Моя личная жизнь

Глава 1

Меня зовут Людмила. Я родилась ранним летним утром в небольшой деревне. Когда мама была беременна мной, все вокруг были против: я была восьмым ребенком в семье, где уже подрастали шестеро братьев и старшая сестра. Мама мечтала о девочке, но мое появление стало для всех неожиданностью. Аборты для нее были под запретом, и мама приняла решение: «Буду любить этого ребенка сама». И она сдержала слово.

Детство мое было непростым. В нем было мало радости, хотя случались моменты, в которые сегодня трудно поверить даже мне самой. Иногда хочется думать, что это был страшный сон, но, к сожалению, всё происходило наяву.

Один из таких эпизодов я помню отчетливо: родной отец нес меня, маленькую, продавать цыганам за бутылку водки. На мне было красивое бордовое бархатное платье, я была кудрявой, с голубыми глазами. Меня спасла соседка: увидев, куда направляется отец, она выхватила меня из его рук и унесла к себе. Помню, как она угощала меня сушеными яблоками, пока ждала маму. Сама эта женщина мне не нравилась — она казалась мне пугающей, страшной.

Может показаться, что это выдумка, но цыганский табор действительно стоял за деревней. Мы с ребятами однажды подошли близко и увидели страшную картину: они издевались над лошадью, разрезая ей щеки ради забавы. Мы в ужасе убежали. Позже я узнала, что они ели лошадей, а их дети жили в рабстве, выполняя любую прихоть взрослых.

Дома тоже было неспокойно. Старшие братья часто издевались надо мной. Один из них заставлял меня прибираться, наказывая ремнем за малейшую провинность. Сестру почему-то не трогали — возможно, потому, что я была слабой и не могла дать сдачи. Когда мама уходила, я часто убегала к соседке напротив, спасаясь от страха. Лишь старший брат Игорь никогда меня не обижал. Я его побаивалась, но уважала. Мама до сих пор относится к нему с особым трепетом, словно пытаясь искупить перед ним какую-то вину: даже еду ему всегда подавала отдельно, как самому важному.

Мы же, дети, часто были предоставлены сами себе. Сами чистили картошку, просили братьев пожарить её, и нам доставалась лишь малая часть от сковородки. Мама была поваром, но дома готовила не всегда— видимо, правду говорят, что сапожник всегда остается без сапог.

Мама часто брала меня с собой на работу — она была сторожем на асфальтовом заводе. Однажды она оставила меня там одну, решив быстро сбегать домой подоить корову. Мне было года три или четыре. Проснувшись в пустой сторожке посреди леса, я решила, что меня бросили. Я пошла домой пешком — пять километров по обочине дороги. Удивительно, что ни одна машина не остановилась, увидев маленького ребенка, идущего в одиночестве. Дома мамы не оказалось, и я снова ушла к соседке. Мама тогда пережила настоящий шок и с тех пор больше никогда не оставляла меня на заводе одну.

На работе у мамы мы часто играли в домино. Иногда я оставалась там на ночь, когда у неё была смена. В той комнате стояли кушетки, стол и буржуйка, а воздух всегда был пропитан густым запахом мазута.

Рядом с работой возвышались песчаные горы. Помню, как однажды мы забрались на них, и песок внезапно начал осыпаться под ногами — казалось, нас сейчас затянет в зыбучую воронку. Мы были в резиновых сапогах, и вытащить их из песка стоило огромных усилий. А ещё неподалеку был пруд, где мы ловили карасей. Правда, на вкус они мне совсем не нравились — возможно, только мне.

За лесом, который начинался сразу за территорией, мы ходили по грибы и ягоды. Там можно было встретить лосей: они часто приходили к кормушкам, чтобы лизать соль.

Когда мама не брала меня с собой, я бежала к подруге, которая жила через четыре дома. Мы были не разлей вода, хотя наши семьи были совсем разными: она жила в достатке, а я — в многодетной и небогатой. Но у нас было своё хозяйство: овощи, ягоды, молоко, творог, яйца и мясо. Мы продавали молоко, чтобы купить хлеб. Конечно, мне хотелось и чего-то «интересного», но мама строго пресекала такие просьбы — денег едва хватало на самое необходимое.

Детский сад я помню обрывками: бортик кроватки, младшая и старшая группы. Помню, как меня заставляли петь, а я от смущения «проглатывала» слова. Петь мне нравилось, но рисование я любила больше — в старшей группе даже рисовала портреты одногруппников. Братья часто брали меня с собой в Дом творчества: там я танцевала, училась вязать и немного выжигать по дереву.

