Черный Альманах

Я задремал, когда и насколько непонятно, разбудило меня тихое пение. Луна уже скрылась за верхушками деревьев, но темнота ночи еще не отпускала небо. На кухне горел свет. Пение доносилось оттуда. Тихое. Протяжное. Мелодия была похожа на колыбельную. Она манила и звала за собой. Я присмотрелся. Моя жена сидела на табурете посреди кухни под тусклой лампочкой, а старушка причесывала ее волосы серебряным гребнем. Ее медленные плавные движения были похожи на танец. Что-то екнуло у меня внутри. Голос. Точно. Вчера старушка говорила скрипучим голосом, а песня лилась тихо и плавно, будто пела ее девушка.

— Лена. — Окликнул я жену.

Жена сидела тихо. Старушка услышала меня, но не обернулась. Лишь на мгновение ее рука остановилась и снова продолжила медленное движение… сверху вниз. Одна рука с гребнем причесывает, вторая приглаживает торчащие волоски…

— Лена, — чуть громче позвал я.

Жена повернулась плавно, как в замедленной съемке. Я присмотрелся — мертвенно-бледное лицо, синие губы и мутные глаза. Она моргнула, и видение пропало. На кровать запрыгнул совершенно черный кот и зашипел на меня как змея. Я сбросил его с кровати, провожая взглядом, а когда поднял глаза, понял, что Лена стоит прямо предо мной. Она улыбалась. Никакой бледности или синих губ.

— Мне не спалось. — Она подмигнула. — Бабушка Аня хочет заплести мне косу. Как раньше плели. Здорово же.

Лена подпрыгнула на месте и понеслась обратно на кухню, взгромоздилась на табурет и поджала ноги, как маленькая девочка. Она поерзала на нем, выбирая удобное положение, и обратилась к старушке.

— Продолжайте. Это так приятно.

Бабушка Аня посмотрела на меня, ее хитрые старческие глаза полоснули ножом, а рот растянула неприятная улыбка. От этой улыбки мне захотелось спрятаться под одеяло — я спрятался. Натянул его до самой макушки. Снова послышалось тихое пение, я зажмурился, но никак не мог избавиться образа старухи, от ее взгляда и улыбки. Когда она смотрела прямо на меня, я четко видел, что голубые старушечьи глаза с поволокой блеснули красными искрами, так же как вчера, когда ее лицо осветил огонь, но сегодня огня не было, а искры были.

Сон не приходил. Я лежал под одеялом и слушал это пение, потом оно прекратилось. Я услышал голос жены. Она никогда так не разговаривала со мной, даже в молодости, когда мы только начали встречаться. Милый голосок юной девушки, короткий смешок, что-то опять тихое и милое. Она топотала по кухне в маленьких тапочках, гремела посудой и смеялась в ответ на короткие старушечьи фразы. Потом хлопнула дверь и все стихло.

Я высунул голову из-под одеяла. Теплились холодные предрассветные сумерки. За окном без штор я увидел забор. Старый, повалившийся под весом девичьего винограда, только толстые столбики опор одиноко торчали на фоне светлеющего неба. На столбе сидел кот и смотрел на меня сквозь загаженное мухами стекло. Я обернулся, оглядел комнату, поискал обувь под кроватью и, зачем-то, снова уставился в окно. Теперь за котом стоял седовласый старик, он смотрел в окно и не моргал. Видит ли он меня в темной комнате? Я вылез из-под одеяла и встал у двери. Кот медленно проводил меня взглядом. Старик повернул голову в такт, прищурился, разглядывая темноту комнаты. Я юркнул на кухню, в этот момент дверь открылась, и жена вошла с двумя ведрами воды. Она поставила их на лавку у печи, отерла рукавом пот и улыбнулась.

— Мы ходили к колодцу. — Заявила она радостно и протянула руку старушке, помогая ей перешагнуть через порог. — Ты не представляешь. Там дерево рухнуло прямо посреди дороги. Вот такое.

Она развела руки, показывая толщину ствола.

— Вы говорили дороги нет. — Я уставился на старушку.

— В город нет. А вот в соседнее село есть. — Старушка кашлянула в кулак. — Только ехать то не на чем.

Я схватился за рюкзак.

— Мы пойдем пешком. Собирайся. — Скомандовал я жене.

Она обиженно тряхнула заплетенной косой и надула губу, как маленький ребенок.

— Бабушка Аня хочет научить меня печь хлеб на углях. Я хочу попробовать.

