- -
- 100%
- +
— А-А-А. — Лена кричала от боли. Я чувствовал, как ее рука вырывается из суставов, но я не мог отпустить ее, я не мог отпустить свою жену.
— Отпусти меня. — Вдруг закричала она и ушла под воду.
Я поскользнулся и упал на мостки. Одной рукой я все еще держался за перилла, другой я держал ее. И вдруг я вытащил. Я вытащил руку. Руку, что принадлежала моей жене. Выше локтя кость была перекушена, куски мяса свисали красными тряпками, а кровь капала на прозрачную поверхность воды. Я уставился на то, что было в моей руке. Мир потемнел.
***
Я очнулся от укачивающего монотонного движения. Я сидел в машине на заднем сиденье. На мне какая-то униформа. Я посмотрел на руки, они были в наручниках. Я тряхнул головой. Что-то не так. Начало тошнить. Я пнул в сиденье впереди и зажал рот руками. Пара ментов обернулась и притормозила.
— Э, придурок… — один выдернул меня за шкирку из машины и поставил на колени. — Уделаешь мне машину, закопаю на месте.
— Где мы? — я старался дышать, но грудь болела. Я ударил себя кулаками, заставляя легкие работать, немного помогло, и я вдохнул глубже. Тошнота отступала. — Лена… Моя жена… Там…
Голос снова перехватило. Меня ударили по затылку.
— Смотри. Маньяк заговорил. — Водитель обратился ко второму. Его большая лысая голова с крупными чертами лица напоминала мне тех… из реки… — А чего на допросах молчал? А сейчас уже поздно. На место преступления едем, там на камеру все и расскажешь.
— Что расскажу? — выдавил я, представляя, как буду объяснять, кто перекусил руку моей жены.
— Как жену убивал. — Тяжелый берц прилетел мне в бок. — И где тело ее.
— Я не убивал. — Я сплюнул кровавую слюну.
— Следачке это расскажи. Она тебя как раз на месте поджидает.
Меня снова запихнули в машину. Я лег на сиденье, пытаясь унять головную боль и тошноту. Тело нестерпимо болело, желудок крутило от голода, от меня пахло так, что самому хотелось зажать нос. Машину трясло по ухабистой дороге, она несчастно билась дном о выпирающие кочки, мы поворачивали бесконечное количество раз, пока не остановились на поляне.
Меня вывели из машины под руки. На полянке, листая документы, стояла женщина лет сорока. Ее черные с проседью волосы были собраны в пучок. Брючный костюм обтягивал еще соблазнительные формы. Она посмотрела на меня голубыми глазами и прищурилась.
— Николаев Александр Петрович?
Я утвердительно кивнул. В голове звенели колокола. В лицо дул прохладный ветерок, и я переступил с ноги на ногу. Местность казалась знакомой. Но что-то было не так. Прямо перед следачкой покрытая бурыми пятнами земля, чуть левее — притоптанная тропинка. В голове всплыл знакомый звук. Вжик. Вжик. Я посмотрел на свои руки, рыжие пятна от ржавчины въелись в кожу или это была кровь? Тропинка вела вниз к колодцу и старой бане. Ночь вернулась. Я отступил, вспоминая головы, торчащие из воды, и руку жены с висящими кусками мяса. На тропинку вышел черный кот. Я задохнулся, упал на колени, пытаясь схватить ртом воздух. Не получалось. Дикий спазм не давал дышать.
— Что такое? — тихо спросила она. — Совесть мучает?
Она наклонилась ко мне, стоящему на коленях, и в ее глазах сверкнули красные искры. От заходящего солнца или от красной травы, но я испугался. Попятился от нее ползком. Меня остановил лысый и поднял на ноги.
— Рассказывай, придурок, — резко закричал он.
— Я не знаю… Это не я… это не я…
Я осмотрелся по сторонам: тот же глухой лес, свежий пенек от поваленного дерева, тропинка к колодцу, но деревни не было. Ни пяти домов, ни старого здания с надписью «магазин». Несколько обугленных каркасов больших печей, да сизая полынь на старом пожарище. Внизу одиноко стояла серая потрепанная банька, свежерасколотые дрова сложены в поленницу у ее стены. Один из сотрудников как раз выудил оттуда старую двуручную пилу с бурыми пятнами на полотне.