Однажды в садике меня забыли забрать. Воспитательница уже собиралась вести меня к себе домой, но в последний момент примчался брат на велосипеде. Наверное, мне повезло — иначе маме пришлось бы нелегко, объясняясь за этот случай.

Был в группе и мальчик, который постоянно ко мне приставал. Каждый раз перед тихим часом он подходил сзади и стягивал с меня штаны. Зачем он это делал, я не понимала, но это ужасно злило. Когда он наконец ушел из нашей группы, я вздохнула с облегчением».

Детсадовские годы пролетели как один миг. Из того времени отчетливо помню, как меня забирали братья: путь до дома занимал полчаса пешком, поэтому меня часто везли на велосипеде или санках. Я была совсем крошечной и худенькой, настоящим «воробушком».

Родные часто вспоминают случай из моего раннего детства. Была суровая зима, в доме стоял старый спиральный обогреватель с открытыми элементами накаливания. Я подошла слишком близко, и платье мгновенно вспыхнуло. Кто-то из братьев бросился к маме, и она успела меня потушить. По рассказам, колготки успели прилипнуть к коже, и ожоги были серьезными. Думаю, та самая ямка на ягодице — след от того происшествия.

Была и другая жуткая история, о которой мне рассказывала мама. Однажды, когда она доила корову, я подошла слишком близко, и животное подкинуло меня на рогах. Повезло, что рога зацепились за платье, а не за тело. Сама я этого не помню, но сейчас, осознавая, как агрессивно могут нападать крупные животные, понимаю, насколько чудом я тогда спаслась.

Со временем жизнь в семье стала невыносимой, и мама подала на развод. Отец пропивал всё, что попадалось под руку. В памяти сохранился лишь его смутный образ: худощавое лицо, средний рост и прическа кудрявая. Помню, как он сидел за столом и ел яичницу, а мы, голодные дети, просили его поделиться, но в ответ слышали только грубые окрики. Всё, что мама пыталась спрятать для нас, он находил и тут же пропивал.

Братья рассказывали страшные вещи, которые стерлись из моей памяти: например, как отец пытался повеситься прямо у нас на глазах. Мама успела срезать петлю и спасти его — не из жалости, а чтобы уберечь нас от тяжелой психологической травмы.

Его появления в нашей жизни всегда были внезапными и пугающими. Мама прятала меня в другой комнате и строго наказывала не выходить. Помню, как однажды к нам нагрянула милиция с обыском: соседи написали заявление, что мы якобы украли у них картошку. Это было абсурдно — у нас в тот год был отличный урожай, своей картошки было вдоволь. Отец часто пропадал в тюрьме, скорее всего, за кражи: на выпивку нужны были деньги, а работать он не хотел. Он появлялся в нашей жизни так же внезапно, как и исчезал, оставляя после себя лишь тревогу.

Он для нас не отец, а чужой человек, который очернил всю нашу семью. Мы никогда не были ворами, но из-за него соседи долго травили нас. Эту грязь было невероятно сложно смыть, а доказать свою правоту — почти невозможно, ведь мы жили в страшной бедности, особенно после того, как отец вынес из дома всё, что мог унести и пропить.

Конечно, в памяти остались и светлые моменты. Помню, как приехал зоопарк и мама повела нас смотреть животных. Я до сих пор вижу тех обезьянок и огромного слона — я так боялась подойти к нему близко, мне казалось, он вот-вот меня раздавит. В тот день мама купила нам с сестрой очень красивые сандалии. Это был самый необычный, самый счастливый день в моем детстве. Как хотелось бы, чтобы таких дней было больше. Сейчас у меня осталась лишь одна фотография с того времени, и она значит для меня очень много.

А еще помню зимний день, когда брат катал меня на санках по замерзшей реке. Лед под полозьями пугающе трещал — казалось, он вот-вот проломится, и я уйду под воду. Я кричала, визжала, умоляла остановиться, а брат всё бежал вперед, увозя меня всё дальше.

В школу я пошла не в семь лет, как мечтала, а в восемь: мама говорила, что я была слишком слабой, и водить меня было некому. Хотя воспитатели уверяли, что я полностью готова к учебе. Я так хотела пойти вместе со своими сверстниками, что этот лишний год в детском саду стал для меня настоящим испытанием, я просто «перегорела».

