Фараон Мернефта

Мне доложили, что Мезу, прибыв из Фив, просит принять его. Я приказала немедленно впустить сына, так как вид этого дорогого мне лица всегда был бальзамом для моего сердца.

Когда все вышли, он уселся на подушку возле моего ложа и прижал мои руки к своим губам:

– У тебя страдальческий вид, а глаза обведены темными кругами. Дорогая матушка, найду ли я тебя в здравии, когда вернусь? Я останусь одиноким и покинутым без тебя. Кто будет любить меня так же, как ты?

Ныне живущие, думая о великом законодателе Мезу, представляют себе величественного строгого старца, бесстрастного исполнителя воли Бога Израиля, боровшегося с надменным фараоном и принесшего земле Египетской бедствия и неисчислимые жертвы.

Минувшие века сохранили для нас память лишь о великом пророке, который сумел сплотить народ и дать ему Закон, но столетия сгладили личность Мезу, который, будучи еще молодым, красивым и любящим, горько оплакивал потерю своей покровительницы.

Я ласково погладила его склоненную голову. Он выпрямился и, глядя на меня с отчаянием, прошептал:

– Что за странная тайна заключается в том, что ты, гордая царевна, так полюбила сына презренного народа? – Хоть Мезу и называл меня матушкой, но не знал, что я действительно его мать, а не просто добрая покровительница, которая воспитывает его с четырехлетнего возраста. Мой брат Рамзес, хоть и был посвящен в мою тайну, никогда не позволял, чтобы она стала достоянием всего двора.

Вот почему Мезу теперь вопрошал меня, и в эту минуту взгляд моего сына, обычно мрачный и суровый, остановился на мне с тем же кротким и ласковым выражением, каким всегда светились глаза Итамара.

Мое сердце смягчилось. Привлекая сына к себе, я прошептала в ответ:

– Ты узнаешь всё. Перед смертью я хочу открыть тебе тайну горестного прошлого, которое нас связывает, но сначала перенеси меня ближе к перилам, здесь я задыхаюсь.

Он поднял меня своими сильными руками и отнес на груду подушек, лежавших у самого края плоской кровли. Меж тем на меня напала такая слабость, что я, опустившись на подушки, долго не могла произнести ни слова. Мезу понял мой немой знак и никого не звал.

Скоро совсем стемнело. Луна залила всё своим серебристым светом, когда я собралась с силами и прошептала:

– Посмотри на сад, Мезу. Видишь мраморную скамью в беседке из акаций? Много лет тому назад возле скамьи стоял мужчина, такой же высокий и красивый, как ты, и, глядя на наш дворец, мечтал о жившей в нем женщине, как вдруг перед ним явилась та, которую он любил. Он упал к ее ногам и целовал ее одежду, а она, позабыв обо всем, кроме своей любви, отдалась ему. Этим человеком был твой отец, еврей Итамар, а женщиной – Термутис, дочь фараона.

Мезу слушал меня с напряженным вниманием.

– Ты – моя мать? И ты не покинула меня – недостойное дитя, пятно на твоем знатном имени? Где же мой отец? Ты, не покинувшая ребенка, не могла отвергнуть любимого человека. Скажи мне, где он. Если он бежал из страны, тогда я найду его и приведу к твоему смертному одру, чтобы ты взглянула на него в последний раз. Не бойся за свою тайну, я умею молчать.

– Возлюбленное мое дитя, – отвечала я, целуя сына в лоб, – совсем скоро мне станет возможно снова увидеть твоего отца там, где царит полное равенство, где все созданы Озирисом из одинаковых лучей его благости. Я без стыда смогу встретиться с душой Итамара, потому что оберегала тебя, любила и воспитывала. Тебя, дитя нашей любви, я оставляю в этом мире, богатого и сильного. Всё, что я могла дать тебе, кроме материнской любви, ты получил. Что же касается твоего отца, то он убит кинжалом: рука мстителя смыла в его крови честь фараона.

– А, – прошептал Мезу, бледнея, – значит, правда, что один из членов нашей семьи, имени которого никто никогда не произносит, умер насильственной смертью? И тот, чье имя изглажено, это мой отец? Умоляю тебя, мать и благодетельница, расскажи мне всё в эту торжественную минуту.

Он наклонился надо мною, и я тихим голосом всё рассказала.