Я замотал головой. Из-за бани вышел Похомыч.
— Он, — закричал я. — Вот он знает, что тут было.
Старик посмотрел на меня.
— Как есть я все рассказал. — Дед подал следачке паспорт. — Вышел он к моему двору с глазами бешеными. Говорит, жену русалки съели… Как есть псих.
— Ты… Ты же сам… Ты сам их тут… — я заикался, никак не давалось слово «кормил». Мозг пытался остановить меня. Нет тела, нет дела. Они еще не нашли ее, значит обвинять не могут. Кот запрыгнул на столбик от старого забора и уставился на реку.
— Продолжайте. — Следачка остановила меня жестом, а потом отвернулась к Пахомычу.
— Ну а чего. Я тут рыбачить хожу. Рыбалка тут хорошая, редко всякие новенькие приезжают. Тихо тут в Омуте. Так вот, иду я, значит, поутру, а он навстречу и рука человеческая у него… ну я его по голове и жахнул с перепугу.
Я потрогал затылок.
— Так, где тело? — следачка перевела на меня взгляд. Сейчас, когда свет падал вот так наискосок, стали видны ее морщины. И я вспомнил женщину, что остановила меня у мостков. И голос этот, ужасно похож на тот, что пел, когда старуха расчесывала волосы моей жене. — В реке?
— Ведьма… ведьма… ведьма! — Я закричал и побежал. Меня догнали, повалили на землю, между лопаток встало чье-то колено.
— Ну я же говорю, придурок!
Прямо передо мной среди заляпанный кровью травы блестел стальной гребень с разноцветными камушками. Я попытался схватить его ртом. Меня оттащили и приложили по голове.
***
Голова гудела. Кажется, из открытого рта текла слюна. Я поднял голову. Прямо передо мной сидел старик Пахомыч в белом халате с биркой доктора на груди. «Кондратов И. П.» — прочитал я и попытался пошевелиться. Тело было ватным и почти не моим.
Он щелкнул ручкой пару раз и посмотрел на меня пристально. Кривая ухмылка расползлась по его лицу.
— Ну как ты? Узнаешь меня? — он перевалился через стол и прошептал — Ну что? Кому еще расскажешь, как я русалок кормил в Тихом Омуте?
Я засмеялся… дико… истерично. Он вынул из кармана гребень и покрутил перед моим носом.
— Пойду хозяйке верну, небось пригодится еще. Вдруг еще кто соберется по руинам полазить. А за жену спасибо тебе. По нраву пришлась рыбкам моим…
В коридоре стояла следачка.
— Как он?
— Хорошо. Ничего не соображает.
Он подал гребень старухе. Женщина воткнула его в пучок на голове и пошла в холл. Пахомыч последовал за ней. Два санитара вывели меня под руки. Они были похожи друг на друга как близнецы. Лысые головы, большие глаза и крупные рты — довольно уродливое зрелище. В холле стоял большой аквариум. Пахомыч подошел к нему и насыпал корм. Большие сигаровидные рыбы всплыли как по команде. Следачка уходя напевала протяжную, похожую на колыбельную мелодию.
Елена Твист
Псарь
Твой страх имеет зубы.
Однажды он выберется наружу и посмотрит тебе в глаза.
Это может случиться когда угодно и где угодно. Возможно, в очереди у кассы. Сегодня.
1
Весна ещё толком не родилась. Рассвет — не рассвет, а жалкая агония неба.
Туман. Он жив. Он везде. По асфальту — чуткими щупальцами, душным паром — в лёгкие.
Улицы безмолвны.
Пусты.
Редкие машины чиркают по проспекту, как отсыревшие спички по смятому коробку. Город притворяется мёртвым. Как человек, измученный ночным кошмаром. Не спавший ни секунды, он уже чувствует неотвратимый звонок будильника. Он чувствует эту проклятую неотвратимость всей кожей и притворяется спящим.
Высокая фигура в чёрной джинсовке размазана по влажной дымке грязным силуэтом. Истошно галдят воробьи — их покой разорван чужим присутствием на мелкие, панические клочки. Кислотно-кровавого цвета пятно — мишень на спине. Мутное, при приближении обретает резкость: оскаленная собачья пасть, начёрканная на ткани аляповатыми, небрежными мазками.
