знак моего покровительства.

Увы, я и не подозревала, что бившееся под моими пальцами сердечко со временем преисполнится гордостью и честолюбием, а также ненавистью по отношению к роду фараонов. Неумолимая судьба заставляла меня спасать именно того, кому суждено было навлечь все предсказанные беды на мою родину и мое семейство. Но, к счастью, будущее скрыто от смертных, и в ту минуту я ощущала только радость и любовь.

Я приказала отнести ребенка в палатку и добавила:

– Надо отыскать какую-нибудь еврейку, которая возьмется кормить малютку. Я позабочусь, чтобы ее не беспокоили. Зета, иди на дорогу и приведи ко мне первую встречную.

Она вернулась в сопровождении девочки лет одиннадцати или двенадцати, прелестное личико которой живо напомнило мне Итамара.

– Это Мириам, дочь Иохабед, – шепнула мне Аснат, а девочка пала передо мной ниц.

– Встань, дитя, – со всей возможной добротой произнесла я. – Не знаешь ли ты кого-нибудь, кто возьмется ухаживать за ребенком, отправленным плавать по Нилу женщиной из твоего народа? Боги принесли ребенка ко мне, чтобы я спасла его. Я оплачу уход за малышом и буду покровительствовать этому ребенку впоследствии.

Девочка пролепетала, что приведет мать, недавно потерявшую младенца, которая с радостью послужит мне.

– Приведи ее сюда сейчас же, пока я не вернулась во дворец.

Мириам убежала, а я, выкупавшись, легла в палатке и приказала подать ребенка, который заплакал.

Я ласкала и целовала младенца; он успокоился. Я рассматривала его: действительно, ребенок был редкой красоты и как две капли воды похож на отца. Я не могла им налюбоваться, равно как и мои прислужницы, толпившиеся около меня и не подозревавшие, как сильно я интересовалась его судьбой. Они думали, что только его красота смягчила мое сердце.

Я с нежностью прижимала ребенка к своей груди, когда вдруг появилась бледная и трепещущая Иохабед. Она пала ниц и поцеловала землю, я приказала сестре Итамара встать.

– Ничего не бойся, добрая женщина, я желаю тебе добра. Возле того места, где я обычно купаюсь, мои женщины нашли корзину, в которой был этот ребенок. Кажется, он принадлежит к вашему народу. Он недаром приплыл по священным водам Нила, словно прося моего покровительства. Я заменю ему родителей. Корми и воспитай его, тогда ты получишь от меня щедрую плату за твои заботы о нем.

Сняв с себя амулет на золотой цепочке, я надела его на шею ребенка, а затем завернула малютку в дорогой платок и вынесла из палатки на солнце.

– Назову его Мезу – сын воды, – сказала я, целуя малыша, и, подняв его повыше к солнцу, прибавила: – Ра, о могучий бог, пославший мне это дитя, сохрани и защити его. Женщина, возьми ребенка и регулярно присылай мне вести о нем. Скоро я покину Танис, но когда я буду в Фивах, то принеси его во дворец и получишь вознаграждение.

Иохабед припала к моим ногам и, забрав ребенка, скрылась.

* * *

Мне казалось, что с моей души свалилась огромная тяжесть: я обеспечила жизнь моему ребенку и могла покровительствовать ему в будущем. А при встрече с Итамаром в царстве теней, где все люди равны между собою, мне не за что было бы краснеть перед ним.

Однако я очень опасалась чем-либо выдать свое счастье, поэтому притворилась утомленной и печальной. Я ужасно боялась, как бы Шенефрес, вечно подозревавший меня и отслеживающий каждое мое действие, не узнал истину. Однако всё обошлось, и дело решилось намного проще, чем я ожидала. Шенефрес не выразил даже малейшего неудовольствия по поводу усыновления ребенка, и я имела возможность видеть малютку, которого Иохабед иногда приносила ко мне. Она объявила, что это ее собственный ребенок и что она сама пустила его на воды Нила. Таким образом, на меня не могло пасть подозрение, а когда Мезу исполнилось четыре года, я взяла его на воспитание в свой дворец.

Волнуясь, я показала его Рамзесу, но миловидное лицо и ум мальчика – ум, даже слишком острый и ясный для такого малого возраста, – понравились царю. Фараон стал оказывать ребенку внимание, часто разговаривал с Мезу, получая всегда верные и даже поразительные ответы.

Благородный жрец и врач Суанро, оставшийся моим другом, воспользовался этим добрым знаком благоволения, чтобы сообщить фараону всю правду и убедить царя, что мальчику, в жилах которого течет кровь Рамзессидов, следует дать подобающее воспитание. Итамар поплатился жизнью за преступную дерзость, но я, мать этого ребенка, была дочерью фараона.