— И зачем тебе это в квартире? — меня разбирала досада. Что-то противоестественное было в том, что моя рациональная жена, которая так старалась влиться в общество соседей, не рвется в комфорт цивилизации, а хочет печь хлеб на углях. И эта ее манера разговора раздражала, она будто всю ночь учила деревенскую речь — не слова, а именно интонации. Протяжные, как вчерашняя песня… Я невольно вздрогнул, вспомнив ее бледное лицо у кровати ночью.

— Вот ты всегда так. — К ней вернулся обычный презрительный тон. — Что бы я ни попросила, ты все делаешь по-своему. Поход в какую-то глушь. Спать в палатках… есть непонятно что… я устала от тебя.

Передо мной на пол опустились два пустых металлических ведра. Старушка разогнулась, встав между нами и ехидно высказала:

— Там банька на берегу. — Она показала пальцем в окно. — сходи, водички натаскай с реки. И затопи. Не на что тут обижаться то. Помоетесь перед дорогой, а я пока хлебушек испеку для вас.

Я схватил ведра и вышел. Прямо за калиткой меня поджидая старик.

— Новенькие? — буркнул он и прищурился. — Это хорошо. Пойдем со мной.

Он вскинул на плечо топор и наклонился за пилой, старая ржавая двуручная пила лежала у его ног, скрываясь в опавшей листве.

— Куда? — спросил я.

Старик не ответил, он просто шел и не оглядывался, будто был уверен, что я иду следом.

Деревня и правда была небольшая, пять дворов смотрели калитками на поляну, старые заборы, обветшалые дома, заросший бурьяном одинокий литой дом с выбитыми стеклами и вывеской «магазин». Лес постепенно поедал это место, выставляя белые молодые березки на месте прежних огородов. Единственная дорога щетинилась выбитым асфальтом. Одиноко ходила в стороне непривязанная лошадь. Ни собак, ни других людей. Полная тишина.

Старик пересек поляну и остановился у поваленного дерева, оно перегородило тропинку от колодца к поселению. Плотно утоптанная земля, единственное свидетельство хоть какой-то жизни. Он положил топор на землю и вскинул пилу, звякнув о ствол. Примерился. Встал поудобнее. Вжих. Со старой пилы на белую кору посыпались куски ржавчины. Я схватился за рукоятку и потянул. Вжих. Я приноравливался к темпу, вытягивая пилу на себя. Вжих. С каждым запилом белый ствол дерева все больше покрывался рыжей пылью. На моих руках она смешивалась с потом и давала красный оттенок. Я посмотрел на свои руки, будто вымазаны в чьей-то крови, а этот белый ствол напомнил кости. В голове мелькнули кадры из фильмов, которыми я увлекся последнее время, и игривая улыбка растянула мои губы. Не хватает только злодейского смеха.

— Заснул? Старик не остановил темп и продолжал пилить, сильнее наклоняя полотно. Вжих. Вжих.

Я обтер ладони о штаны и снова взялся за рукоять. Старик пилил ровно, не сбавляя темп, монотонно. Пила ходила с тихим свистом. Первый чурбан упал на землю. Старик пихнул его ногой и примерился снова. Вжих. Мы распилили почти весь ствол, чурки валялись там и тут и мешались под ногами. Я устал, руки немели, а спина с непривычки ныла.

— Может, передохнем? — я вымотался, ладони горели, а старик так и не останавливался. Он тряхнул головой и скривился. Наверное, это была презрительная улыбка. Но мне все равно. Из-за спины послышался голос моей жены.

— Эй, идите завтракать. — Она стояла у калитки и махала рукой.

Дед остановился, выпрямил спину, сплюнул пыль, скопившуюся в горле, на траву и махнул в ответ.

— Умойся. — Бросил он мне и направился к колодцу. Ведро с грохотом полетело вниз, ладонь старика легла на ворот и привычно притормозила его, цепь натянулась, второй рукой он ловко закрутил изогнутую металлическую ручку. Ведро, почти не расплескав воды, поднялось вверх, Пахомыч поставил его на край и наклонил. Студеная вода с запахом земли и трав потекла ровной струйкой, я подставил руки, долго оттирал ржавчину с пальцев, потом набрал воду в ладони и плеснул себе в лицо, подставил снова и напился прямо из ладоней. Сладковатый привкус напомнил о ключе в лесу и красной ленте. Тряхнув головой, отгоняя видение, вернулся к старику и колодцу. Я не ожидал такой силы от старого человека, он молча держал ведро, его рука даже не дернулась. Обычный сухонький старичок, седые волосы, крупные ладони, загорелое лицо, только взгляд — будто все время упрекал меня. Под таким взглядом мне стало неуютно, все время хотелось отвернуться, казалось, его темные глаза не имели зрачка. Он смотрел сквозь меня, при этом улыбался так, как будто знает все мои мысли. Он выплеснул остатки воды на рыжую траву и повесил ведро на крюк, молча развернулся и пошел к дому.