Когда я наконец пошла в первый класс, радости уже не было. Помню случай в начальной школе: мы с сестрой возвращались домой в сильную метель. Шли через поле по узкой тропинке, ветер сбивал с ног. У меня от холода перестали чувствоваться руки и ноги, я была настолько измотана, что хотела просто сесть в снег и остаться там. Сестра отдала мне свои рукавицы, хотя сама замерзала, и всё время подгоняла меня, зная: если мы остановимся, то погибнем. Я ревела от боли, слезы замерзали прямо на щеках, а путь казался бесконечным.

Когда мы добрались до дома, боль сменилась ломотой во всем теле. Мне казалось, это никогда не закончится, но со временем, очень медленно, она начала отступать.

Были в детстве и по-настоящему яркие моменты. Зимой за домом замерзал пруд — мы катались на коньках, а в огромных сугробах рыли целые тоннели и играли в прятки. Сейчас даже страшно подумать, что эти снежные лабиринты могли обвалиться и засыпать нас. Сугробы были такими высокими, что, прыгнув в них, выбраться самостоятельно было почти невозможно. Помню, как однажды сестра нырнула в сугроб головой вниз, и мне пришлось вытаскивать её за ноги. Не знаю, помнит ли она этот случай. Но если бы я её не вытащила, она бы не смогла это сделать самостоятельно.

Глава 2

В начальной школе мне было скучно: одноклассники интересовались тем, что я уже «переросла» год назад. К тому же, первая учительница относилась ко мне предвзято. Позже я поняла причину: в классе учились дети из обеспеченных семей, чьи родители, как поговаривали, «подкармливали» педагога. Имя её называть не буду — пусть это останется на её совести, ведь бумеранг всегда возвращается. Вскоре она ушла в декрет, и у нас началась чехарда с учителями. Но потом пришла Тамара Михайловна — педагог от Бога. Строгая, в возрасте, она взяла нас в ежовые рукавицы и всё-таки вбила знания в головы даже самым отъявленным лодырям. Я ей очень благодарна.

В школе царила «советская закалка»: строгий дресс-код, дисциплина, мальчики обязательно сидели с девочками. Меня часто сажали за одну парту с мальчиком по фамилии Куцык. С девочками я тоже общалась, но как-то набегами — то с одной, то с другой. Конечно, в каждом классе была своя «зазнайка». В нашем это была та самая девочка, чьи родители платили учителю. Впрочем, это тоже на их совести.

Как и у многих, у меня была первая любовь. Мальчик проучился с нами всего два года, и его уход стал для меня настоящим горем. Его называли Косточкой: отличник, послушный, типичный «ботаник» в очках.

Позже к нам пришла новенькая, девочка другой национальности, и мы быстро подружились. Однажды я по секрету рассказала ей, кто мне нравится. К счастью, это было первое апреля. Когда подруга разболтала мой секрет всему классу, мне стало ужасно неловко, но спасло то, что был День смеха — никто не воспринял её слова всерьез.

В классе я была самой маленькой и хрупкой, поэтому мальчишки часто цеплялись именно ко мне. Видимо, считали, что к кому же ещё приставать, как не к самой беззащитной?

С первого класса я начала сама стирать свои вещи — просто потому, что стала стесняться того, как выгляжу. В начальной школе у меня были черные, «молочные» зубы, и я ужасно их стыдилась. Мама никогда не заставляла меня их чистить, и в те годы я чувствовала себя настоящим гадким утенком.

В моей жизни случались странные вещи, которые до сих пор не дают мне покоя. Однажды летом мне приснился необычный сон: костер, горящий прямо посреди горы. Кто станет разводить огонь в таком месте? Я не придала этому значения, но когда позже пошла в магазин, то увидела на той самой горе угли от костра — точно на том же месте, что и во сне. Это было жутко. Возникло странное, необъяснимое чувство, будто сон был вещим.

Был и другой случай. Мама ушла в ночную смену, а за окном разыгралась сильная гроза. Нам, детям, стало так страшно, что мы решили спать вместе. Утром мы проснулись с тяжелым чувством: всем нам приснился один и тот же сон. Будто мы выходим из дома, а когда возвращаемся, в нем живут другие люди. При этом всё осталось прежним: мебель, вещи, обстановка — но люди были чужие. Это было похоже на столкновение с параллельной реальностью. Знакомо ли вам это чувство, когда в темноте кажется, что кто-то идет следом? Может, параллельные миры существуют? Ведь наука до сих пор не может ни доказать, ни опровергнуть их существование.