– Ты родился возле трупа своего отца, – сказала я в заключение, – но если ты любишь меня, то никогда не станешь искать убийцу, который стал лишь орудием царской воли.

Я не хотела, чтобы мой сын убил Шенефреса, если бы случайно узнал истину, и заметила лихорадочное волнение, с которым Мезу меня слушал.

Вдруг он выпрямился во весь рост и поднял к небу сжатые кулаки.

– Я отомщу за тебя, услышь эту клятву, дух отца моего! Я разобью ярмо, гнетущее наш несчастный народ. Я буду бороться и дам евреям свободу. Пот от рабского труда перестанет течь с чела моих братьев, орошая землю рабства. Никто больше не покраснеет от стыда, пожимая им руку, и настанет время, когда все низко склонятся перед этим презираемым народом. Этот народ будет править миром! Такова окажется моя месть за перенесенные вами страдания, несчастные родители! Так сбудется предсказание о моем будущем! Я заселю пустыню, сплотив великий народ, и умру, высоко стоя над смертными на престоле Израиля, повелевая с мудростью и милосердием.

Я слушала его в волнении и страхе. Вдруг луч восходящего солнца озарил плоскую кровлю и осветил розовым ореолом бледное, прекрасное лицо Мезу и его возведенные к небу сверкающие глаза, в которых отражался океан чувств. Я вздрогнула. Неужели Ра, который приветствовал его рождение, услышал и освятил эту страшную клятву? Но размышлять об этом я не могла: слишком много волновалась в эту ночь и лишилась сознания.

Когда я очнулась, то увидела, что нахожусь в своей спальне, Шенефрес стоит в ногах моей кровати, а Мезу, прощаясь, поцеловал мою руку и вышел. Это была моя последняя встреча с сыном при моей жизни. С того дня я начала чахнуть и, не вставая с постели, с часу на час ждала своего освобождения.

* * *

Однажды вечером, когда я снова лежала на плоской кровле, холодок беспокойства, мучившего меня с утра, превратился в мороз, сковавший всё мое тело. Всё вокруг кружилось, будто освещенное пламенем пожара, а затем меня ошеломила догадка. «Я восхожу к Ра», – подумала я. Затем всё внутри сжалось: «Нет, я иду на суд, а страшные безжалостные судьи царства теней будут взвешивать на весах мое сердце и разбирать мои земные дела».

В эту минуту передо мной явилось сияющее существо. Его спокойный величественный вид выражал благодушие.

– Дух Термутис, – молвил божий посланник, – прежде чем идти на суд, ты отправишься к своему сыну. Храни его, покровительствуй ему, пусть твоя любовь поддерживает его и поможет восторжествовать над самим собой, ибо велико его испытание. Такова теперь твоя земная миссия.

Верной тенью я сопровождала сына в битвах, оказавшихся для него неудачными. Он терпел поражения, а при дворе фараона завистники приписали это не трудным обстоятельствам, а злонамеренной воле выскочки-еврея, достигшего незаслуженного величия и стремившегося своим проигрышем навредить Египту.

Когда Мезу вернулся домой, царь выразил серьезное недовольство, на что мой сын ответил холодным безразличием, а я с грустью наблюдала, как мрачное озлобление наполняло душу неудачливого полководца. Мезу чувствовал, что его едва терпят во дворце, где он должен был блистать, и жажда мести всему Египту и Рамзессидам смешалась с непомерным честолюбием.

Не имея возможности завладеть венцом фараонов, мой сын решился стать царем презренного, но многочисленного народа, к которому принадлежал его отец. Он мечтал посрамить и покарать египтян, забывая, чья кровь течет в его жилах. Мезу ухватился за эту мысль, посвящая ей все силы своего гения, все свои познания, но был одинок, и чем чаще сталкивался с еврейским народом, тем более находил его подлым, трусливым, коварным и вероломным. Другой бы на месте этого железного человека отчаялся и махнул на всё рукой. Он же ожесточился и решил, что страхом и неумолимой жестокостью воспитает воинственное племя и вдохнет в него мужество.

Для того чтобы находиться ближе к центру важных событий, происходящих в Египте, Мезу отправился в Танис, в имение, завещанное ему мной. Шенефрес, уже сильно постаревший, жил там после моей смерти, но мой муж и мой сын, питая друг к другу глубокую неприязнь, редко виделись.

