«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

Необходимо упомянуть еще троих педагогов: учителей русского языка и словесности А. Г. Суровцева (в средних и старших классах) и И. Я. Киприановича (в младших), а также латиниста А. Ф. Влашимского.

Антон Егорович (или Георгиевич, как он требовал называть себя) Суровцев202 был яркой фигурой в гимназии. Он по-своему любил предмет, устраивал литературно-музыкальные вечера и, будучи библиотекарем ученической библиотеки, заботился об ее пополнении. «С ним можно было поговорить, он указывал иногда книжки, давал советы»203. Однако именно Суровцеву принадлежит пространная записка в педсовет об организации литературных бесед. В этой записке (1896) Суровцев выступает против научно-критических статей гимназистов, опасаясь, что ученики захотят «чего доброго, поделиться с публикою плодами своего „творчества“»204. Как вспоминают бывшие ученики, несмотря на резкость, Суровцев «все же не вызывал озлобления к себе; к нему относились с некоторой любовью. Как бы гордились им, и класс он умел держать в руках»205. Строя свой курс по учебнику А. Д. Галахова, «Суровцев кое-что рассказывал и сам»206. Догматическая узость, печать которой лежит на его научных исследованиях о И. В. Лопухине207 и других работах, проявлялась и в его литературных вкусах. «Он был поклонником Тургенева, которому ставил 5, тогда как Толстому – 3»208. Новейшие течения в литературе он совершенно не принимал (см. его позднейшие высказывания о Бальмонте и Л. Андрееве209).

В письме к матери от 19 августа 1897 года Блок передает диалог, в котором проскальзывает скептическое отношение к учителю словесности:

Суровцев: Что Вы делали летом по русскому языку?

Я: Читал Достоевского.

С<уровцев>: Что именно?

Я: То-то и то-то!

С<уровцев>: А сочинение писали?

Я: Нет, я был за границей.

С<уровцев>: Значит у Вас не было времени заниматься русским языком?

Я сажусь…

Однако уже в следующем письме, от 21 августа, – другая оценка учителя:

Суровцев читал удивительно интересную статью о Гоголе, где описывается его жизнь. Статья, к удивлению, написана, хотя и со школьными приемами, но не усыпительно210.

Преподаватель русского языка И. Я. Киприанович211 принадлежал к числу педагогов, выше всего ценивших хороший почерк212. Он преподавал из года в год по собственным учебникам, изданным еще в 1880‑х годах. Эти учебники неоднократно подвергались критике «Журнала Министерства народного просвещения» за массу «мало определенных, поэтому бесконечных правил, в которых и при хорошо воспитанном внимании разобраться трудно» и которые «должны отозваться гибельно и на самой орфографии учащихся». «Не достает только, – пишет автор рецензии, – чтобы, введя учебник г. Киприановича, какой-нибудь учитель заставил эти правила заучивать наизусть»213. Именно досконального знания правил и требовал Киприанович.

Это был «довольно добродушный, чистенький старичок, даже „франт“»214, прослуживший тридцать лет во Введенской гимназии и совершенно отупевший от долгого занятия педагогикой. Очень характерно его выступление на заседании педсовета с предложением исключить из программы «стихотворение Лермонтова „Дума“, как могущее вести к кривотолкованиям»215.

Вероятно, Киприановичу, как гласит семейное предание, и принадлежит запись в журнале: «Блоку нужна помощь по русскому языку»216. Во всяком случае уже в конце жизни, в разговоре с С. М. Алянским, Блок вспоминал, что у Киприановича он «никогда больше четверки получить не мог»217.

В этом же разговоре Блок упоминает «грека» и латиниста в старших классах – «фамилию которого никто из гимназистов не знал, все звали его просто Арноштом»218 – Арношта Федоровича Влашимского219. Будучи родом из Чехии, латинист смешно коверкал русскую речь и был постоянным предметом насмешек гимназистов. Это был единственный учитель, обративший внимание на Блока и отметивший его переводы из античных классиков220.

Таковы были педагоги, обучавшие Блока, и обстановка в гимназии. По свидетельству ее бывших воспитанников, «гимназия отбывалась как неприятная и ненужная повинность». Часть учеников уходила «в мелкие чиновники по окончании 4‑х классов», других «съедал без остатка близкий сосед – Павловское военное училище», а лучшим уделом считалось уйти вольноопределяющимся в армию, «потолкавшись по окончании гимназии года полтора на юридическом факультете университета»221.