Парень. Двадцать три — двадцать пять. Высокий, сутулый, будто всю жизнь готовился к удару. Стоит у тополиного пня — обрубка того, что когда-то было большим и сильным. Неугодное кому-то дерево не сдалось — рюкзак безжалостно втиснут меж наглыми молодыми прутьями. Звук влажный, чавкающий — словно зубы, намалёванные на куртке, медленно жуют что-то податливое.
Потроха.
Шмяк.
Шмяк.
Они падают отвратительно, буднично. В глазах парня — не жестокость. Там. На дне. Дрессированный ужас, который уже выучил все команды, но всё равно гадит в коридоре.
Всё продумано. Всё по плану.
Парень выпрямляется, оглядывается.
И тут его мир схлопывается до ноля.
Пёс.
Вытек — вылился — соткался из тумана — склеился из клочков пространства. В паре шагов. Близко. Слишком близко. Лобастый. Овчароподобный. Лапы длинные. Грудная клетка вздымается. Пар из пасти. Густой.
Влад замирает.
Внутри — спазм и маленький мальчик пяти лет на асфальте. И этот мальчик сейчас кричит. Кричит так, как умеют кричать только дети. Чёрная туша нависает. Давит. Тёмные крапинки на слюнявых дёснах. Лай — не звук, вонючая волна, бьёт в барабанные перепонки, вышибает волю. И визгливый голос: «Она просто играет!» — тонет в рычании.
— Г-гад! — выдыхает Влад фальцетом. — Иди! Пшёл!
Пёс не двигается.
Смотрит.
В его взгляде нет ни злобы, ни страха. Там только спокойствие. Спокойствие палача, знающего, что у него есть вечность.
— Тогда жри! — мысленно орёт Влад, боясь даже сглотнуть, чтобы звук не спровоцировал зверя. — Давай! Ну!
Пёс пятится. Не отрывает от него взгляда. Беззвучно, плавно.
А Влад… Влад видит в его немигающих глазах каждую свою трусливую мысль, каждый свой кошмар и… приговор. Ему кажется, пёс чуткими ноздрями вбирает в себя запах его ужаса.
Без спешки.
С наслаждением.
Долго.
Вдруг, пёс, будто услышав что-то в тумане, разворачивается и исчезает. Сливается с молочной мутью так же внезапно, как и появился.
Влад падает на колени.
Из рюкзака вываливается край чёрного пакета — язык тёмной, поганой тайны.
— Я н-н-не… — шепчет Влад в траву. — Я н-н-не боюсь.
Воробьи горланят, но город всё ещё «мёртв».
Лжец.
2
Яркий, почти вызывающе жизнерадостный рюкзак валяется на траве под деревом. На кармане — круглые разноцветные значки. К лямке привязана рыжая лохматая лисичка в остроконечной шляпе, по-ведьмински лихо сидящая на метле.
Девушка крепит к дереву объявление. Крупно тревожно-красным: «ВНИМАНИЕ! ДОГХАНТЕРЫ! ОТРАВА!»
К ней подходит пёс. Лобастый, длиннолапый, хромой на правую переднюю. Тот же пёс, и он совсем не страшный.
Она улыбается.
— Привет, мой хороший.
Пёс идёт осторожно, словно помнит, что не все руки добры. Корм в ладони — он ест мягко, не касаясь зубами.
— Ну что ты, как бомж? Опять в промзоне ночевал? А дед вчера тебя ждал, — тихо ворчит она, перебирая пальцами спутанную шерсть. — Ишь сколько репья насобирал, гулёна. Всё. Беги в приют. Там тебя дед накормит. А у меня дела. Да-а-а, вот представь себе. Позже приду, поговорим за жизнь.
Девушку зовут Оля. Ей двадцать два. Она любит собак больше, чем людей, и это не фигура речи. Иногда она думает, что собак любить проще. Собаки не предают. Собаки не травят других собак по ночам.
Она уходит, а пёс долго смотрит ей вслед. В его глазах — странная смесь благодарности и вековой усталости.
3
Всё изменилось в старшей школе, когда появился Кэш.