Однажды Мезу, любивший те места, где я жила, захотел прогуляться по дворцовым садам в одиночку. Он шел через виноградник, где работники-евреи собирали виноград под наблюдением надсмотрщиков. В отдалении был заметен еврей, пытавшийся взвалить себе на спину тяжелую корзину, и надсмотрщик, который, злясь за медлительность работника, осыпал его ударами.

При виде этого кровь бросилась в голову моего сына, и без того горячую. Он поднял тяжелую палку и так ударил египтянина по макушке, что тот мертвым упал на землю. Спустя мгновение Мезу опомнился и сбросил труп в находившийся неподалеку ров, прикрыв землей и сухими листьями.

В ту минуту на место происшествия явился Шенефрес. Мезу, сложив руки, ждал приближения врага, а рабочий-еврей притворился, что нагружает корзину.

Мой муж подошел и, взглядом указывая на лужу крови на песке, спросил строгим голосом:

– Что это значит, еврей, где твой надсмотрщик?

Испугавшись грозного вида господина, еврей бросился к его ногам и, указывая на Мезу, воскликнул:

– Это он убил, видя, как надсмотрщик колотил меня. Но я заслуживал, чтобы меня били, и никогда не осмелился бы поднять руку на моего доброго и благородного надзирателя. Пощади, я невиновен и не знаю, зачем вмешался этот чужой господин.

Мезу отступил назад, словно ему был нанесен удар прямо в грудь. Затем с пылающим лицом он сделал шаг к Шенефресу.

– Да, – сказал он, – я убил.

– Долой с глаз моих, жалкая тварь, – произнес египтянин с отвращением, и работник исчез, как тень.

– Вот каков народ, который ты хочешь освободить, – с иронией сказал Шенефрес. – Безумный, я давно слежу за тобой и только в память о той, которая была мне дорога и которая по слабости своей открыла тебе тайну твоего происхождения, не иду к фараону, не доношу ему об изменнике, собирающемся возмутить подданных, чтобы создать себе царство. Ты знаешь, как закон карает убийство египтянина евреем? Иди домой, нагружай верблюдов самым дорогим для тебя и спасайся. Пусть нога твоя никогда не ступит на землю Кеми[17]! Вне страны есть дикие народы, которых ты можешь победить и просветить, поэтому не отчаивайся – там ты сможешь носить венец власти, о которой мечтаешь. А теперь уходи, чтобы глаза мои тебя не видели. Твое бегство я объясню убийством египтянина, за которое ты сложил бы голову на плахе.

Шенефрес замолчал и, презрительно взглянув на врага, наконец побежденного, отвернулся и исчез, а Мезу с пылающей головой, с сердцем, кипящим яростью, поспешно вернулся домой. Не теряя ни минуты, он приказал навьючить на нескольких верблюдов свои сокровища и с наступлением ночи покинул Танис в сопровождении немногочисленных слуг.

* * *

Луна освещала путь небольшого каравана, а верхом на одном из верблюдов сидел мрачный и молчаливый Мезу. Отъехав на некоторое расстояние, он остановился и долго смотрел на огромный город, расстилавшийся вдали со своими дворцами, садами и огромными храмами на необозримом пространстве. Нил извивался, сверкая, как широкая хрустальная лента, а в серебристых струях отражались темные пальмовые рощи, раскинувшиеся по берегам.

Удрученный, Мезу не мог оторваться от грандиозного зрелища: каждая подробность отпечатывалась в истерзанном уме изгнанника… Мой сын должен был покинуть место своего рождения, Египетскую землю, деятельную и богатую, полную величия и древних знаний. Какой драгоценной сердцу показалась она ему в этот час! Но, скрежеща зубами, он подавил в себе все чувства и угрожающе прошептал:

– Я вернусь, и тогда Египет и фараон заплатят мне за эти страдания.

В первые дни пути, несмотря на мрачные мысли, пришлось всерьез задуматься о конечной цели путешествия, но деятельный ум вскоре определил, куда следует направиться.

Мезу вспомнил об одном старике, которого встретил в Фивах и приютил у себя. Человек рассказывал о далекой волшебной стране, колыбели науки и законодательства Египта. Он был там жрецом, но за какой-то проступок оказался вынужден бежать и после долгих странствий прибыл в Фивы. В той богатой и плодородной стране, в храмах более древних, чем египетские, хранились древние, как мир, свитки, содержащие великую мудрость и раскрывающие тайны бытия.