Бабка Аня сидела за столом, дед примостился рядом, а моя жена привычными движениями накрывала на стол. Сначала тарелку деду, потом бабке, и только потом мне. На столе уже стояли соленые огурцы, присыпанные луком, нарезанный кусок вяленого мяса, свежие лепешки хлеба с раздутыми пригоревшими пузырями. Из печки она вытащила огромную сковороду с яичницей и поставила ее на середину стола. Из-за большого количества яиц не было видно белка и желтка. Масса дыбилась одноцветной волнистой субстанцией со множеством мелких извилин. Жена воткнула нож в середину, и яичница охнула, она осела серединой и теперь стала похожа на пески у моря. Моя жена изменилась. Как будто она привыкла к этому месту, ее не смущал молчаливый старик и эта сморщенная старуха… Мой взгляд остановился на старухе, сегодня она выглядела моложе, чем вчера, намного моложе. Может, это из-за дневного света и мне вчера просто показалось, что она настолько стара, но на ее лице не было таких глубоких морщин, как раньше, а волосы, замотанные в пучок, просвечивали черными прядями. А вот моя жена… Моя жена была бледной, на руках проступили синие венки, под глазами залегли глубокие тени, пара морщинок, и кожа на скулах будто натянулась. Она улыбалась, но, несмотря на это, мне показалось что она состарилась лет на десять.

«Она ведь почти не спала, может и правда свозить ее к морю?» — подумал я, вспомнив вчерашнюю ночь. Наверное, я выглядел не лучше, глаза немного резало от напряжения, шею больно колола свежая щетина, я почувствовал, что от меня пахнет, и вспомнил про баню.

— А баня…

— Сначала допилим, — старик не дал мне договорить. — Покончи с этим.

Его голос эхом отозвался в моей голове, невольно посмотрев на руки, я вспомнил рыжие потеки на руках и тонкий белый ствол. Жена мотнула головой, соглашаясь с ним.

— Бабушка научит меня прясть. Правда?

— Конечно, моя хорошая, — старуха погладила ее по голове. — Конечно, моя красавица, все, что ты захочешь.

— Я поперхнулся куском.

Голос. Голос этой старухи, такой скрипучий вчера, сегодня лился как ручей, мягкий и мелодичный. Я вспомнил ночное пение, с интересом посмотрел на жену. Она ласкалась к постороннему человеку как кошка, липла к ней, заглядывала в глаза, подкладывала куски еды. Я сморщился, представив, что вот также она будет вести себя и на море. Вольется в кучку малознакомых людей, проникнется их духом и идеями и станет таскать меня на всякие мероприятия, даже не спрашивая моего мнения. Сейчас это в моде, вот так отодвинуть мужа и стать кем-то другим.

На подоконник запрыгнул черный кот, медленно прошел, подергивая тонким хвостом. Он остановился как раз между стариком и старухой и сел, уставившись на меня. Как по команде они оба подняли глаза и посмотрели на меня. Время замерло. Пар от яичницы остановился и повис, не растворяясь в воздухе. Муха, бившаяся в окно, застыла на полпути. Мы смотрели друг на друга, и я не мог дышать. Легкие перехватило, недостаток кислорода ударил в голову, я не мог пошевелиться, только судорожно пытался сделать вдох. Кот отвернулся, и я с шумом втянул в себя воздух. В глазах потемнело, я закашлялся, хватаясь за горло.

— Ну что же ты так, — жена наконец-то обратила на меня внимание и похлопала по спине. Застрявший кусок выпал на стол, я вытер рот тыльной стороной ладони. После завтрака старик Пахомыч также молча оделся и ждал меня на пороге. Я следовал за ним, но тихое недовольство нарастало внутри как снежный ком. Краем глаза я видел, что черный кот запрыгнул на столбик от забора и следил за мной.

