«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

К экзаменам по санскриту, древним и славянским языкам Блок готовился совместно с Громовым413. Вероятно, это и были те первые пять устных испытаний, о которых поэт упоминает в письме от 18 марта 1906 года: «Получил пять отметок (только две „весьма“)»414.

История западноевропейских литератур

К следующему экзамену Блок готовился совместно с Н. В. Недоброво415, что зафиксировано в дневнике Е. П. Иванова (запись от 21 марта416). Можно предположить, что это был экзамен по зарубежной литературе. В «Протоколе испытания» против фамилии Блока в качестве первого вопроса значится: «Французский средневековый эпос»417. Второй вопрос был о лирике трубадуров. Протокол подписан Ф. А. Брауном, читавшим на курсе Блока историю западноевропейских литератур, и С. А. Жебелевым. Результат испытания – «удовлетворительно»418.

К экзамену Блок собирался готовиться по лекциям профессора и по «Очеркам истории западноевропейской литературы» Н. И. Стороженко (М., 1903)419. По сути дела, это было первым обращением поэта к изучению средневековой французской литературы. Некоторые позднейшие факты биографии Блока не кажутся нам в этой связи случайными. Так, через год, переводя «Действо о Теофиле», он предлагает Брюсову подготовить в издательстве «Пантеон» отдельное издание лирики трубадуров420, а в 1912 году в связи с замыслом драмы «Роза и Крест» покупает среди прочей литературы второе издание «лекций» Стороженко421, по которым в свое время готовился к государственному экзамену.

История новой философии

Протокол испытания по этому предмету подшит в деле последним, что не соответствует реальной хронологии экзаменов. Известно, что последним Блок сдавал «легкий» экзамен по славяноведению, а перед ним какой-то особенно тяжелый, от которого поэт «с трудом опомнился»422. Скорее всего, предпоследний экзамен был по объемному курсу истории русской словесности, так как из оставшихся трех экзаменов история новой философии не представляла для поэта особых трудностей.

Таким образом, после зарубежной литературы Блок держит испытание «из истории новой философии». На нем студентам предлагался только один вопрос. Блок отвечал «Беркли» и получил наивысший балл. В протоколе стоят подписи Ф. А. Брауна и С. А. Жебелева423.

Особое увлечение историей философии, в частности лекциями А. И. Введенского по древней философии, Блок пережил на младших курсах. Из философов же нового времени, которых он изучал в университете, следует специально оговорить занятия Кантом, к изучению которого поэт приступил летом 1902 года (VIII, 33)424. Одним из импульсов к более пристальному знакомству с доктриной философа послужила неокантианская критика А. И. Введенским гносеологического аспекта философии Вл. Соловьева425. Полемическое восприятие логической основы гносеологии Канта, его рационализма, распространяющегося на личность и бытовое поведение философа (неприемлемые для Блока «здравый смысл» и пунктуальное следование системе426), нашло своеобразное преломление в творчестве и письмах Блока 1903–1905 годов. Теория познания кенигсбергского мыслителя, которую Блок в студенческих письмах называет «гнетущей» (VIII, 54), в дальнейшем окажется включенной в символику «страшного мира»: кантовский «предел познания» поэт в одной из своих последних программных статей назовет «провозвестником цивилизации» (VI, 101).

История русской литературы

По профилирующему предмету Блок сдавал два экзамена – письменный и устный. Текст письменной работы не сохранился, хотя она по правилам должна была остаться в студенческом деле. Однако известны темы, предложенные испытуемым:

Темы по истории русской словесности для письменных испытаний в историко-филологической комиссии 23–24 марта:

«Слово о полку Игореве» как памятник русской поэзии XII в<ека>

«Хождение игумена Даниила»

Русские сатирические журналы XVIII века

Комедии А. П. Сумарокова

Экзаменующиеся могут взять любую из предложенных тем

И. Шляпкин 427

Итак, письменное испытание Блок держал в начале двадцатых чисел марта (23 или 24). Как можно заметить, темы Шляпкин несколько спроектировал на курсовые сочинения своих учеников428, и наверняка Блок выбрал третью тему, литература по которой была им основательно проработана к курсовому сочинению «Болотов и Новиков»429. По письменному испытанию в «истории русской словесности» поэт получил «весьма»430.

