«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

Александр Блок во Введенской гимназии156

Гимназический период жизни Блока не привлекал специального внимания исследователей. Принято считать, что гимназия не сыграла заметной роли в творческой биографии поэта; сам он отмечал, что она оказала на него значительно меньшее влияние, чем домашнее окружение – «старинная дворянская атмосфера с литературными вкусами»157, в которой прошло его детство и отрочество.

Однако при разработке научной биографии Блока гимназическое окружение необходимо учитывать, как среду, в которой проходило формирование и становление личности поэта. При внешнем замедленном развитии Блока в эти годы, его инфантильности и «бессознательности» в нем совершалась сложная внутренняя работа. Яркое и глубинное переживание окружающего в специфически-возрастных формах158 нашло в дальнейшем выход в его творчестве. Не случайно в «Исповеди язычника» (1918) Блок возвращается к этой «давней поре своей жизни», которая, как он пишет, его «преследует и не дает покоя» (VI, 39).

Основными печатными источниками сведений о пребывании Блока во Введенской гимназии до сих пор остаются биографические работы М. А. Бекетовой и В. Н. Княжнина. Они частично использованы в позднейших монографиях A. М. Туркова («Александр Блок». М., 1969) и В. Н. Орлова («Гамаюн. Жизнь Александра Блока». Л., 1980). Исследователи привлекали также несколько записей из рукописного альбома «Касьян» и отрывки из писем А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым159.

Книги М. А. Бекетовой «Александр Блок. Биографический очерк» (Пб., 1922; 2‑е изд. – 1930) и «Александр Блок и его мать» (Л.; М., 1925)160 построены на документах семейного архива и материалах мемуарного характера. Однако, как показал просмотр дневника М. А. Бекетовой за 1890–1900‑е годы (ИРЛИ. Ф 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 1), ее душевное сближение с Блоком произошло только во время их поездки в Бад-Наугейм летом 1897 года. Поэтому наиболее достоверны ее воспоминания о Блоке последнего класса. Сведения о Блоке в младших классах содержат ряд фактических неточностей (например, в обеих книгах ошибочно указаны даты поступления в гимназию: 1889 и 1890).

Монография В. Н. Княжнина «Александр Александрович Блок» (Пг., 1922) является важным дополнением к книгам М. А. Бекетовой. Воспользовавшись устными воспоминаниями бывших воспитанников Введенской гимназии, в том числе А. А. Шилова (учился в 1890–1899 гг.), В. Н. Княжнин впервые дал картину быта этой гимназии, характеристику ее учителей и учащихся. В книге помещен аттестат зрелости Блока.

Упоминания об этом периоде жизни Блока содержатся также в воспоминаниях М. А. Грибовской, Ф. А. Кублицкого, А. И. Менделеевой, С. М. Соловьева, С. Н. Тутолминой (см.: Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. I. М., 1980), С. М. Алянского («Встречи с Александром Блоком». М., 1972), Н. А. Павлович (Блоковский сборник. <Вып.> 1. Тарту, 1964) и в письмах Блока-гимназиста (Письма Александра Блока к родным / С примеч. М. Бекетовой. Т. 1. Л.; М., 1927).

Указанные выше печатные источники, пополненные архивными документами, использованы в настоящей работе.

В основу статьи легли материалы из фонда Введенской гимназии, хранящиеся в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб. Ф. 303; поступили в архив в 1929 г.). Это прежде всего документы, непосредственно связанные с пребыванием Блока в гимназии (1891–1898), а также сведения о его ближайших товарищах, учителях, о быте гимназии: классные журналы, ведомости об успехах, внимании, прилежании и поведении учеников, дела о переводных испытаниях, отчетные ведомости классных наставников, протоколы заседаний педагогического совета, кондуитные и штрафные журналы, личные дела гимназистов и педагогов и проч. Ряд документов в фонде отсутствует: не удалось обнаружить кондуитных и штрафных журналов за первый год обучения Блока и второе полугодие последнего класса, большинство классных журналов и т. д.