Мы провозились с деревом почти до вечера, пришлось рубить ветки и стаскивать их к старому развалившемуся магазину. Там под навесом они спокойно высохнут и пойдут на растопку. Я не чувствовал рук от усталости, тропинка, которую мы освободили спускалась к реке, а на берегу стояла серая маленькая баня, у стены которой была сложена поленница сухих дров. В речку врезались старенькие деревянные мостки. Я несколько раз топнул ногой, проверяя надежность конструкции. С двумя ведрами тут не развернуться. Пришлось встать на колени, чтобы зачерпнуть воды, а потом идти за вторым к берегу. Вода в реке была прозрачной, хоть и с коричневым оттенком. У самого дна ютилась стайка рыб, поблескивая стальными спинами. Они не испугались ни меня, ни того, что я полез к ним с ведром. Я ходил три раза от бани к реке, шумно загребал воду, а рыбы так и плавали медленно у самого дна. Пахомыч присел на самый край мостков, поджимая ноги, чтобы не замочить обувь. Рыбы будто ждали его появления, тут же подплыли к самой поверхности и стали толкаться, создавая волнение на поверхности. Старик вытащил из-за пазухи большой кусок мяса, часть свиной ноги с кожей, он медленно опустил ее в воду. Река забурлила. Рыбы накинулись на предложенную еду.

— Это что? Пираньи? — ухмыльнулся я.

— Русалки. — Коротко ответил старик. — Голодные просто.

Его шутка мне не очень понравилась, но я наклонился над водой и присмотрелся. Рыбы и правда были необычные, огромные зубастые рты, выпученные зеленые глаза, крупные жабры и большой спинной плавник. Они не были плоскими, скорее цилиндрическими, похожими на сигары. А еще у них не было чешуи, она не блестела, скорее отливала матовостью белой кожи. Старик встал и ушел в баню, бросив обглоданную кость в середину реки. Вскоре легкий дымок потянулся из трубы.

Солнце клонилось к закату. Вот и вторую ночь нам придется провести в этом странном месте, ночевать в чужом доме с людьми, которые мне не нравились.

Я проснулся посреди ночи. Жена стояла у окна в чужой длинной ночной сорочке. Волосы распущены. В лунном свете они отливали сединой. Она тихонько напевала вчерашнюю мелодию и гладила черного кота.

— Лена? — позвал я.

— Луна и сегодня полная. — Сказала она, не поворачивая головы. — Странно. Она не должна быть полной.

— Ты устала. Ложись.

— Ты слышишь пение? — спросила она, не поворачивая головы. — Там у реки кто-то поет. Аня рассказала мне интересную историю, про местных русалок. Ты знал, что только женщины могли стать русалками? Говорят, местная ведьма выбирала из девушек, самую красивую, и в ночь на поющую луну она расчесывала ей волосы особым гребнем. Потом всем селом ее провожали на реку и отдавали в дар русалкам. Если девушка им нравилась, она становилась одной из них, если нет, то ее съедали рыбы в реке. Местные русалки защищали деревню от пожаров и неурожая, поэтому и речку назвали Водяниха.

Ее голос звучал отстраненно. Будто она разговаривала не со мной вовсе, а скорее с котом.

Лена открыла окно и холодный, сырой воздух наполнил комнату.

— Слышишь? — повторила она и отпустила кота.

Черный кот прыгнул с подоконника на улицу и мяукнул, будто подзывая ее к себе. Лена села на подоконник и перекинула босые ноги на улицу. Кот запрыгал через высокую траву к реке, жена подняла подол сорочки и побежала за ним. Я вскочил с кровати и хотел схватить ее, но не успел. Натягивая по дороге штаны, без кроссовок я побежал за ней вкруговую, через двор. Калитка не открывалась, я дергал ее с такой силой, что сорвал с петель, она упала, больно оцарапав мне лодыжку. Лена уже скрылась за колодцем, ее силуэт в белой сорочке будто специально подсвечивал луч лунного света. Я рванул напрямки, стараясь сократить путь. Ноги путались в высокой траве, холод пронизывал до костей, но я бежал. Где-то там моя жена, которую я не хотел потерять из виду. Я добежал до колодца. Она сидела на мостках и болтала ногами по холодной воде. Я слышал, как она разговаривала с кем-то и ей отвечали. Отвечали? Увидев меня, она оглянулась и просто соскользнула в воду.