Устный экзамен прошел менее успешно. В письме к отцу от 25 апреля Блок рассказывает, как «профессор Шляпкин удивлялся, что <…> написав хорошее сочинение», его ученик так плохо отвечал на устном экзамене. Объясняя этот факт различными причинами, поэт в том числе указывает на большой объем курса «…в историко-литературных тысячах страниц запутался»431. Слова эти не были стилистическим украшением. Более тысячи машинописных страниц содержали конспекты шляпкинских лекций по истории допетровской литературы, которые Блок слушал на втором курсе. Они включают обширную историографию, с акцентом на научных методах, фольклор, с разделом «Верования славян», и древнистику, с кратким палеографическим описанием важнейших рукописей432. Поскольку изучение истории русской литературы особо значимо в перспективе дальнейших филологических работ Блока, остановимся на нем подробнее.

На третьем курсе Блок записался к И. А. Шляпкину на лекции по пушкинскому периоду русской литературы и одновременно на конкурирующий курс (по тому же периоду) к А. К. Бороздину. Судя по письмам, поэт отдает явное предпочтение лекциям первого433. Пушкинский курс, в отличие от «общего курса» допетровской литературы, Шляпкин читал редко, и конспекты лекций не литографировались, но некоторое представление о круге затронутых вопросов дает список тем для курсовых работ, предложенный в этом же году профессором семинаристам блоковского выпуска, где вопросы по пушкинскому окружению занимают большое место434. Курс был тесно связан с научными интересами Шляпкина: в этом году выходит его монография о Пушкине435, а в немецких архивах (во время заграничной командировки) он обнаружил корпус неизвестных писем позднего Жуковского436.

На следующий год у Шляпкина было объявлено два курса: «общий», уже прослушанный Блоком на младших курсах, и «Обозрение источников по истории русской литературы»437. Обращает на себя внимание дословное совпадение тем лекционного курса и двухгодичного источниковедческого семинара в печатном «Обозрении преподавания наук…». Вероятно, в нем допущена опечатка, на что указывает и коллективное письмо Шляпкину, где среди недослушанных курсов фигурирует «послепетровская литература» (см. выше), и сохранившаяся в фонде И. А. Шляпкина литографированная программа четвертого курса «по истории новой русской литературы»438.

Согласно принятой тогда периодизации, период новой русской литературы начинался со второй половины XVII века. Эта эпоха, как и XVIII век, повернута в программе (и, по-видимому, в лекциях профессора) в ракурсе истории образования в России. Акцент на дидактическом аспекте сделан в программе и при освещении творчества писателей первой половины XVIII столетия439. Другой круг вопросов касается истории драматургии и театра: творчество писателей второй половины XVIII века представлено исключительно анализом драматических произведений.

Кроме указанных лекционных курсов, Блок посещал у Шляпкина методологический семинар440 и в качестве зачета практических занятий должен был представить на третьем курсе реферат, а для зачета шести семестров (поскольку специализировался у того же Шляпкина) – написать курсовое сочинение.

После долгих колебаний в выборе темы441 Блок в конце февраля приступил к сбору материалов для сочинений о Болотове. Но еще осенью он ходил в Публичную библиотеку для сбора материалов по теме «Жуковский и романтизм»442. Смена темы повлекла за собой отсрочку сдачи сочинения и перенос его на VII семестр. В «Протоколе заседания Совета историко-филологического факультета от 22 мая 1904 года» имеется на этот счет специальное постановление: «Разрешить подачу зачетного сочинения в конце текущего года студентам VI семестра», и далее среди 28 однокурсников упомянут Блок443.

К концу шестого семестра поэт кончает ранний вариант первой главы и сдает его в виде реферата (VII, 431)444. Особое внимание, которое Блок в реферате и в тексте всего сочинения уделяет истории воспитания и книжного образования человека XVIII в., восходит отчасти к шляпкинской трактовке культурной доминанты эпохи. Безусловно, подобная трактовка могла лишь усугубить блоковское неприятие этого периода русской культуры.

Итак, все три прослушанных курса (по допетровскому, послепетровскому и пушкинскому периодам русской литературы) были включены в программу государственного экзамена. Шляпкин задавал экзаменующимся по четыре вопроса. У Блока они были следующими: 1) «Миф<ологическая> теория»; 2) «Жидовствующие (начальный период ереси)»); 3) «Масонство при Ек<атерине> II»; 4) «Жуковский (по Весел<овскому>») Ответ был оценен «удовлетворительно»445.