Он не был героем от слова совсем, Владу казалось, что Кэш был рождён с дефицитом страха — необъяснимая аномалия. Он двигался сквозь жизнь, как нож сквозь масло. Не рефлексируя. Не сомневаясь. Не пытался утешать или лечить.
Когда Влад в очередной раз вжимался позвоночником в сетку забора, и стыд вместе с мочой стекал к пяткам, Кэш, с размахом отпнув остервенелую шавку, сказал просто и цинично:
— Они чуют твой страх. Они всегда чуют. Пока ты пахнешь страхом, ты — жертва. Заставь их бояться тебя.
Так Влад обрёл наставника.
Потом оказался в закрытом чате. Сначала просто читал — жадно, с отвращением и болезненным интересом. Потом начал комментировать. Осторожно. Проверяя реакцию «своих». Потом — выходить «на дело».
Первый раз, когда он своими руками, трясущимися от омерзения, разбросал отравленное мясо, его вырвало за гаражами. Рвало долго. До изжоги. До слёз. Но Кэш хлопнул его по спине:
— Красава! Ты — мужик.
И впервые за много лет Влад почувствовал что-то, кроме позорного страха.
Почувствовал власть.
Тёмное, злое чувство власти.
Только тот пацан внутри… Он не ушёл.
4
Перекрёсток. Красный глаз светофора горел мутно, воспалённо и чуть подёргивался.
Влад смотрел на другую сторону улицы. А там стояла Она.
Рыжая. С лисой на рюкзаке.
Туман шарахался в стороны от её яркости.
Улыбнулась краешком губ.
Влад уставился в землю. Уши запылали.
Снова глянул украдкой. Она показывала жестами: мало машин, пошли.
Он помотал головой и кивнул на светофор: правила же…
Они улыбнулись друг другу. В груди у Влада заболело, заворочалось что-то дурацкое и щекотное.
Визгливый лай взорвался у левой ноги.
Тётка с трясущейся собачонкой в красном комбинезончике.
Мир привычно схлопнулся. Влад уже не слышал ни визга тормозов, ни крика девушки — только этот лай, только грохот зашкаливающего пульса, только голос мальчишки внутри, который орал: «Беги! Беги!»
Он отскочил на проезжую часть.
Машина взвизгнула тормозами в сантиметре. Запах жжёной резины.
— Ну, ты ваще! — гавкнула тётка, на секунду оторвавшись от телефона. — Такую малявку испугался… мужик.
Мужик.
Слово впечаталось, как оплеуха.
Девушка уже стояла рядом с ним.
— Вы в порядке? — спросила мягко. — Вот дура безответственная!
— Я… н-н-не… — выдавил Влад.
— Всё хорошо. Всё хорошо. Дышите. — Она смотрела с искренним участием.
А он смотрел на носки своих пыльных кроссовок.
И ушёл — почти убежал. Так и не поднял глаза.
На красный.
5
Деду восемьдесят два. У него узловатые ревматические пальцы, всё ещё сильные руки и пронзительный взгляд светлых, почти прозрачных глаз. Такие глаза бывают у людей, которые давно уже видят не то, что есть, а то, что было и то, что будет.
Оля вернулась вечером. Дед сидел на крыльце, задумчиво почёсывая псу загривок. Пёс дремал, положив тяжёлую голову на острые колени старика.
— Как твой день?
— Нормально, — Оля вздохнула. — Опять утром объявления клеила. Толку только… Ерунда.
— Не ерунда, коли с умом, — дед нахмурился.
— Дед, тут корень рубить надо. А так…
— Задумала что? Опять на рожон?
— Ну, дед…
— Они с бедными животинками не гуманничают. Им и человека сгубить — раз плюнуть.
— Не переживай. Я просто журналистское расследование веду. Надо интервью взять у одного человека. Это не опасно.
— Всё равно по-своему сделаешь… Вся в отца.
— Дед… — Оля положила голову на плечо старика.
— Ладно. Расскажи-ка мне о парне своём.
— Деда! Какой парень? С чего ты взял?
— Не юли, ты ж меня знаешь. Я всё вижу.