— Стой, стой, остановись. — Я кричал так, что закладывало уши, но она не слышала меня. Моя жена все глубже и глубже заходила в воду. Река бурлила, водовороты кружили там и тут, затягивая вглубь тину, оторвавшуюся от берега. Она меня не слышала. Обернулась лишь раз, посмотрев на меня огромными зелеными глазами, улыбнулась и скрылась под коричневыми водами дикой реки…

Я рванулся к мосткам, но неожиданно мне преградила дорогу старуха. Старуха ли? Сейчас она выглядела лет на сорок, не больше — высокая, статная, тонкая сорочка обтягивала округлые формы.

— Постой. — Она положила руку мне на грудь, и я замер. Точно так же, как тогда, за завтраком. Я мог шевелить только глазами, горло распирало от застрявшего вдоха. Черный кот из ниоткуда прошел по мосткам и сел. Мне все больше не хватало воздуха, я старался поднять руку, старался крикнуть, оттолкнуть эту женщину со своего пути. Там, где дед кормил непонятных рыб, моя жена спрыгнула с мостков прямо в ледяную воду. Я упал, я потерял сознание.

Я очнулся и резко вдохнул, огляделся. В комнате, где мы спали эти два дня, было еще темно, но скоро поздний осенний рассвет разгонит остатки непонятного сна. Я на кровати, моя жена лежит рядом. Она тихо посапывает и улыбается. Я тронул ее плечо, она недовольно поежилась.

— Сейчас встану. — Сквозь сон обычным голосом прошептала она.

Я обнял ее, теплую, родную, живую. Зарылся носом в ее влажные волосы. Влажные… Я резко сел. Горло болело от вчерашнего застрявшего вдоха, ощупал его рукой. Я не сплю, оно болит! А ещё сильно ссадит широкая царапина на лодыжке.

— Простудился вчера? — жена повернулась и положила руку на мой лоб. — Температура. Вроде небольшая. Не вставай, я принесу тебе горячего чая.

Она спустила ноги с кровати, накинула на плечи шаль и пошла босыми ногами на кухню. Я слышал, как она разговаривает со старухой, как растапливает печь, как наливает ковшом в чайник воды. Я откинулся на подушки, может, и правда простыл, но было что-то настораживающее во всем этом спокойствии, с которым жена хозяйничала тут. Она больше не требовала и не капризничала, как раньше. Она тут ЖИЛА. Просто. Будто это там, в городе мы были в гостях… А тут… Входная дверь хлопнула, и жена принесла мне горячую кружку в постель.

— А где старуха. — Спросил я, не глядя на нее.

— Ты про Аню? — жена усмехнулась и присела на край кровати. — Точно заболел. Она к соседке ушла, то ли день рождения, то ли еще какой праздник тут сегодня будет, я точно не поняла. Нас пригласили вечером, так что выздоравливай.

Чай отдавал горечью непонятных трав, разливался теплом внутри, снимая боль. Я еще не допил кружку, как уже начал зевать. Стоит отоспаться, а завтра я отсюда уйду, пешком. И ее заберу…

Сон был глубоким, черным и плотным, будто меня накрыло толщей воды. Никакие звуки не долетали до меня, ничто не тревожило. Я проснулся только вечером, отлежал бок. На руке красным полукругом отпечаталось ухо. Захотелось в туалет. Я завернулся в одеяло и вышел во двор. Жена стояла спиной и болтала с Пахомычем, он чинил калитку, постукивая молотком по старым петлям. Я поздоровался и пробежал в сортир.

Когда я вернулся, она уже крутилась пред зеркалом в новом платье посреди кухни.

— Смотри какое. — Восхищенно воскликнула она, разглядывая себя, и подпрыгнула на месте.

Платье было синее, в пол, как раз по ее фигуре. С круглым вырезом и вышивкой по краю подола. Оно выглядело как что-то знакомое, будто с картинки из старой сказки. Жена подхватила косу, свернула ее в тугой клубок и заколола бабкиным гребнем.

— Давай собирайся скорее, нас уже ждут. — Выдала она не оборачиваясь.

Я натянул футболку, пропахшую потом, в рыжих ржавых пятнах от пилы, джинсы с вытянутыми коленками и дорожную флисовую курту. Жена накинула шаль не плечи и выскочила на улицу, она бежала впереди меня, будто знала дорогу. Сумерки спускались быстро, роняя длинные тени на все вокруг. Мир поделился на контрасты. Она — нарядная, легкая, пахнущая осенними травами. И я — измученный, уставший, брошенный под забором пес.