Обращают на себя внимание два последних вопроса. Очевидно, И. А. Шляпкин был знаком с блоковской рецензией на книгу А. Н. Веселовского о Жуковском; вопрос же о масонстве в екатерининскую эпоху поэт основательно изучил в связи с работой над курсовым сочинением446.

Первые два вопроса Шляпкин излагал на лекциях по допетровской литературе. К экзамену по «общему курсу», который Блок сдавал после IV семестра, поэт подготовился наспех и несерьезно447 и единственный на курсе (судя по экзаменационной ведомости) получил «три с минусом»448. Поэтому можно предположить, что наибольшие трудности у Блока вызвал вопрос по ереси жидовствующих. Первый же методологический вопрос довольно подробно разбирался в общем курсе Шляпкина и, по всей видимости, рассматривался на его источниковедческом семинарии449.

К испытаниям в комиссии по истории русской литературы Блок готовился по конспектам лекций Шляпкина450, поэтому, несмотря на результат экзамена, текст конспектов необходимо иметь в виду как один из возможных источников филологических работ Блока. В частности, особый интерес поэта к народной мифологии в этот период дает основание предполагать, что лекции Шляпкина по фольклору не прошли для него незаметно451.

Славянская филология

Как уже упоминалось, последним, 5 мая 1906 года, Блок сдавал устный экзамен по славянской филологии. Письменное испытание по этому предмету452 он держал в двадцатых числах марта – 23 марта помечены объявленные темы:

1. Главные особенности сербского и польского вокализма сравнительно с церковно-славянским.

2. Склонение или спряжение сербское или польское сравнительно с церковно-славянским.

3. Мицкевич и Пушкин453.

4. Мицкевич как историк славянских литератур.

5. «Пан Тадеуш» Мицкевича.

6. Значение Вука Караджича в сербской литературе.

7. Досифей Обрадович и его литературная деятельность454.

Дословное совпадение шестой темы с названием сохранившегося в студенческом деле Блока сочинения455 и сам характер работы, написанной без ссылок и точных цитат, позволяют атрибутировать этот текст: перед нами письменный ответ Блока на экзаменационную тему. Сверху на первом листе сочинения помета: «Весьма удовл<етворительно>. П. Лавров»456.

Профессор П. А. Лавров на двух старших курсах вел у Блока занятия по славянским наречиям (сербскому и польскому) и читал лекции по истории соответствующих литератур457. Судя по воспоминаниям С. М. Городецкого, Блок регулярно посещал лекции и занятия Лаврова, но его конспекты пропали в архиве мемуариста458. В шестой записной книжке Блока имеется запись вводной лекции по польским наречиям с экскурсом в историю и географию страны459. Здесь же записаны рекомендованные профессором пособия и словари. Вероятно, к экзамену поэт готовился по учебникам Брандта и Флоринского460, а в качестве текста для разбора П. А. Лавров указал любое издание «Пана Тадеуша» Мицкевича.

Список учебников по сербскому языку уточняет другая запись в той же записной книжке: «Слав<янское> Благотв<орительное> общ<ество> Звенигор<одская> 24 – Сербские нар<одные> песни Караджича, Сербский словарь Мечатки, Кратк<ая> грамм<аттика> сербск<ого> яз<ыка> Лаврова461. По истории славянских литератур, кроме конспектов лекций, поэт мог также использовать рекомендованную Лавровым монографию А. Н. Пыпина и В. Д. Спасовича462.

На устном экзамене по славянской филологии, как и на письменном, Блок получил наивысший балл. Справедливости ради следует отметить, что «весьма» получило большинство экзаменующихся. Поэту достались следующие вопросы: 1) «Вук Караджич II т. 45 2–32»; 2) «Пан Тадеуш» I песня (начало)»; 3) «Кирилл и Мефодий»463. Первый вопрос расшифровывается как чтение, перевод и грамматический разбор 30 стихов из сербской народной песни «Цар Лазар и царица Милица (О бojy Косовском)»464. При подготовке последнего вопроса Блок мог, кроме конспектов лекций Лаврова, использовать рекомендованную профессором статью В. И. Ламанского465. Экзаменационные тексты разбирались на занятиях Лаврова.