Мезу решился идти в далекую Индию: там он найдет высшее знание, которое даст ему оружие, чтобы восторжествовать над фараоном, освободить и сплотить евреев.

* * *

Не стану вдаваться в подробности этого долгого и опасного путешествия, где многое зависело от превратностей судьбы. Скажу только, что Мезу достиг Индии и в одном старом брамине[18] нашел друга, учителя и советника.

Будучи невидимой, но верной спутницей любимого существа, я видела, как Мезу отдался науке со всем пылом своего характера, внимательно слушая и тщательно записывая всё, что переводил ему из древних Вед[19] благосклонный наставник относительно происхождения мира и вселенной. Часто беседовали они в уединенном, окруженном роскошной растительностью жилище ученого.

Мезу рассказал ему обо всем: о своем прошлом, о жизни, о планах отмщения, а индус, волосы и борода которого были седы, но глаза сохранили задорный блеск юности, давал ему советы, учил, передавал глубокие познания и опыт.

Однажды старец сказал:

– Сын мой, ты хочешь основать государство, освободить своих угнетенных братьев и сплотить их в народ, который повиновался бы твоей воле и исполнял твои веления? Чтобы достигнуть цели, ты должен дать им законы, которые годились бы для них, так как каждый народ, равно как каждый человек, нуждается в правилах, приспособленных к его душе. Египтяне сильны, мудры, дисциплинированны, а евреи трусливы, невежественны и огрубели от рабства. Но как у тех, так и у других мозг согрет жгучим солнцем, и все они боятся того, чего не понимают. Поэтому если ты сумеешь воспользоваться неизвестными им силами природы, то получишь возможность заставить египтян страхом возвратить свободу твоему народу, а евреев следовать за тобой, полагаться на таинственную и страшную силу своего вождя…

Мезу прервал его:

– Научишь ли ты меня, как пользоваться этими силами, посвятишь ли в неизвестные тайны?

– Такова воля невидимых, – ответил старый мудрец.

Часто повторялись подобные беседы, и мало-помалу созревал грандиозный план, как освободить еврейский народ и поразить египтян. Мезу учился пользоваться силами природы и был посвящен в их тайны.

В таком состоянии покинул он Индию и поселился в пустыне, обдумывая и готовя план, который выполнил, вырвав свой народ из-под египетской власти ценою тысяч жертв. Как Мезу это сделал, хорошо известно, и мне нечего добавить к тем рассказам. Ни к чему повторять и историю о том, как Мезу увел освобожденных им людей в пустыню.

Так Мезу стал правителем над еврейским народом, пусть даже без венца и без трона. Однако для упрочения своей власти моему сыну надо было обладать душами, а этого он мог достичь, только наводя страх и ужас. Вот почему Мезу выставил себя прямым посредником между Иеговой и избранным народом: устами Мезу Предвечный раздавал милости и карал, его руками управлял силами природы.

Увы, несмотря на эту силу и свое знание, мой сын оказывался бессильным перед неизменными законами природы, перед зноем, болезнями, лишениями народа, который, будучи исторгнут из обычной среды, бродил изнуренный под жгучими лучами солнца пустыни. Мезу понимал, что ему надо завоевать удобную и плодородную землю, поселить там народ и воздвигнуть собственный престол.

Во главе опытного, дисциплинированного египетского войска это было бы легко, но здесь он повелевал не солдатами, а тысячами ленивых, трусливых, вечно недовольных рабов. И с яростью в душе понял, что столь искусно задуманное предприятие рискует погибнуть. Поэтому он решил разредить старое поколение «по повелению Иеговы» и обагрил еврейской кровью песок пустыни, подобно тому как усеял трупами землю Египетскую…

Глубокий мрак воцарялся в великой и благородной, но ослепленной человеческими страстями душе.

* * *

Мезу составил великий свод нравственных и общественных законов, которые «несокрушимый народ», несмотря на многовековые превратности, будучи рассеян между всеми народами земли, все же сохранил как памятник его гения.