— Ох, дед… От тебя не скрыть ничего. — Оля улыбнулась. — Симпатичный. Глаза печальные. И заикается немного, когда волнуется. Это так мило. — Она потрепала пса за ухом и глянула на деда. — Мы сегодня на перекрёстке встретились, даже не поговорили. И сразу — мой?
— Ну-ну, поглядим…
Дед долго ещё сидел на крыльце, глядя куда-то поверх деревьев, что неспешно раскачивались на другой стороне реки в свете заходящего солнца.
— Эх, стар я стал… Что же нам делать, пёс? Как помочь? Чую, время моё подходит. — прошептал он, перебирая густую шерсть.
Пёс не шевельнулся. Только прикрыл глаза.
6
У фонтана пахло брызгами и грушевым цветом.
Влад ждал Кэша. — Что, кроме парка других мест для встреч нет? В это время здесь собак больше, чем голубей. — Он окинул взглядом ближние газоны. — Ну, вот…
Недалеко от детской площадки девчонка лет десяти присела на корточки. Смотрела, как её щенок — рыжий, ушастый, похожий на коротколапую плюшевую игрушку — обнюхивает траву.
Влад опасливо глянул на щенка. А тот как раз в это время замер. Влад брезгливо отвернулся.
— А ну-ка, прекрати! — ударило из-за спины. Со стороны лавочек возмущённо шагала бабуля, тыча пальцем в сторону щенка. — Уже посреди парка гадят! Вы что, совсем совесть потеряли? И намордника нет!
— Я как раз хотела… — девочка достала из кармана пакет.
Из аллеи стремительно появилась женщина в ярко-малиновом свитере с надписью «Мама мопсов». Влад чертыхнулся, увидев ещё одну псину, прижатую к малиновому бюсту — плоскомордое сопящее существо с глазами-блюдцами.
— Он же мелкий. Намордник ему не нужен. — женщина улыбнулась девочке. — Какой милый! Как зовут карапуза?
— Коржик, — почти прошептала девочка.
— Она пакет достала, только когда я подошла! Её Коржик тут нагадит в песок своими глистами, а там дети!
Зоотётя всем телом развернулась к бабуле и сверху вниз отчеканила, — Во-первых, собак глистогонят раз в три месяца. Во-вторых, в песочнице мы с собаками не гуляем. В-третьих…
Влад с надеждой посмотрел на вход в парк. Кэша не было.
Меж тем, перепалка набрала обороты мгновенно, и градус конфликта уже зашкаливал. Крики, лай мопса, визг — всё смешалось в невыносимый гвалт, но Влад уже не слушал. Весь этот сумасшедший птичий базар стал для него фоном.
В паре шагов от свары в траве сидели дети — малыши лет четырёх — мальчишка с девчонкой и тот мелкий щенок. Будто в каком-то защитном прозрачном пузыре. Это был их маленький мир. Пока взрослые хлестали друг друга словами, малыши гладили и щекотали довольного Коржика. Тот радостно вилял хвостом и тыкался носом в детские ладони. Влад смотрел на это со смешанным чувством брезгливости, настороженности и… неожиданной зависти.
Коржик громко тявкнул от счастья. Его хозяйка очнулась, собрала кучку и пошла к выходу. Щенок забавно вилял задом, стараясь не отстать.
Влад проводил их взглядом. Когда они проходили мимо фонтана, на секунду вокруг щенка образовалось странное свечение — тёплое, золотистое, как от лампочки в детском ночнике.
Влад моргнул, и свечение пропало.
Брызги…
Кэш опаздывал.
Девчонка со щенком уже давно ушла, а склока никак не заканчивалась.
— А вы на чьей стороне?
Влад обернулся.
Рядом стояла она. Та девушка с перекрёстка. Та, которую после того позорища он тщетно старался выкинуть из головы.
— П-п-привет, — Он почувствовал, как снова запылали уши. — Я т-т-тут случайно. Д-друга жду.
Она улыбнулась.
— Случайно ждёте друга? Забавно. Меня Олей зовут.
— В-влад.
Она щебетала быстро, увлечённо, перескакивая с темы на тему: собак — обожаю — дед вольеры новые пристраивает — много потеряшек…
Влад кивал, вставлял скомканные фразы, и с каждым её взглядом внутри него что-то неумело ворочалось, пыталось привычно устроиться, но по-старому уже было не удобно.