Детство запомнилось и страхом воды. Я долго не умела плавать, потому что боялась ходить на речку с братьями: они хватали меня за ноги под водой и тянули на глубину. Я несколько раз чуть не захлебнулась — для меня это было равносильно попытке утопления. Позже мне начали сниться кошмары: я под водой, вижу солнечные лучи на поверхности, но не могу всплыть — что-то тянет меня на дно. Плавать я в итоге научилась сама, но страх остался. Если я не вижу дна, мне становится не по себе, и каждый раз, заходя в воду, я борюсь с этим ощущением.

А еще было лето в деревне и бесконечный сенокос. Мы ходили ворошить сено, сгребали его в валки, а потом в стога. Каждый день: утром раскидать, днем перевернуть, вечером собрать. Когда сено высыхало, его нужно было закидывать на сеновал — это чердак над пристройкой, где держали скотину: коров, коз, кур, а иногда и поросят.

Поскольку я была маленькой, меня отправляли наверх уминать сено. Занятие так себе: вылезаешь оттуда вся в пыли, нос черный, в волосах солома — ну вылитый домовёнок! Хорошо, что это было только летом: после работы я бежала на речку и смывала с себя всю эту пыль. Конечно, я помню лишь обрывки тех дней, но отчетливо помню, как мы строили в сене туннели и играли там в прятки.

В баню ходили всего раз в неделю — в выходной день. Мама мыла нас, детей, очень горячей водой. Теперь я понимаю, почему люблю принимать душ именно с горячей водой.

Осень тоже была особенной, особенно время копки картошки. Сажали её целыми плантациями, и копали вручную. Когда братья копали, мы выбирали картошку. Это было интересно только им, ведь они могли кинуть в тебя гнилой картошкой — меня это очень раздражало. Кому понравится такое? После этого картошка мне долго снилась, и есть её я не могла.

Зимой случился один запоминающийся случай. Мы катались с горок на больших деревянных санках. Решили втроём съехать вместе, и меня, как самую маленькую, посадили вперёд. В итоге мы врезались в дерево, и я рассекла бровь. Крови было много, я прижала рану рукавицей, и мы пошли домой. Сейчас у меня остался шрам на брови — напоминание о том дне.

Весной, когда снег уже растаял, мы с друзьями из деревни часто играли в войнушки и баловались. В один из таких дней мы решили накрутить на палку клеёнку и поджечь её. Было весело — с палки капал огненный пластик. Но кто-то из мальчишек поднёс факел сзади, и мой плащ вспыхнул так быстро, что я не успела среагировать. Я сильно испугалась, но успела быстро снять плащ. Жалко было его — он был красивым.

Был и неприятный случай во время конфликта. Один мальчик начал бить меня головой об камни возле дома подруги. Я не помню, из-за чего всё началось, но тогда я не ожидала такого.

В детстве было много разных моментов, но некоторые из них слишком тяжёлые, чтобы о них говорить. Они оставили глубокий след в моей душе и повлияли на всю жизнь.

Раньше у нас были карты с изображениями обнажённых девушек — очень пошлые. Из-за этих карт пострадала моя детская жизнь, ведь я тогда ни о чём таком не думала.

Меня никто не насиловал, но некоторые вещи были непристойными. Мы все дети, и я не ищу оправданий для тех, кто поступал плохо. Каждый ответит за свои грехи.

Так быстро подошла к концу начальная школа. Я помню выпускной вечер — он прошёл в классе, с чаепитием. Я была в красивом платье, но чулки, которые мама мне одела — капроновые носочки — выглядели ужасно. Прически у меня не было, и в целом я оценила бы свой внешний вид на тройку. Я была очень стеснительной, зажатой и неуверенной в себе. Конечно, хотелось быть такой же, как одноклассницы. Я старалась учиться лучше, но у меня получалось плохо. Пятёрки были только по физкультуре, изо, музыке и труду, а по остальным предметам — тройки, несмотря на все усилия.

Когда я перешла в пятый класс, то наконец вздохнула свободно. Учиться стало легче, да и в школе всё наладилось: учителя по разным предметам сменились, и мне было проще найти подход к каждому из них.