Отсутствующее в фонде гимназическое дело Блока находилось в собрании В. Н. Орлова (настоящее местонахождение не установлено), который в свое время предоставил его нам для публикации. «Дело об ученике Александре Блоке» (№ 35, 1891 г.) содержит:

1. Прошение А. А. Кублицкой-Пиоттух директору Введенской гимназии от 27 августа 1891 г. о принятии Александра Блока во II класс. На прошении помета рукой Блока: «Метрическое свидетельство за № 12, свидетельство о привитии оспы за № 55, свидетельство ректора Варшавского университета 3919 получил 23 мая 1898 г. Александр Блок».

2. Обязательство А. А. Кублицкой-Пиоттух от 27 августа 1891 г. о соблюдении ею и сыном гимназических требований.

3. Прошение А. А. Кублицкой-Пиоттух директору гимназии от 30 апреля 1897 г. с просьбой дать Блоку письменное разрешение на заграничное путешествие вместе с ней.

4. Ходатайство директора гимназии перед попечителем С.-Петербургского учебного округа от 2 мая 1897 г. «на увольнение Александра Блок в заграничный отпуск». На ходатайстве помета попечителя: «Разрешаю. 8 мая 1897 г.».

5. Копия удостоверения за № 469, выданного Блоку «к увольнению его в заграничный отпуск по 18 августа сего 1897 г.». С пометой: «Удостоверение получил 12 мая 1897 года. Алек<сандр> Блок».

6. Свидетельство о приписке А. А. Блока к призывному участку за № 66 от 22 мая 1898 г. с пометой: «подлежит исполнению воинской повинности в тысяча девятьсот втором году».

7. Копия аттестата зрелости за № 435 от 30 мая 1898 г. с пометой: «Подлинный аттестат получил. А. Блок. 1 июня 1898 года»161.

К этому делу непосредственно примыкает хранящееся в Государственном музее истории российской литературы им. В. И. Даля (ГЛМ) «Свидетельство, выданное А. Л. Блоку ректором Варшавского университета для включения А. А. Блока в гимназию» за № 3919 от 20 июня 1890 г.162

Помимо этого, ряд сведений о гимназическом окружении Блока и о самой гимназии нами выявлены в фондах Петроградского университета (ЦГИА СПб. Ф. 14), канцелярии попечителя Петроградского учебного округа (ЦГИА СПб. Ф. 139), Департамента народного просвещения (ЦГИА СПб. Ф. 733) и др.

В личных фондах Блока в рукописных отделах ИМЛИ, РГБ, РНБ материалы о гимназическом периоде Блока отсутствуют. Крайне скудно они представлены в семейном архиве Бекетовых (ИРЛИ, ф. 462), в альбоме сестер Бекетовых «Касьян» (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 4. Ед. хр. 15), в рукописном журнале «Вестник» (Там же. Оп. 1. Ед. хр. 164) и в письмах А. Л. Блока к матери поэта (Там же. Оп. 7. Ед. хр. 23). В блоковском фонде РГАЛИ интересны письма Н. Гуна к Блоку (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 233а) и О. М. Соловьевой к А. А. Кублицкой-Пиоттух (Там же. Ед. хр. 551). Из пятнадцати неопубликованных писем Блока (1891–1898), хранящихся в ГЛМ и ИРЛИ, гимназия упоминается только в четырех: «отпущен в 2½ часа», «гимназия – скучно» и т. п.

Ученические тетради, сочинения по русской словесности, дневники для записывания уроков и «книжечки для баллов» (о них упоминает Блок в письме к матери от 21 августа 1897 г.163) обнаружить не удалось.

Однако сохранились две записные книжечки Блока-гимназиста (местонахождение не установлено), в которых отражены интересы Блока второго-четвертого классов164. Книжечки украшены аппликациями рисунков бабочек, жучков, цветов, аккуратно заполнены чернильными и карандашными записями. Некоторые записи связаны с гимназией: расписание уроков и экзаменов, латинские упражнения, правила французской грамматики и проч.

Другие записи дневникового характера, отражающие гимназическую жизнь, нам неизвестны. Ранний дневник (1898 г.) был уничтожен самим Блоком165.