Некоторые замечания

Новые документальные сведения о Блоке-студенте позволяют уточнить круг специальных предметов и лекционных курсов, прослушанных им на славяно-русском отделении.

Из 21 недельного часа на третьем курсе466 Блок слушал: 6 часов у А. И. Соболевского (2 – церковнославянский язык, 2 – русский исторический синтаксис, 2 – практические занятия по Лаврентьевской летописи), 4 часа у И. А. Шляпкина (2 – пушкинский период русской литературы, 2 – практические занятия), 2 часа у А. К. Бороздина («Литературное движение Александровской эпохи»), 4 часа у П. А. Лаврова (2 – по славянским наречиям, 2 – по истории польской и сербской литературы), 3 часа у И. А. Бодуэна де Куртенэ и С. К. Булича (санскрит и сравнительная грамматика славянских языков в связи с другими языками), 2 часа древних авторов: в осенний семестр у Ф. Ф. Зелинского (по «Ars poetica» Горация), а в весенний семестр у Г. Ф. Церетели (по «Поэтике» Аристотеля).

Из 24 обязательных недельных часов на последнем курсе467 Блок слушал: 6 часов у А. И. Соболевского (2 – диалектология, 2 – палеография, 2 – практические занятия по Лаврентьевской летописи), 4 часа у И. А. Шляпкина (2 – «послепетровская литература», 2 – практические занятия), 4 часа у П. А. Лаврова (2 – по славянским наречиям, 2 – по истории славянских литератур), 3 часа у А. И. Введенского (по истории новой философии), 3 часа у И. А. Бодуэна де Куртенэ (упражнения в сравнительной грамматике и санскрите), 2 часа у Ф. А. Брауна (история западноевропейской литературы, Средние века), 2 часа у И. И. Холодняка (разбор комедии Теренция «Братья»).

Таким образом, указанные В. Н. Княжниным курсы по древним авторам, которые, по мнению исследователя, Блок слушал на последнем курсе (у Ф. Ф. Зелинского – филологическую энциклопедию и разбор «Трахеянок» Софокла и у И. И. Холодняка – курс по истории римской литературы)468, оказываются явно избыточными. Судя по «Обозрению преподавания наук…», эти курсы предназначались для студентов-классиков469.

В университете (равно как и в гимназии) Блок не слушал курса «послегоголевского периода русской литературы». Поэтому критические статьи Белинского, Добролюбова и Ап. Григорьева, поэзия Полонского, Тютчева и Фета не ассоциировались в его сознании ни с гимназическими хрестоматиями, ни с академическими штудиями. Этот период литературы не был для него историей литературы, что в определенной мере объясняет современное, полемическое восприятие критики и оценку поэзии второй половины XIX века как преддверия «новой» литературы. Следует заметить, что тут Блок не был оригинален: то же относится и к особенности восприятия русской литературы второй половины XIX века в критике ведущих писателей Серебряного века.

Обращаясь на разных этапах своей жизни к историко-литературной, комментаторской и текстологической работе, Блок опирался на методологические и научные навыки, полученные им на историко-филологическом факультете.

С годами, – писал он в автобиографии, – я оцениваю все более то, что дал мне университет в лице моих уважаемых профессоров – А. И. Соболевского, И. А. Шляпкина, С. Ф. Платонова, А. И. Введенского и Ф. Ф. Зелинского. Если мне удастся собрать книгу моих работ и статей, которые разбросаны в немалом количестве по разным изданиям, долею научности, которая заключена в них, буду я обязан университету (VII, 15).

Строки эти написаны одновременно с работой над изданием Аполлона Григорьева, которое явилось своего рода итогом филологической деятельности Блока. Возможно, тогда поэт особенно остро ощутил полезность научных знаний, приобретенных им на семинариях Соболевского, Шляпкина и на лекциях своих знаменитых учителей.

Филологические работы занимают значительное место в прозаическом наследии Блока470, и тема «Блок-филолог» ждет своего исследователя. Первоочередная задача, встающая в этой связи, – описание источников филологических знаний, полученных Блоком в университете. Настоящее сообщение является начальным подступом к этой сложной и малоразработанной теме, которая, в свою очередь, включается в принципиально важную для культурологического осмысления эпохи проблему «Символизм и филологическая наука начала XX века».