В то время у меня появилась мечта — стать дизайнером. Звучит, конечно, высоко и почти нереально, но на то она и мечта! Я попросила маму записать меня в художественную школу. С пятого класса я начала ездить туда после уроков. Дома я стала бывать реже, но зато нашла дело по душе. Конечно, не всё получалось сразу, но главное — было огромное желание.

Правда, совмещать школу и «художку» оказалось непросто. Ездить приходилось несколько раз в неделю, в любую погоду. Через год я так вымоталась, что всерьез хотела всё бросить. Хорошо, что родные не позволили мне сдаться.

В школьные годы случалось всякое. Помню, как кто-то подложил сырое яйцо в цветочный горшок в кабинете физики — вонь стояла невыносимая, занятия пришлось отменить. Были и классические школьные шалости: кнопки на стульях, мел на доске, от которого учителя становились «белыми», разлитая вода на сиденьях. Я в этом не участвовала, но наблюдать со стороны было весело.

Запомнился и забавный случай с моим другом детства, который каждое лето приезжал из Москвы. Однажды мы гуляли у той самой горы, где мне когда-то приснился костер, и решили залезть в загон к коровам. Друг поскользнулся, покатился кубарем и собрал на себя все «сюрпризы», оставленные животными. Когда мы вернулись, видели, как его мама в огороде отмывала его из ведра. Мы долго смеялись — не над ним, а над самой ситуацией. Впрочем, я и сама однажды села в траву и вляпалась — пришлось тоже отмываться.

Бывали и странные встречи. Как-то возвращалась из художественной школы и увидела пьяного мужчину. Я с детства их боялась, а тут еще и подумала: «А вдруг маньяк?». Но мужчина, увидев меня, вдруг перекрестился и прыгнул в канаву. Не знаю, кем я ему померещилась, но испугался он явно больше меня! А однажды на остановке ко мне пристал прохожий: «Ты что, цыганка?». Я удивилась: «С чего бы? Разве цыганки носят джинсы и имеют голубые глаза?».

Но случались вещи и вовсе необъяснимые. Как-то раз, возвращаясь из «художки», я увидела в поле светящийся шар — скорее всего, шаровую молнию. Он летел над травой: очень красиво, но до жути страшно. Я бегом бросилась домой. Подходя к крыльцу, увидела высокий двухметровый силуэт. Я крикнула: «Ну что стоишь, проходи!», а он взял и растворился прямо у меня на глазах. Мурашки до сих пор бегут, когда вспоминаю! Самое удивительное, что этого «гостя» видели почти все члены нашей семьи. А еще он топал на чердаке, когда в доме был беспорядок — я сразу бежала прибираться, как только слышала шаги. Можно сказать, что домовых не существует, но есть вещи, которые логикой не объяснить.

Или вот еще: как-то зимой, в трескучий мороз, мы с братом пошли за водой к колодцу. Идем обратно, смотрим на небо, а там — две луны! Мы поморгали, а вторая луна взяла и исчезла. Мы видели это вдвоем, поэтому списать на «показалось» не вышло. Ответа на вопрос, что это было, я не нашла до сих пор.

Вот такие необъяснимые вещи случались в моем детстве.

В школьные годы среди молодежи была настоящая волна субкультур: эмо, готы, панки. Я, конечно, тоже пыталась соответствовать, но кудрявые волосы не позволяли сделать модную челку, а пирсинг был совсем не в моем духе. Да и братья бы точно не одобрили — мне бы сильно досталось. Поэтому мой максимум ограничивался прической на одну сторону и подходящей одеждой.

Помню, как после шестого класса, во время летних каникул, я увидела у нас дома мальчика — знакомого моего брата, с которым они вместе ходили в судомодельный кружок. Он мне очень приглянулся.

Еще был случай, когда мама уехала в Рыбинск и поручила нам с сестрой вывести скотину на пастбище. С коровой проблем не возникло, а вот с двухгодовалым быком пришлось повозиться. Он начал убегать, мы вцепились в цепь, чтобы его удержать, но бык стал нападать. Мы бросились к кустам, а он, разъяренный, бодал их, пытаясь добраться до нас. Когда мы попытались снова его привязать, цепь обмотала мою ногу, и бык рванул вперед. Он протащил меня метров семь. Я думала, это конец, но в какой-то момент чудом выпуталась и добежала до кустов. На ноге остались лишь небольшие ссадины, а нам в итоге удалось вбить штырь в землю и зафиксировать животное.