Нам не удалось разыскать людей, как-то связанных с Введенской гимназией. Но сохранились устные воспоминания соученика Блока Н. Ф. Барабанова (Икара) – их успела записать покойный искусствовед А. Г. Лебедева в 1961 году (впоследствии они были переданы в ИРЛИ, ф. 757 в обработке). Некоторые биографические сведения об актере Икаре были сообщены нам ныне покойной актрисой и поэтессой M. Н. Ланг (Вега).

Выражаем признательность сотруднице ЦГИА СПб. Е. А. Сунцовой за помощь и содействие в работе над документами.

Введенская гимназия166, в которой Блок провел семь лет, пользовалась, как вспоминает один из ее учеников, «особенной репутацией среди других учебных заведений Петербурга»167. Она находилась на Большом проспекте Петербургской стороны168, в районе, отдаленном по тогдашним условиям от центральных частей города и заселенном в основном мелкими чиновниками, мещанством и военными. К тому же плата за обучение в ней была самой низкой из всех классических гимназий столицы169. Все это во многом определяло как состав учащихся, так и атмосферу гимназии.

Сам поэт охарактеризовал ее как «очень захолустную» и «страшно плебейскую»170. «Я наблюдаю там типы купцов, хлыщей, забулдыг и проч., – пишет восьмиклассник Блок матери. – А таких типов много, я думаю больше и разнообразнее, чем в каком-нибудь другом месте (в другой гимн<азии>)»171.

И действительно среди этой буйной молодежи находили себе приют отчаяннейшие сорвиголовы, когда-либо носившие гимназическую фуражку. Около 500 человек всякого возраста, от 8 до 24 лет, и всякого звания и состояния сходились здесь ежедневно, и гам стоял здесь, как в кипящем котле172.

Среди учеников были и такие, «которые ухитрились просидеть на гимназических партах по 11 лет вместо 8 (вторые годы падали преимущественно на 6‑й класс – особенно строгие и тяжкие работы и экзамены по древним языкам)»173. «Дети быстро развращались <…> Учились курить, говорили и рисовали много сальностей» (VI, 41), «многие из таких, начав примерно уже со 2‑го класса заниматься уличным „ухажерством“ и благодаря близости кафешантана в лице „Зоологии“ <в парке у Зоологического сада.– К. К. и А. К.> и раннему знакомству с пивными и всеми видами любви, сходили и вовсе на нет»174.

Чтобы подтянуть «совсем распускавшуюся гимназию», был призван новый директор – А. И. Давиденков, «искренне ненавидимый всеми учениками за свое черствое сердце, за мелкую злобность»175. Он обращал особое внимание на дисциплину в гимназии и неукоснительное выполнение циркуляров попечителя учебного округа.

Правила для учеников Введенской гимназии176 были более обширными по сравнению с другими петербургскими классическими гимназиями177. Например, в них был раздел «Относительно образа жизни учеников», который регламентировал время приготовления уроков, обеда, отдыха и прогулок:

а) Вставать в 6 часов утра, ложась в 10 часов вечера, так, чтобы сна было не более и не менее 8 часов. б) Заниматься приготовлением уроков с половины седьмого часа утра до времени, когда понадобиться идти в гимназию. в) По окончании уроков в учебном заведении употреблять около часу на возвращение домой и игры <…> на чистом воздухе, —

и т. д. Раздел VI правил касался «соблюдения порядка и приличия учениками вне стен учебного заведения и вне дома». Ученики обязаны были «быть всегда в одежде установленной формы», в фуражке «с установленными буквами» (СПВГ), по дороге в гимназию и домой «нести на спине ранец».

В этом же разделе содержатся запреты, известные по художественной и мемуарной литературе о гимназии. «Ученикам строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, сады при них, кофейни, кондитерские, бильярдные», а также «следующие увеселительные места: Крестовский сад, Баварию, Ливадию, Демидов сад, Тарасов сад и другие подобного рода заведения с платою за вход» и театры, «в коих обыкновенно даются пьесы сомнительного содержания». Разрешалось посещение «таких садов, как Зоологический, Павловский, Озерки» и Летнего сада до 10 часов вечера. Строго воспрещалось также «курение табаку, употребление крепких напитков, ношение тросточек, хлыстов, палочек».

Помимо правил, некоторые запреты для учеников Введенской гимназии дополнительно вводились постановлением педсовета. Так, в 1894 году было запрещено посещение Пассажа на Невском проспекте «ввиду необходимости оградить юношество от неподходящей для него среды»178, а в 1896‑м – пребывание на катке у Тучкова моста после восьми часов вечера, так как «в этом месте происходят по вечерам безобразия (посетители курят, пьют спиртные напитки, окружают собирающихся там неприличных женщин)»179 и др.

Нарушения правил фиксировалось в кондуитных и штрафных журналах. Процитируем несколько записей, дающих представление как о типичных проступках гимназистов (1895–1897 гг.), так и о самом характере замечаний:

Де-Лазари, III класс – «гулял с тросточкою по улице» (наказан карцером на 1 час);

Воейков, III класс – «задевал в Зоологическом саду женщин предосудительного поведения» (карцер на 4 часа);

Олейников, III класс – «во время всенощной гулял с барышней без ведома родит<лей>» (карцер на 2 часа);

Сиверс, III класс – «курил на улице близ гимназии (шел с барышней и курил из трубки при приближении моем <классного наставника.– К. К. и А. К.> опустил трубку с огнем в карман и только по настоятельному моему требованию вынул ее из кармана» (приглашена мать ученика, наказан карцером на 5 часов);

Гун и Фосс, VIII класс – «проходили по Невскому проспекту после 10 часов вечера» (выговор с предупреждением не повторять проступка);

Федоров, IV класс – «читал в ватерклозете листок воззвания православным христианам и прилепил его к стенке» (карцер на 4 часа);

Конопасевич, VII класс – «упорное несоблюдение формы (носит ранец, держа один ремень в руке, кушак с неформенной бляхой» (карцер на 3 часа)180.

Из кондуитных записей, а также по воспоминаниям бывших учеников Введенской гимназии можно составить представление о духовных запросах гимназистов. Это были «дети мелкого чиновничества и зажиточного мещанства, с крайне невысоким интеллектуальны уровнем». Лучшее, что было, – это летом «игры в лапту и городки, а на улицах и в Александровском парке – частые драки с „Рощей“, компаниями уличных подростков <…> Гораздо хуже то, что не только научных интересов, но и интереса к простому чтению не было почти никакого»181. Среди материалов фонда гимназии (периода обучения Блока) не встречается документов, свидетельствующих и об интересе учащихся к политике (о чтении запрещенной литературы, об участии в политических кружках и пр.)182.

Времена были деляновские; толстовская классическая система преподавания вырождалась и умирала, но, вырождаясь, как это всегда бывает, особенно свирепствовала: учили почти исключительно грамматикам, ничем их не одухотворяя, – пишет Блок в «Исповеди язычника», – учили свирепо и неуклонно, из года в год, тратя на это бесконечные часы (VI, 41).

Министерские программы заменили курс истории русской словесности чтением и разбором рекомендуемых произведений183. В соответствии с этим на одном из заседаний педсовета обсуждался вопрос «о главных основаниях устройства литературных бесед». Было признано «весьма полезным устройство литературных бесед» только в виде «чтений». При этом не рекомендовалось обсуждение «современных произведений» в форме диспутов или научно-критических статей, чтобы не «приучать учеников к самомнению»184.

Особое значение, как и в других гимназиях, придавалось обязательным внеклассным мероприятиям: вечерам и собраниям, на которых (по рекомендованной методике) отмечались «исторические даты», связанные с августейшей фамилией, и другие «достопамятнейшие события» (например, визит русской эскадры во Францию в 1893 году). Для этого учеников собирали в актовом зале, и директор или кто-нибудь из преподавателей рассказывал о событии дня и объяснял его историческое значение «с целью запечатлеть в юных умах важность события и вызвать в них патриотическое воодушевление»185.

В гимназии устраивались также платные литературно-музыкальные вечера186, на которых выступали ученический хор и оркестр, а старшеклассники разыгрывали сцены из произведений Фонвизина, Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Чехова и других русских писателей. Вечера заканчивались бальными танцами, которые, как правило, продолжались до трех часов ночи.

Уроки танцев были введены в гимназии в 1895/96 учебном году; они были платными (5 руб. в год) и проходили под руководством артиста императорских театров М. М. Федорова187. Как свидетельствует запись в кондуите (см. об этом ниже), Блок посещал эти уроки в VII классе.

Для старшеклассников давались уроки «выразительного чтения и декламации»188. По воспоминаниям М. А. Бекетовой, Блок прошел курс декламации «в последнем классе гимназии под руководством учителя Глазунова»189.

Атмосфера гимназии во многом определялась и ее педагогическим составом. Новые веяния в методике преподавания и дискуссии вокруг устаревших министерских программ почти не коснулись этой гимназии. Большинство учителей строго придерживалось установленных требований и программ190. Многим из них, вспоминает Блок, «и в голову не приходило пробовать научить мальчиков чему-нибудь, кроме того, что было написано в учебниках „крупным шрифтом“ („мелкий“ обыкновенно позволяли пропускать)» (VI, 41).

Личные дела преподавателей и другие материалы из фонда гимназии дополняют и уточняют сведения, собранные В. Н. Княжниным. Удалось выявить и круг учителей, преподававших в блоковском классе.

Прежде всего необходимо назвать классных наставников Блока: латиниста С. А. Смирнова (в младших классах) и учителя истории и географии В. В. Яковлева (в средних и старших). Оба они, по определению В. Н. Княжнина, относились к типу «формалистов-бюрократов».

С. А. Смирнов191, тогда еще молодой человек, был назначен в гимназию по протекции адмирала Арсеньева и быстро продвигался по службе, получая чины и награды; в отсутствии директора исполнял его обязанности. Не располагая сведениями о педагогических способностях С. А. Смирнова, можно, однако, отметить, что он ревностно осуществлял надзор за гимназистами: его записи часто встречаются в кондуитных журналах.

В. В. Яковлев192 окончил университет со «степенью кандидата» (она предшествовала магистерской), но его научная карьера так и не состоялась – после болезни отца (паралич) он остался кормильцем большой семьи. Преподавал он историю формально, повторяя учебник Д. И. Иловайского, от отвечающих требовал «повод и причину». Гимназисты относились к нему «в лучшем случае равнодушно и не учились»193.

Вероятно, к этому же типу учителей можно отнести законоучителя С. С. Наркевича194, одновременно преподававшего в нескольких учебных заведениях; математика И. Д. Яковлева195 и «немца» Л. К. Якобсона196, успешно окончивших университет, но не сумевших заинтересовать учеников своими предметами.

Но были в гимназии и два талантливых человека, серьезно увлеченных наукой.

Один из них – физик Е. А. Роговский197, ученик Петрушевского и Менделеева, стал впоследствии известным ученым, профессором физики. (Возможно, был знаком с Бекетовыми, так как провел лето 1887 года на станции Подсолнечная, где вместе с Д. И. Менделеевым входил в состав комиссии по наблюдению за солнечным затмением.) Обремененный семьей, редактированием журнала, практическими занятиями со студентами, Е. А. Роговский «преподавал в гимназии, вероятно, по нужде, и потому был страшно раздражителен, дело вел спустя рукава – у него не учились и ничему не выучивались»198.

Другой – учитель французского языка П. Г. Мижуев199, в отличие от Роговского, был прирожденным педагогом. Известный публицист, автор сотни книг по вопросам народного образования и государственного права, он был реформатором в области методики преподавания иностранных языков. Ратуя за уменьшение грамматического курса, он сумел добиться расширения в министерских программах чтения и переводов связанного текста200. Его талантливыми учебными пособиями широко пользовались в гимназиях (в том числе и во Введенской), и он смог научить гимназистов читать французские книги без словаря. Ученики относились к нему с «уважением, и даже с любовью»201.