Заметки Об источниках статьи А. А. Блока «Поэзия заговоров и заклинаний»471

0.0. Проблема, вынесенная в заглавие статьи, была затронута в обзорной работе Э. В. Померанцевой «Александр Блок и фольклор». Отмечая в общем виде влияние на «научную концепцию Блока» работ А. Н. Веселовского, А. А. Потебни и Е. В. Аничкова, фольклористка наиболее существенными для статьи о заговорах считает исследования, не упомянутые ни в сносках, ни в списке литературы, приложенном к наборной рукописи, а именно: «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьева (т. I–III, М., 1865–1869) и «Нечистая, неведомая и крестная сила» С. В. Максимова (СПб., 1903). По мнению исследовательницы, статья Блока сближается с ними «по своему характеру, пафосу патетической сущности»472.

0.1. В плане дальнейшей разработки вопроса имеет смысл детальней остановиться на источниках, цитаты и реминисценции из которых составляют словесную ткань «Поэзии заговоров и заклинаний». Анализ цитатного фона, подтверждая общее соображение Э. В. Померанцевой, уточняет частности. Так, например, нет достаточных оснований рассматривать обе названные монографии в качестве «ближайших» источников текста473, хотя блоковское знакомство с ними в более ранние годы вполне вероятно474. Полагаем, что сам характер использования источников укажет степень их значимости для фольклористических установок Блока.

1.0. Два языковых пласта организуют текст блоковской статьи: дискурсивно-логический и образно-лирический475. Их стилистическими полюсами служат цитаты из научных академических трудов и фольклорные тексты. Авторская речь тяготеет то к одному, то к другому полюсу, свободно перемещаясь с позиции носителя поэтического сознания на позицию отстраненного исследователя. При этом переход к нейтральному научному стилю более маркирован, чем переход от фольклорной цитаты к авторскому слову: как правило, это сигнал о наличии скрытой цитаты или реминисценции из исследовательской литературы. Таким образом, дискурсивный языковой пласт, состоящий из инородных образований, дискретен и полифоничен. Иными словами, наблюдения и обобщения из академических трудов введены в статью в «сыром» виде, не подвергаясь даже существенной стилистической переработке. Процитированные или близко к тексту пересказанные мысли Веселовского, Потебни или Аничкова не всегда сводятся воедино и согласуются с логикой изложения. Подчас они не проясняют, а затемняют точку зрения поэта.

1.1. Так обстоит дело и с вопросом о происхождении заговоров. Для логики блоковской статьи локус их происхождения не существенен. Ставя перед собой задачу «постижения древней души» (V, 37) и опираясь на романтическое представление об адекватном отражении психологии народа в его поэзии, Блок исходит из презумпции специфической апперцепции первобытного сознания, в частности особого поэтического восприятия слова (ср. «языковые» концепции мифологов)476; поэтическое в данном случае синонимично магическому. Именно восприятие первобытным человеком слова как орудия магического действа, с точки зрения поэта, является необходимым условием возникновения заговора. «Поразительное сходство заклинаний» объясняется в статье тождеством «психологии магов у всех народов» (V, 63). К этим «мифологическим» построениям Блок считает необходимым подключить рассуждения и факты из компаративистских исследований. Вводя цитаты из «Разысканий в области русского духовного стиха» А. Н. Веселовского (в качестве «примера длинного путешествия» заговоров-заклинаний от лихорадки – V, 64)477, он повторяет в духе «восточной» теории (не без влияния статьи Вс. Миллера478), что «многие наши заговоры не национального происхождения <…> родина их – Вавилон и Ассирия» (V, 63–64). В другом же месте статьи поэт отмечает «чисто-русское» и западноевропейское происхождение лечебников и травников, содержащих «самое богатое собрание примет, оберегов, причитаний, заговоров и отреченных молитв» (V, 41). В последнем случае Блок перефразирует мысль Ф. Буслаева из статьи «О народной поэзии в древнерусской литературе» (без отсылки; о наличии реминисценции свидетельствует появление нейтрального «научного» стиля):

…самое богатое собрание всевозможных суеверий <…> оберегов, причитаний или заговоров и отреченных молитв вы встретите <…> в Лечебниках и Травниках <…> Первоначальное <их> происхождение <…> с Запада или же на своей собственной древнерусской почве479.

1.2. Не считаясь с внутренней логикой собственного изложения, Блок вводит в статью пространное и насквозь цитатное рассуждение о соотношении заговора и молитвы – вопрос, широко обсуждавшийся в фольклористике того времени. Поэт начинает статью с проблемы первобытного анимизма и взаимоотношений человека и природы. Это – традиционная экспозиция мифологических исследований: так начинали свои работы Афанасьев (проблеме анимизма посвящен первый том «Поэтических воззрений») и его предшественники и последователи. Блок мог воспользоваться логикой изложения в статье «Заговоры» П. О. Морозова480, который начинает главу с проблемы обожествления первобытным человеком природы для того, чтобы перейти к объяснению функционального назначения заговора как молитвы, обращенной к стихийным божествам. Подобный ход изложения подсказывает Блоку вывод в русле мифологического объяснения заговора. Обращение «профессионального заклинателя» к природе, пишет он, «напоминает молитву» (V, 45). Однако далее происходит отмеченная нами смена стилей. Лирический строй авторской речи обрывается парафразой из диссертации Е. В. Аничкова и цитатами из работ других исследователей, в которых заговор и молитва противопоставляются по признаку заключенного в них пожелания/обращения и в диахроническом аспекте. Блок отсылает к мысли из той же работы Аничкова об отсутствии религиозного (в современном понимании слова) сознания в «смутном древнем мировоззрении»481 и цитирует Потебню («В заговорах может вовсе не заключаться представление о божестве…» и далее – V, 45–46)482. Иными словами, следуя за мыслями современных исследователей, поэт включает в статью критику «мифологического» отождествления заговора с «выветрившейся языческой молитвой» (V, 45)483.

Все это цитатное противопоставление заговора и молитвы завершается в статье неожиданным выводом: «Психология народных обрядов коренится в религиозном миросозерцании. <Далее идет отсылка к приведенной цитате из Аничкова. – К. К.> Заклинание – это древнейшая форма религиозного сознания» (V, 47). По всей вероятности, аничковская цитата сконтаминировалась здесь со стилистически близкой, но противоположной по смыслу фразой из упомянутой статьи Морозова, который, как мы уже отмечали, считал «остатки весьма древнего миросозерцания» в заговоре рудиментами языческой веры. (Фрагмент цитаты подчеркнут Блоком в его экземпляре учебника484.) Любопытно, что позже Аничков, редактируя статью для «Истории русской литературы», изъял приведенную Блоком выше цитату (из Фрэзера, затемняющую его мысль) из своей диссертации485.

2.0. Принципиально иначе Блок использует фольклорный материал. Фольклорная цитата, составляющая вместе с авторским словом образно-лирический языковой пласт, не приводит к диалогической ситуации486 между авторским и «чужим» словом, а, наоборот, наблюдается тенденция к их слиянию.

Наиболее наглядно этот механизм проявляется в тех случаях, когда поэтическая цитата взята из исследовательской работы (таких случаев довольно много), что дает возможность сравнить «научное» и блоковское использование материала.

2.1. Из работы А. Потебни Блок выписывает заговорный зачин: «Оболокусь я оболоком, обтычусь частыми звездами» (V, 48)487. Исследователь противопоставляет его зачинам типа «встану я» и т. п., которые он считает словесным воспроизведением обряда. Зачин же, процитированный Блоком, Потебня относит к «позднейшим наслоениям»488, снимая тем самым возможность его мистического толкования. Блок игнорирует исследовательскую трактовку цитаты и именно в формуле «оболокусь я оболоком» усматривает высшее проявление нерасчлененности в древнем сознании слова и действия, магического восприятия слова489, реализацию представления о закрепленной за словом «стихии темной воли». В качестве комментария поэт приводит автореминисценцию из стихотворения «Ночь»: «…и вот он <заклинатель. —К. К.> — уже маг, плывущий в облаке, опоясанный Млечным Путем, наводящий чары и насылающий страхи» (V, 48). Ср.: «Маг, простерт над миром брений, / В млечной ленте – голова»490. Здесь мы сталкиваемся с отмеченным для поэзии Блока отношением к источнику реминисценций – «узнаванием своего в чужом»491, в данном случае – в фольклорном, материале: происходит отождествление позиции автора (и поэта-символиста вообще)492 с позицией заклинателя, носителя народного древнего сознания.