Лето пролетело быстро. В начале седьмого класса к нам в десятый перешли два брата — сыновья нашего завуча. Я влюбилась в старшего до беспамятства. Конечно, он на меня даже не смотрел: для него я была совсем мелкой. Чтобы выглядеть лучше и привлечь его внимание, я начала подрабатывать сразу, как только получила паспорт, и все деньги тратила на одежду. А еще каждый год на День святого Валентина посылала ему анонимные открытки.

Зимой того же года произошла странная история. У нас тогда жила девушка брата (до этого она встречалась с нашим двоюродным братом, но это уже другая история). Видимо, видя, что я в пятнадцать лет все еще играю в Барби, они с сестрой решили, что пора меня «взрослить». Сестра сказала: «Иди встречай, к тебе мальчик приехал!» Я не поверила, думала, она шутит, ведь я еще ребенок. Но все же вышла к остановке на улицу— и увидела того самого мальчика, который приходил к брату летом. Он предложил погулять, и я не сразу поняла, что это было приглашение на свидание.

Так в пятнадцать лет у меня появился первый телефон — только потому, что я начала встречаться с этим мальчиком. Наш первый поцелуй случился в Новый год, после чего у меня обветрились все губы. Позже я узнала, что он состоит на учете в детской комнате милиции.

Я была настолько откровенна, что рассказала Мише (так звали того парня) про свою безответную любовь к старшекласснику. Думаю, именно поэтому он бросил меня седьмого марта. Было обидно, ведь он был хорошим парнем, и я к нему привязалась. Его мама была против наших отношений, так как наша семья считалась малоимущей, а она дружила с нашей учительницей географии и физкультуры и знала обо мне всё.

После этого я долго ни с кем не общалась — то ли сама не хотела, то ли не складывалось.

Помню, как-то во время медосмотра я зашла в кабинет, и в этот момент туда заглянул Александр — тот самый сын завуча. Сердце забилось так сильно, что мне стало плохо. Думаю, медсестра это заметила. До сих пор, когда я его вижу, чувствую невероятное притяжение — такое, что земля уходит из-под ног.

Время в школе пролетело, как один миг, — я даже не успела оглянуться. Он встречался с девочкой из нашей школы. И как же больно было видеть их вместе! Обида сжигала изнутри: на меня он даже не смотрел, будто я была пустым местом, прозрачной тенью на фоне её яркой улыбки. Потом он выпустился. И однажды я увидела его в центре города — стоял один, кого-то ждал, задумчивый и какой-то потерянный. Я была с сестрой и девчонками. Сердце колотилось, хотелось подойти, но страх сковывал ноги. Мы поспорили, и я, залпом выпив, набралась смелости и шагнула к нему. Он был грустный, но такой милый в этой своей хмурой задумчивости. Я спросила, как у него дела. И всё. Он ответил что-то невнятное: «Всё хорошо». И я поняла — мне пора уходить. Он не проявил ко мне ни малейшего интереса. Да и как иначе? Я для него была просто маленькой девочкой, наивной и неуклюжей. Я комплексовала: одета была не так, не такая, какую он мог бы заметить, не та, что ему понравилась бы.

После его выпуска в моей жизни поселилась тишина. Одиночество давило, интереса не было ни к чему. Мальчики начали обращать на меня внимание, но оно было мне чуждо, ненужно, как лишний звук в опустевшем доме. Я нашла его тетрадь, с его почерком. Она долго лежала у меня, как тайный артефакт. Зачем она была мне нужна? Только чтобы узнать его лучше. Ведь почерк — это отражение души: он говорит о человеке больше, чем слова. Почерк рассказывает, насколько человек чистоплотен, насколько аккуратен в своих мыслях и поступках. Я читала между строк, пытаясь разгадать его.

Потом в моей жизни появился Мальчик из Архангельска. Репер, крутой парень — писал рэп, танцевал брейк-данс. Я узнала, что он приезжает к бабушке, но она умерла, и теперь они приезжали на лето просто отдохнуть. Мы решили встретиться. Гуляли у дамбы, и это было так романтично — с Ромкой. Потом гуляли каждый день: первый поцелуй, внимание, объятия. Всё казалось таким замечательным, воздух был пропитан счастьем. Пока однажды я не увидела, как он целуется с моей школьной подругой. Он лишь пожал плечами: «А что такого?» Обида хлестнула по лицу — я чувствовала себя пустым местом, а он просто не понимал. После этого мы перестали общаться.