— А из-за чего сыр бор?
— Щенок. М-мелкий такой, рыжий
— Корги?
— Я н-не р-разбираюсь. Девчонка н-не убрала за ним, н-ну, вот и..
— А, так это же Иринка с Коржиком. Но она всегда убирает. Зайду ка я к ним. Наверняка она переживает. Побегу. Пока!
— П-пока…
Влад так и стоял с растерянной полуулыбкой, глядя, как Оля спешит к выходу из парка. Лиса неслась на метле, пританцовывая в такт её лёгким шагам, и внутри Влада — чуть выше солнечного сплетения — тоже что-то неумело приплясывало.
— Познакомишь, Пёс?
Влад вздрогнул и затолкал телефон в карман, будто Кэш мог подсмотреть Олин номер.
— Чё за краля?
— П-просто знакомая.
— Держи. — Кэш сунул ему влажный, тяжёлый пакет. — Жених. Ладно, не кипятись. Ишь, вскинулся. Я половину себе оставил. Сам здесь пройдусь, — Кэш хозяйским взглядом окинул парк. — Мои ВИП-угодья.
Рюкзак тяжело холодил спину, а нос улавливал убийственный букет запахов: романтичный сладкий грушевый цвет, брызги на раскалённой брусчатке и потроха.
Жуткий коктейль.
7
Жизнь Влада разделилась.
Не на «до» и «после». Нет, это было бы слишком просто.
На три части. На три дороги с немыслимыми развязками и узлами: Кэш, Оля и Пёс.
Первая: Кэш.
Пакеты с отравой — старая дорога, изъезженная тысячу раз. Каждая выбоина знакома, каждый поворот предсказуем. Она ведёт в никуда, но Влад знает этот путь лучше собственной ладони.
Вторая: Оля.
Оля… Новая дорога, пахла грушевым цветом и петляла то в облаках, то по берегу тёплого моря, то по солнечным лесным полянам. Влад не знал и не загадывал, что будет дальше.
Третья: Пёс.
Путь в лабиринте, где нельзя предугадать ничего, кроме конечного результата. Все его коридоры ведут в центр, в ловушку, и нет способа выбраться, а по следу идёт и гонит вперёд страх.
Пёс настигал Влада везде, появляясь ниоткуда.
Первый раз днём Влад заметил его на площади возле универа. Пёс был далеко — на другой стороне, у киоска с шаурмой, но Влад сразу его узнал. Конечно, среди бела дня эта псина не выглядела прям ужасной — просто обычная бездомная собака — худая, неухоженная, с тусклой шерстью.
Ужасно было другое: Пёс узнал Влада.
Он потянулся и неспешно двинулся через площадь ему — Владу! — навстречу.
Пришлось быстро шмыгнуть обратно в корпус. Когда он глянул с четвёртого этажа на вход, надежда на счастливый случай улетучилась. Пёс сидел там. У двери. Какие-то две дуры пытались накормить его булкой.
Влад опоздал тогда на встречу с Олей, потому что пришлось тащиться через всё здание, чтобы выйти через другой — дальний — вход.
На следующий день это не прокатило. И на следующий — тоже.
На четвёртый день Влад обогнул хозкорпус, пролез через дыру в заборе у котельной. Его маршрут напоминал траекторию испуганного таракана. Он сам себе казался жалким.
Пёс ждал его у арки через два квартала.
Не мог он оказаться там. Не мог! Влад шёл дворами, петлял, менял направление, а Пёс уже сидел там, будто знал всё заранее. Будто читал его мысли.
Влад резко свернул в подворотню, побежал, не разбирая дороги.
Дома спрятался за шторой и долго смотрел во двор.
Пусто.
Вскоре Влад изучил все проходные дворы и испробовал все возможные маршруты отхода. Ничего не помогало. Пёс всегда точно знал, где ждать. Он смотрел издалека, таскался за Владом по пятам, держал дистанцию, но никогда не терял из виду. Влад теперь слышал его раньше, чем видел.
Цок-цок-цок… нестриженые когти по асфальту. Сначала едва различимо, на границе слуха. Влад останавливался — звук пропадал. Шёл дальше — цоканье возвращалось, как эхо с задержкой в полсекунды.