Рамзес спокойно выслушал объяснение и с тех пор открыто покровительствовал Мезу, который перестал быть всего лишь хорошенькой игрушкой в моем доме.

Сначала его включили в число детей, составлявших общество царских сыновей, а затем, по повелению фараона, он был определен в знаменитую школу дома Сети[16], где воспитывались самые образованные и благородные люди Египта.

В злобном сердце Шенефреса проснулось смутное подозрение, вызванное моей нежностью и необычайным сходством Мезу с Итамаром. Мой страшный муж с затаенною ненавистью следил за мальчиком, но доказательств не было, а открытое покровительство царя не позволяло Шенефресу что-либо предпринять. И всё же за материнское счастье я поплатилась множеством тяжелых и утомительных домашних скандалов.

* * *

Прошли годы, ребенок стал юношей, и жрецы дома Сети рассыпались в похвалах его редким способностям, прилежанию, мужеству и ловкости. Ему недоставало только дара слова, и главным орудием его красноречия было перо.

Его любовь и благодарность ко мне были трогательны, и все печальные мысли разлетались, когда он усаживался возле меня, с блестящими глазами и пылающим лицом рассказывал о своих успехах, занятиях и обо всех событиях своей ученической жизни.

Иногда казалось, что я вижу Итамара: рост, черты лица, движения были у сына те же, что и у отца. Но выражение глаз было иное: в добром и нежном взгляде его отца не было гордости, упорства, бурных страстей, сверкавших в пламенных глазах Мезу.

Однажды он сообщил, что старый жрец, учивший его науке звезд и светил, составил для него личный гороскоп, который сулит славное будущее. «Ты населишь пустыню, – возвестил ему предсказатель. – Под жгучими лучами Ра ты принесешь тысячи жертв богу и умрешь на такой высоте, что только один будешь столь близок к облакам».

Радуясь блестящему будущему своего сына, я гладила Мезу по голове, погружала пальцы в его черные шелковистые кудри и благодарила богов за покровительство.

Так прошло еще некоторое время. С окончанием образования Мезу получил прекрасную должность при дворе, но удача выскочки возбудила зависть и тайный ропот египетских вельмож, жадно искавших случая очернить моего сына перед Рамзесом. Мелкие дрязги ожесточили характер Мезу: веселый и деятельный юноша стал мрачен, задумчив и необщителен.

Мечтой моей жизни стало женить его на молодой знатной египтянке и этим союзом уничтожить предрассудки, вредившие карьере. Красивый, умный и высокопоставленный молодой человек, которому я покровительствовала как сыну, не встретил бы отказа, но, к моему изумлению, Мезу выразил отвращение к браку и умолял оставить мысль о женитьбе.

Он начал глубоко сочувствовать несчастному народу, из которого происходил. Он постоянно навещал своих мнимых родителей, Амрама и Иохабед, привез с собой в Фивы их сына Аарона, которого считал своим братом. Мезу часами разговаривал с этим хитрым и сметливым юношей, учил его и заставлял рассказывать историю своего народа, а также все подробности о страданиях и унижениях.

* * *

Незаметно я постарела, а Мезу минуло тридцать лет. Мое здоровье стало очень слабо, и я чувствовала, что смерть приближается. У меня возникло навязчивое желание умереть там, где разыгралась главная драма моей жизни.

До моего отъезда в Танис придворные интриги снова стали причиной неприятностей для Мезу, и я умоляла Рамзеса дать ему место командующего армией, так как это назначение, надолго удаляя моего сына из Фив, дало бы возможность улечься всем неурядицам.

Моя просьба была исполнена, да и время было подходящее – готовился поход, кажется, против ливийцев.

Счастливая и спокойная, я прибыла в Танис в сопровождении Шенефреса, который, будучи в отчаянии из-за моего здоровья и боясь, что скоро потеряет меня навсегда, проявлял ко мне постоянную заботу. По-своему он любил меня, но, увы, его мнительная ревность с годами не ослабевала.

Несколько недель спустя после нашего приезда я лежала на плоской кровле своих покоев, с которой открывался вид на сады, и с наслаждением вдыхала свежий воздух. Лучи заходящего солнца золотили верхушки пальм, отбрасывая красноватые тени на темную зелень рощ и фантастически освещая полный воспоминаний сад.

Я погрузилась в грезы о былом. Вон там окруженное розовыми кустами окно, через которое послание Апофиса упало на колени Аснат, давно умершей. А под кудрявой листвой той рощи я увидела Итамара в нашу первую ночь. Я вспомнила, как любовалась им, освещенным луной, грустным и прекрасным молодым человеком. Сердце забилось при воспоминании о блаженном часе, лучшем в моей жизни, потому что, помня лишь о любви, я совершенно забыла все перенесенные страдания и не хотела знать о тех, которые нам еще предстояло пережить.