Однако Мезу было дано властвовать лишь силой страха и карать непокорных во имя Иеговы. Постоянная ложь относительно сношений с божеством стала терзанием для моего сына, ибо он всей душой верил в Великого Творца вселенной. Вопль души Мезу сохранился в древней еврейской летописи, где сказано, что Предвечный, в гневе на неповиновение моего сына (который в летописи назван Моисеем), осудил «своего посланного» видеть землю обетованную, но не вступать в нее.

Не менее страдали гордость и честолюбие Мезу. Какова должна была быть радость египтян при известии, что дерзкий еврей всё еще скитается в пустыне, без родины и пристанища! Желанному престолу негде было утвердиться, и он терялся в туманном будущем.

Жертвуя силами, здоровьем и способностями, Мезу в поте лица сеял то, что суждено было пожать Давиду и Соломону[20]. В течение долгих лет этого труда и борьбы износилось бренное тело. Мезу старел, вечность стучалась в дверь его земной оболочки, являющейся временным домом души, и он жаждал открыть эту дверь – жаждал смерти как избавления.

Чувствуя приближение смерти, он собрал весь народ и простился с ним. Мой сын хотел быть один во время кончины, но свою смерть ему хотелось окружить тайной, заставить думать, что Иегова[21] соединил его с собой.

Запретив кому бы то ни было идти следом, мой сын один взошел на гору и, дойдя до вершины, остановился в утомлении. Сложив руки на своей широкой груди, Мезу окинул взглядом обширные земли, расстилавшиеся перед ним под лучами заходящего солнца. Это было великолепное зрелище. На мгновение строгий взор его остановился на евреях, находившихся на равнине у подножия горы, и Мезу прислушался к разнообразным звукам стана, глухим ропотом доносившимся к вершине.

С глубоким вздохом отвел он взор свой от этой картины и вспомнил, что живет уже очень долго. Годы покрыли морщинами его чело и убелили его густые волосы. Он был совсем не похож на того молодого человека, который, стоя на плоской кровле в Танисе, со сверкающим взором поднимал руки к восходящему солнцу и клялся освободить свой народ, создать себе царство. Горькая усмешка скользнула по губам моего сына, и он прошептал:

– Ты верно предсказало мне судьбу, о светило, которому поклонялась мать моя. Человек, ослепленный честолюбием, объясняет предсказания согласно своим тщеславным устремлениям, а между тем было сказано довольно ясно, что я населю пустыню, что кровь жертв обагрит песок равнин и что я умру один, высоко-высоко… Разве гора эта – не престол, воздвигнутый Всемогущим?..

Он лег на землю и, прислонясь к скале, закрыл глаза. Тогда перед его духовным взором как бы в грезе пронеслась вся его жизнь: его радостное детство во дворцах великолепных Фив, его беззаботная юность в школе дома Сети, где он приобрел познания, которые помогли ему впоследствии совершить так много зла.

Мезу вспомнил дорогих ему людей. И не только меня. Где были теперь его школьные учителя? А где товарищи его игр и занятий? Увы! Многие погибли во время бедствий, ознаменовавших исход евреев из Египта. Даже приемная мать Мезу исчезла во тьме прошлого, как тень, а вместе с ней как будто исчез его ангел-хранитель.

Затем Мезу вспомнил тех, кого ненавидел, а также годы несчастий и испытаний. Ему представилось изгнание, его поспешное бегство из Таниса, Индия, волшебная страна, но оттуда его изгнало честолюбие. Затем было возвращение в Египет, борьба с сыном Рамзеса, фараоном Мернефтой.

В этих воспоминаниях моему сыну пришлось снова с тяжелым чувством присутствовать при гибели фараона и его армии, которые утонули в морских водах, а затем и при избиениях еврейских мятежников.

Я следила за Мезу со страхом и любовью, как в то время, когда лучи утренней зари освещали час его рождения. Тогда он вступал в земной мир, где его ждали испытания и искушения. Теперь же он вступал в мир духов, где должен был дать отчет за свои поступки.

Поднимался вечерний туман, заволакивая серой завесой вершину горы. Мезу тяжело дышал, глаза были широко раскрыты, духовный взор его, обостренный приближением разлуки с жизнью, различал в беловатой дымке толпу прозрачных существ, во главе которых находилась я. Со стороны долины поднималась черноватая, как грозовое облако, масса других существ. Он вздрогнул, с трудом преклонив колени, вознес к небу некогда сильные руки, и пламенная, тревожная мольба излилась из его сердца:

– Бесконечно могущественный и великий Создатель и Руководитель вселенной! Прости мне, что для личной моей пользы я прикрывался Твоим именем и Твоей волей, не отвергай меня, услышь мою молитву.