Она добежала до дома, где все окна были залиты желтым светом свечей. Внутри смеялись женщины. Они сновали яркими пятнами в окнах. Извечная женская суета. Я помялся на пороге, отряхнул зачем-то джинсы и вошел.

Женщины замерли, рассматривая меня. Их было пятеро: трое стояли возле моей жены, расхваливая ее наряд и прическу, еще двое сидели за столом. Стол был накрыт как на праздник — сытно, жирно, по-деревенски богато. Меня толкнули и двое парней, похожие друг на друга, ввалились в комнату. Они отвесили похабную шутку, попытались ухватить женщин за талии, те прыснули смехом и разбежались по комнатам.

Я остановился возле жены.

— Я думал, тут нет молодежи. — Прошептал я, осматривая странное сборище. — Это что, костюмированная вечеринка?

— С чего ты взял?

— Странно они одеты…

— Это ты странно одет. — Жена окинула меня взглядом и ушла в комнаты, оттуда снова послышался смех и женские визги.

Удивительно, но я не обратил внимания, какой старой стала моя жена, может, от света свечей, может, мы оба вымотались за эти дни, но она выглядела лет на пятьдесят, не меньше. В русых волосах все больше седины, глаза впали, и глубокие морщины прорезались на некогда ровном лице. Я вспомнил старуху с ее морщинами в наш первый день, тогда мне тоже показалось, что она старше, чем я видел ее вчера. Возможно, я ошибся, но моя жена показалась мне сейчас омерзительной. Странная мысль развестись с ней промелькнула и исчезла. Нет, я не хотел отпускать ее просто так.

Я так и не понял, что отмечали. Все пили и ели досыта, танцевали под гармошку Пахомыча и пели старинные песни, которых я не знал. Странно, всю свою молодость ходил в походы, выискивая старину, лазил по заброшенным зданиям, сидел на форумах с такими же, как я, а старина она вот тут, только заблудись… я достал телефон. Почти двенадцать ночи, надо бы лечь пораньше, завтра пойдем домой. Только я хотел позвать жену. Она вскочила.

— Идем к реке.

Все начали шуметь, толкать меня, оттесняя к стене. Они вышли гурьбой, как старые приятели, даже Пахомыч с гармошкой и то был ближе к моей жене сейчас, чем я. Меня это злило, сильно. Я завязал потуже кроссовки. Заберу ее прямо сейчас, никакой реки ночью, завтра прямо на рассвете пойдем в город. Дорога тут есть, может, в соседнем поселении люди адекватнее. Достал этот странный праздник. Когда я вышел, они почти добежали до реки. Первыми прыгнули в воду парни, они нырнули прямо с головой, вынырнули, проплыли чуть от берега и замахали руками остальным. Девушки спускались с визгами, задирая юбки своих платьев, одна за одной они спускались в реку.

— Лена. — Закричал я со злостью.

Она обернулась, но кто-то ее толкнул. Взмахнув руками в воздухе, она упала в воду. Я задумался на несколько секунд, а потом побежал, вспомнил вчерашнюю женщину и черного кота, огляделся, их рядом не было, я прибавил шаг. На мостках чуть не поскользнулся, снова притормозил в нерешительности. То, что я увидел, я не смог бы описать никогда. Семь голов торчало над водой. Абсолютно одинаковые, без волос круглые рыбьи головы размером с человеческую. Огромные выпученные зеленые глаза на пол лица, огромные рты от уха до уха с острыми, как у акул, зубами и три ряда крупных жаберных пластин на шее. Они смотрели на меня в лунном свете и не моргали. За моей спиной затянули печальную мелодию, похожую на колыбельную. Я высматривал жену и не видел ее.

— Лена. — кричал я.

Одно из этих существ махнуло мне рукой и закричало.

— Прыгай к нам, она здесь.

Из-под воды вынырнула Лена. Она будто очнулась и не понимала, где она находится. Она била руками по воде, стараясь приблизится ко мне, а существа ныряли и выныривали вокруг нее, преграждая путь. Я протянул руку.

— Саша… — задыхаясь и захлебываясь водой, выдавила она. — Саш… ша…

Она ухватила меня за руку, я потянул что есть сил, существа тут же схватили ее и потянули на себя. Некоторые из них смеялись, некоторые кричали как на трибунах: «Давай!» я схватился за перилла и тянул на себя что есть сил.