В эту гимназию и привела Александра Андреевна сына. Блок в эти годы жил вместе с матерью и отчимом в офицерском корпусе казарм Гренадерского полка, расположенного на Петербургской набережной Большой Невки222, и выбор пал на Введенскую гимназию, «потому что ходить приходилось недалеко и на пути не было мостов, а стало быть, меньше шансов для простуды»223.

Домашнее обучение Блока началось довольно рано. Прабабушка А. Н. Карелина научила пятилетнего Сашуру читать и писать по рассыпной азбуке, но он больше любил, когда родные или няня Соня читали ему вслух. По свидетельствам М. А. Бекетовой, по детскому творчеству поэта224 можно представить, насколько широк был этот круг чтения: Пушкин, Жуковский, Тургенев, Ершов, Гофман, Дефо и др.225

В 1888 году, когда Блок вступил в возраст «приготовишек», в «Касьяне» появилась запись: «Сашура уже учится, очень способен и красив»226. Мы не располагаем достаточными сведениями, чтобы судить, в какой мере это была подготовка к гимназии. Известно только, что попытка обучить Блока в эти годы французскому языку не увенчалась успехом. С гувернанткой-француженкой он любил только играть, а разговаривать совсем не желал, так что пришлось с ней расстаться227.

В июне 1890 года А. Л. Блок ходатайствует перед ректором Варшавского университета о выдаче ему свидетельства для определения сына «в одну из С.-Петербургских гимназий»228.

Возможно, Блока собирались отдать учиться в этом же году, но почему-то передумали. Для подготовки был взят учитель – Вячеслав Михайлович Грибовский229, выпускник Введенской гимназии.

Это был молодой человек, «очень живой и деятельный»230, с широким кругом интересов и знакомств231. Рано вошедший в литературный мир гимназист Грибовский в 1885 году поместил в «Неделе» свои воспоминания «Беседы с графом Л. Н. Толстым», с которым был лично знаком232. После окончания гимназии (1887), увлеченный ориенталистикой, Грибовский проучился год на восточном факультете Петербургского университета, а затем перешел на юридический. «Талантливый дилетант»233, как охарактеризовал его впоследствии Блок, Грибовский совмещал занятия литературой (он автор рассказов, повестей, поэтических экспромтов; в 1899–1903 годах вместе с П. Н. Красновым и другими посещал «пятницы Случевского»)234 с научной деятельностью235 и службой236.

Еще в студенческие годы он входил в круг молодежи, посещавшей дом Бекетовых237, куда, возможно, ввел его П. Н. Краснов238 – будущий муж Е. А. Бекетовой. Грибовский взялся приготовить Блока во второй класс гимназии и «предложил для облегчения зимних занятий теперь же, летом, приступить к латинскому языку»239. В. Н. Княжнин относит этот факт к лету 1890 года240. Однако из студенческого дела Грибовского явствует, что в этом году (как и в предыдущие – 1888 и 1889) он в Шахматове не был, а проводил отпуск в Могилевской губернии241. Скорее всего, занятия латынью начались летом 1891 года, когда Грибовский только что окончил университет.

Репетитор «оказался веселый и милый, не томил Сашу науками и в свободное время пускал с ним кораблики в ручье возле пруда»242. Изучение римской истории порой превращалось в строительство Via Appia и акведуков в овраге шахматовского имения.

Отношения Грибовского с Блоком и его родными сохранились и в дальнейшем243. Он сотрудничал в рукописном журнале «Вестник»244, в университете вел у Блока практические занятия по русскому праву245.

В конце лета Александра Андреевна подает прошение о принятии сына в гимназию:

По приемн<ому> сп(иску) № 90

Господину директору Введенской гимназии

Жены поручика Лейб-Гвардии Гренадерского

пехотного полка Кублицкой-Пиоттух

Желая дать образование сыну моему Александру Блоку во вверенном Вам учебном заведении, имею честь просить распоряжения Вашего о том, чтобы он был подвергнут надлежащему испытанию и медицинскому освидетельствованию и помещен в тот класс, в который он по своим познаниям и возрасту может поступить, при чем имею честь сообщить, что он приготовлялся к поступлению в<о> II класс и до сего времени обучался дома. Желаю, чтобы сын мой, в случае принятия его в заведение, обучался французскому или немец<кому> языку как обязательному в течение всего гимназического курса.

При этом прилагаются: свидетельство о привитии оспы № 55. Свидетельство ректора Варшавского университета № 3919 и свидетельство о рождении за № 12.

С.-Петербург. 1891 года августа месяца 27 дня.

Жительство имею: Гренадерского полка казармы. Жена поручика Л.-Гв. Гренадерского полка Александра Кублицкая-Пиоттух246.

Неизвестно, как сдал Блок вступительные экзамены – эти материалы в фонде отсутствуют. О зачислении его в гимназию свидетельствует запись в протоколе заседаний педсовета от 14 сентября 1891 года: «Приняты в гимназию: а) по выдержании испытаний: <…> во II класс <…> Блок Александр <…>»247.

И вот наступил первый день занятий, о котором поэт вспоминал впоследствии с мистическим ужасом.

Мама привела меня в гимназию; в первый раз в жизни из уютной и тихой семьи я попал в толпу гладко остриженных и громко кричащих мальчиков; мне было невыносимо страшно чего-то, я охотно убежал бы или спрятался куда-нибудь; но в дверях класса, хотя и открытых, мне чувствовалась непереходимая черта <…> Главное же чувство заключалось в том, что я уже не принадлежу себе, что я кому-то и куда-то отдан и что так вперед и будет (VI, 39–40).

Придя первый раз из гимназии, – рассказывает Н. А. Павлович со слов Александры Андреевны, – он был взволнован, но внешне сдержан. Мать стала его расспрашивать, что же было в классе. Он долго молчал, потом тихо сказал: «Люди»248.

Шло время, Блок «привык, оправился, но мать поняла свою ошибку: нельзя было отдавать его в гимназию в таком нежном, ребячливом возрасте и из такой исключительной обстановки»249.

В младших классах – втором и третьем, как вспоминает М. А. Бекетова, Блок не любил рассказывать о гимназии даже матери: «Придет, бывало, из гимназии, – мать подходит с расспросами. В ответ – или прямое молчание, или односложные скупые ответы»250. В его письмах этого периода, где так «много нежности ко всему домашнему», «о гимназии почти не упоминается, о товарищах ни полслова»251.

Учится Блок средне, но на общем фоне – неплохо, о чем не без гордости гласит запись в «Касьяне» за 1892 год: «Сашура во II классе Введенской гимназии, поступил в сентябре 1891-го. Учится порядочно. Ученик 11-ый. Живот болит часто. Вообще здоров»252. И действительно, в первой четверти Блок – 11‑й ученик (из 33), пропустил 40 уроков по болезни; во второй – болеет чаще (65 пропущенных уроков) и занимает 13‑е место; а в третьей четверти II класса (пропустил 25 уроков) он уже 7‑й ученик253.

В мае 1892 г., выдержав переводные испытания (русский язык и математика – 3; латынь и немецкий – 4; Закон Божий – 4; французский язык – 5)254, он переходит в III класс255.

По классному журналу за 1892/93 год256 (это единственный журнал блоковского класса в фонде гимназии) можно представить, как учился Блок в третьем классе.

Экзамены он сдает более успешно: греческий язык и география – 5, математика и Закон Божий – 4. Ведомости о переводных испытаниях по русскому языку и латыни не сохранились, но в расписании экзаменов указано, что их принимали Киприанович и Смирнов257.

Этот период учения Блока ярко рисуется в воспоминаниях его соученика по второму и третьему классам Н. Ф. Барабанова258. И хотя в этом рассказе, записанном А. Г. Лебедевой в 1961 году, содержится ряд неточностей, сведения о Блоке представляют несомненный интерес. Хронологически рассказ выходит «за рамки» гимназии, однако приводим его полностью, чтобы дать представление о позднейших встречах поэта и актера.

С Ал<ександром> Блоком я учился в одном классе б<ывшей> Введенской гимназии на Петерб<ургской> стороне, но не с 1‑х классов.

Ребята относились к Блоку с интересом. В нем было много благородства, спокойствия – и это действовало на мальчишек. С товарищами он не ссорился. В шалостях Блок не принимал участия (к нему это не подходило и его не втягивали), но если что-нибудь происходило на его глазах, он смеялся глазами и довольно сочувственно. Я не шалил, я препирался с учителями и рисовал на них карикатуры, посылая их по классу259. Блоку нравились карикатуры. У него сохранилась целая кипа их, о чем он впоследствии вспоминал в одну из встреч со мной.

Блок был курчавый; его лицо напоминало изображения на старинных римских монетах; немного великовата была его голова260. Учился он хорошо, но не вдавался в науку. Сидел за партой у окна. Учителя относились к нему с осторожностью. Если кто-нибудь из гимназистов «набезобразит», – они говорили: «Ну это, конечно, не Блок». Учителя у нас были ископаемые, на уроках – страшная скука. Я ушел из последнего класса гимназии261.

Впоследствии мы иногда сталкивались с Блоком, когда ездили на пароходике с Мытнинской набережной; ездили часа по 2, взад-вперед – не могли расстаться. Вспоминали гимназию, говорили об искусстве, поэтах, книгах. Блок вспоминал меня в письмах к матери и в дневнике: «встретил Икара, хохотал; единственный из актеров, не похожий на актера»262.

Впервые имя Блока встречается в кондуитном журнале за 1893/1894 год. Среди других записей его проступки выглядят совершенно невинно: в IV классе – «дневник без подписи» (объявлен выговор), в V – оставлен на полчаса за то, что «уроки не вписывает в дневник»263. Он по-прежнему держится обособленно, не принимает участия в классных проделках, «молодое буйство товарищеской ватаги как будто бы не задевало его»264.

В отчетной ведомости классного наставника В. В. Яковлева средний балл Блока в IV классе – между тройкой и четверкой265. Во второй четверти он долго болел корью266 и был аттестован только по русскому, латинскому, математике (тройки) и французскому (четыре)267. Дело о переводных испытаниях за этот год не сохранилось. Но в записной книжечке Блока-гимназиста (собрание В. Н. Орлова) имеется рассказ о событиях дня 25 мая 1894 года, когда был сдан последний экзамен – латынь – на четыре268.

Успехам в латинском языке во многом способствовал П. Н. Краснов, который во время болезни Блока (корь) взялся подогнать его по латыни. Платон Николаевич, по воспоминаниям М. А. Бекетовой, «особенно любил Блока, повторял его словечки». Они штудировали программные «Записки о Гальской войне» Цезаря, и «дело шло у них хорошо, дружно и весело»269. Краснов – переводчик Тибулла и Сенеки270 – несомненно содействовал и первым переводческим опытам Блока из древних. На страницах своего рукописного журнала «Вестник»271 Блок помещает переводы из Овидия и Горация272. Родные также всячески поддерживали интерес Блока к латыни. В стихотворениях Е. Г. Бекетовой и П. Н. Краснова занятия Блока латинской грамматикой обыгрываются в ироническом и дидактическом тоне273. Переводы из Овидия были отмечены положительно и латинистом «Арноштом», который с этого времени стал «благоволить» к Блоку274.

В начале нового учебного года Александра Андреевна сообщает Бекетовым в Шахматове, что в гимназии дела идут «очень благополучно»:

Прошли очень мало. Некоторых уроков совсем еще не было, напр<имер>, русского <…> Киприанович не будет учить в их классе – <…> Сашура все это время очень занят и очень доволен275.

А. Л. Блок в письме от 30 октября 1894 года также радуется «гимназическим успехам» сына-пятиклассника, «не по летам быстрым»276.

В связи с хорошей успеваемостью директор обещал перевести Блока в VI класс без экзаменов в случае, «если будут две четверки из главных предметов в годовом»277. Но к концу учебы Блок устал и «разленился». «Хотя мои дела идут не особенно хорошо, – пишет он бабушке 10 марта 1895 года, – но я почти уверен, что перейду без экзаменов. Мама в этом не уверена!»278

Из главных предметов у Блока была твердая четверка только по латинскому языку, который он предпочитал греческому279. Далеко не так благополучно обстояло дело с русским языком и словесностью.

В воспоминаниях М. А. Бекетовой Блок предстает как способный, но ленивый ученик с ярко выраженными гуманитарными склонностями: «Всего слабее шла арифметика, вообще математика. По русскому языку дело шло гладко»280 (ср. в черновике: «Всего слабее была у него математика, всего лучше шли излюбленные им классические языки и, разумеется, русская словесность», он был «одним из лучших учеников по части русской словесности»281). Однако, судя по отметкам, в эти годы Блок не проявляет особенного интереса к русской словесности и грамматике. Не случайно в мае 1894 года Александра Андреевна записывает в книжечку Блока (собрание В. Н. Орлова) стихотворение, в котором напоминает ему о предстоящем экзамене и увещевает взяться за «грамматику славянскую». А в V классе, когда перевод без экзамена решала годовая отметка по русскому языку, она жалуется в письме к Бекетовым:

Завтра решительный день, Суровцев ему сказал: «Я спрошу Вас». Задано все повторить хорошенько, а он все смотрит на пароходы, дуется на нас за то, что мы умоляем его учиться, а когда я попробовала его спросить по книгам, оказалось, что он многого не знает <…> Время от времени приходит он ко мне <…> и мямлит разные утешительные вещи, вроде того, что в книгах, по которым ему надо учиться, «все страшные глупости» и ничего нельзя понять282.

Теперь все зависит от Суровцева, – пишет Александра Андреевна в предыдущем письме. – И вот я вчера же с ним познакомилась, спросила его, есть ли надежда Сашуре получить из его предмета 4 в годовом. Он сначала жаловался на то, что Сашура плохо написал сочинение на тему «О просветительном значении Кирилла и Мефодия», но «сказал, в конце концов, что Блок мальчик ничего, сообразительный, и он лично не имеет ничего против того, чтобы его перевели без экзамена283.

15 мая 1895 года решением педсовета Блок был переведен в VI класс284. На следующий день А. А. Кублицкая-Пиоттух сообщает в Шахматово:

По-видимому, у него не только по латинскому и по русскому четверки в годовом, но и по математике <…> А можете вы себе представить, как радуется и гордится «Блёк» тому, что его перевели без экзамена!285

В VI классе Блок впервые «находит удовольствие» в посещении гимназии и начинает принимать участие в классных шалостях.

В первый же день, придя из гимназии, он мне, прежде всего, сказал: «Пришлось-таки подраться, стр’ашно весело», – пишет Александра Андреевна в августе 1895 г.– Началась физика. По этому случаю шалость доведена уже до безграничного состояния, так как бегают в физический кабинет. Впрочем. Сашура нашел, что физика «легко и интересно»286.

О новых интересах Блока-шестиклассника дает представление «Вестник». В январе 1896 года в журнале появляется его гимназическое сочинение по словесности «О начале русской письменности». Меняется и круг чтения. Если раньше «ему нравилось приключенческое, героическое» (Майн Рид, Купер, Жюль Верн), а русских писателей, по свидетельству M. А. Бекетовой, он не любил, «даже скучал над ними»287, то теперь на страницах «Вестника» мелькают имена А. К. Толстого, И. И. Лажечникова, Г. П. Данилевского и Пушкина («Выстрел»)288.

В этом году были отменены переводные испытания, о чем Блок еще зимой помещает объявление в своем журнале:

Следующая весна 1896 года пройдет без всяких экзаменов для учащихся в средних учебных заведениях. По случаю коронации экзамены совершенно отменены для учеников, имеющих удовлетворительные отметки. Не имеющие удовлетворительных баллов должны держать экзамены в сентябре 1896 года или оставаться на второй год в том же классе. Занятия начнутся 1‑го сентября вместо половины августа289.

В связи с коронацией Николая II, которая состоялась 14 мая, занятия в гимназии были прекращены раньше обычного – 11 мая, и Блок в числе остальных успевающих учеников был переведен без экзаменов в VII класс290.

В последних классах (по письмам и воспоминаниям родных) Сашура по-прежнему ребячливый, непосредственный и веселый: «Росту очень большого, но дитя. Увлекается верховой ездой и театром291, Жуковским, обожает Шахматово. Возмужал, но женщинами не интересуется»292; «в 16 лет Саша остался почти таким же ребенком, как и в 13»293, и от него «веяло каким-то душевным равновесием и леностью»294. По свидетельству тетки поэта, в семье Бекетовых слишком долго относились к нему, как к маленькому»295.

Домашнее поведение Блока – его веселость и «детскость», его юмор, о котором пишет М. А. Бекетова296, – в последних классах гимназии становится «своеобразной формой защиты от „дома“»297. В этом смысле интересно неопубликованное письмо Блока-старшеклассника к матери от 8 мая (не позднее 1898 года). Письмо также дает представление о распорядке дня Блока и маршруте его прогулок: от казарм Гренадерского полка на Фурштатскую улицу, где жили в это время его двоюродные братья298.

Его Высокопревосходительству Титулованному Советнику Многих Коллегий Штоссу (Кокушкин мост, кв. 27).

Ваше Высокопревосходительство!

Имею честь уведомить Вас: 1). О благополучном моем прибытии из среднего учебного заведения. На всем следовании моем я не встретил никаких препятствий. Отпущен в 2½ часа. 2). Отбытие мое из казарм сего полка произошло между 3‑мя и 5‑ю часами 8-ого сего мая. 3). Я имел честь отбыть без калош по следующим уважительным причинам:

А). Набережные, улицы, мосты и проспекты на всем пути моего следования высохли достаточно, благодаря стараниям С.-Петербургского градоначальника и норд-норд-ост пассата.

Б). Высохли следующие пункты моего следования по столице Российской империи:

α). Петербургская наб<ережная>.

β). Самс<ониевский> мост.

γ). Самарская ул<ица>.

δ). Нижегородская ул<ица>.

ε). Лит<ейный> мост.

η). Литейный проспект.

χ). Сергиевская улица.

π). Воскресенский проспект.

ς). Фурштадская улица.

4). Экстренно: прошу принести письменную благодарность генерал-майору Клейгельсу299 за своевременную просушку улиц столицы.

Подпись: А. Блок

Руку приложил Блок300.

Позже Блок двойственно оценивал эти годы: «бессознательная» жизнь в уютных стенах «бекетовского дома» и «рядом – приступы отчаянья и иронии»301.

Это был период «глубинного», бурного формирования личности Блока – канун «Ante lucem» и первого романа302.

Переменилось и его отношение к гимназии: «Гимназия надоедает страшно, особенно с тех пор, как я начал понимать, что она ни к чему не ведет»303. Он начинает отходить от прежних домашних увлечений – в январе 1897 года прекращает выпуск «Вестника» – и все больше времени проводит с товарищами по классу.

Среди них одним из первых в письмах Блока упоминается Лев Кучеров304. Это был один из лучших учеников, по характеристике педсовета «обнаруживал живой интерес ко всем предметам»; гимназию он окончил с серебряной медалью. Блок часто бывал в Лесном у братьев Кучеровых305, отец которых в то время состоял приват-доцентом химии Лесного института. Отношения с Львом Кучеровым были, видимо, скорее приятельские, чем дружеские. По воспоминаниям М. А. Бекетовой, их связывали только общие игры306.

И лишь «в последних двух классах завелись уже настоящие друзья»307 – Фосс и Гун.

Леонид Фосс308 – «сын богатого инженера», «щеголь и франт, но не без поэтических наклонностей»309, поступил в блоковский класс в 1895 году. Способный к точным наукам Фосс «интереса к учению не обнаруживал»; учился небрежно, но хорошо сдавал экзамены, зато часто наказывался за опоздания, гимназические шалости и внеклассные проступки310.

Николай Гун311 – «мечтательный и страстный юноша немецкого типа»312 – учился с Блоком со второго класса, но сошлись они только в старших классах. Успевал Гун средне313, особенно плохо шли у него классические языки. Но как сын «лиц несостоятельных» – его мать была вдовой надворного советника и получала скромную пенсию 25 рублей – постоянно освобождался от платы за обучение314. При этом от Гуна требовалось «одобрительное поведение», что, вероятно, удерживало его от «классных проступков»315. Блок из друзей особенно выделял Гуна, хотя тот по «своим привычкам и вкусам был далек от духа и интересов, господствующих в бекетовской семье»316.

Друзья «часто сходились втроем у Блока или в красивом доме Фоссов на Лицейской улице»317. Вели разговоры «про любовь», Блок читал свои стихи, восхищавшие обоих, Фосс играл на скрипке серенаду Брага, бывшую в то время в моде. В весенние ночи разгуливали они вместе по Невскому, по островам318.

После окончания гимназии Блок вскоре потерял Фосса из виду319. Дружба с Гуном, правда «уже остывавшая», продолжалась и в студенческие годы320.