Но темная масса приближалась, подобно бурному морю окружая его своими волнами, и среди тысяч составлявших ее существ он внезапно увидел фараона Мернефту и его воинов, покрытых водорослями и илом. Не меньшую группу составляли египтяне – жертвы истребления египетских первенцев и их близкие.

«Верни мне мою загубленную жизнь. Верни мне возможность достойного погребения, подобающего фараону, – шептали бледные губы Мернефты, а глаза его горели. – Но если не можешь, то хотя бы покажи мне пославшего тебя Иегову!»

«Отдай нам наших детей», – говорили другие.

Меж тем на моего сына уже надвигалась новая, отвратительная, покрытая кровью толпа: «Значит, ты для того обманул нас и заманил в пустыню, чтобы безнаказанно убивать? Где тот Иегова, который приказал тебе это?»

Злобные тени толпились около него, наклоняя к нему свои искаженные лица, удушая его своим зловонным дыханием, а мистический венец Верхнего и Нижнего Египта, украшавший призрачную голову Мернефты, колебался, как бы опускался над ним и давил его грудь, словно гора.

Мезу лег на землю с глухим стоном и положил голову на лежавший вблизи камень – последнее изголовье первого из царей израильских. Всё тело покрылось холодным потом, и мой сын был один: ничья сострадательная рука не отерла лоб его, ни одна капля воды не освежила его запекшиеся уста.

– О Иегова! – прошептал умирающий. – Облегчи груз, отягощающий мою душу, и прости мои заблуждения. Я всегда провозглашал твое величие и мудрость, во имя твое я проповедовал добро и порицал зло. Суди же меня по милости твоей.

Такая же горячая мольба излилась из моего материнского сердца – мольба за того, кто, увлекшись земными страстями, сказал от имени Предвечного: «Око за око, зуб за зуб», но в минуту агонии отвергал это правило по отношению к самому себе.

Трудным оказалось вступление в загробную жизнь для этого могучего духа. Осажденный мстительными тенями своих врагов, он жестоко страдал, как вдруг из глубины бесконечного пространства раздался громоподобный призыв:

– Дух, прикрывавший себя именем Предвечного, приди дать отчет в делах твоих!

Часть вторая

Рассказ Пинехаса, ученика богини Изиды

Я родился в Танисе, в скромном деревянном доме моей матери, египтянки Кермозы. Отца моего я совсем не помнил: мать овдовела, когда я был еще грудным ребенком.

Рос я в одиночестве, предоставленный самому себе. Старая негритянка, которая считалась моей няней, была постоянно занята – так же, как и прочие слуги, – а о моем существовании вспоминали только во время обеда или ужина.

Я не любил своей матери. Ее вздорный и вспыльчивый характер внушал мне страх и отвращение.

Она почти целый день проводила в большой комнате, где стряпали кушанье, окруженная служанками, которые должны были рассказывать ей сплетни целого квартала. Но это доброе согласие госпожи с прислужницами часто нарушалось бурными сценами: по ничтожной причине она приходила в ярость, кричала, с пеной у рта топала ногами, била посуду, и удары сыпались даже на меня, если я случайно подворачивался под руку.

Испуганный и возмущенный, я убегал тогда в обширный сад, который окружал наше жилище. Мало-помалу он стал моим любимым убежищем. Этот сад, некогда прекрасный, был теперь заброшен и запущен, но природа благословенной страны не переставала расточать ему свои дары: цветы и фрукты водились там в изобилии.

Лежа на траве в тени жасминных или розовых кустов, я проводил целые часы в мечтах и наблюдениях. Я следил за неугомонной деятельностью муравьев и птиц, строивших свои жилища, или прислушивался к резким крикам носильщиков воды и продавцов фруктов на улице, которая тянулась за каменной оградой нашего сада. Мало-помалу у меня возникла мысль, что все существа, люди и животные, чем-нибудь да были заняты, за исключением меня одного, и, раздумывая об этом, я почувствовал невообразимую пустоту и скуку. Эта праздная жизнь с каждым днем стала мне казаться невыносимее, и наконец в одно утро (мне было тогда четырнадцать лет) я пришел к матери и сказал: