О Том, Кто Есть. Часть 9. От реформы Церкви до Фомы Аквинского: христианский мир XI–XIII веков

При Льве IX Гильдебранд вошел в число наиболее влиятельных сотрудников Римской церкви. Лев IX окружил себя людьми, которые впоследствии составили ядро реформаторского папства: Гумбертом Сильва-Кандидским, Фридрихом Лотарингским, будущим Стефаном IX, Петром Дамиани и самим Гильдебрандом. В эти годы реформа перестала быть преимущественно совокупностью монашеских инициатив и стала программой самой Римской кафедры. Ее требования были известны и до Григория: запрещение симонии, то есть приобретения духовных должностей посредством денег или иных материальных выгод, борьба с нарушением безбрачия духовенства, восстановление монастырской дисциплины и освобождение церковных учреждений от чрезмерного вмешательства светских владельцев. Но Гильдебранд постепенно пришел к гораздо более широкому пониманию проблемы. Если симония и зависимость духовенства были следствиями вмешательства мирян в церковную жизнь, то реформировать Церковь означало устранить саму возможность такого вмешательства. Именно отсюда впоследствии выросло понятие libertas Ecclesiae, "свободы Церкви": Церковь должна обладать возможностью самостоятельно избирать своих служителей, распоряжаться своей внутренней дисциплиной и осуществлять собственную юрисдикцию, не будучи подчиненной королю или местному аристократу. При этом Гильдебранд до своего избрания не был систематическим богословом или автором законченной экклезиологической теории. Его деятельность была прежде всего административной и политической: он участвовал в папском управлении, сопровождал пап, вел переговоры и постепенно превращался в одного из главных организаторов реформаторской политики. Уже в начале собственного понтификата Григорий объяснял свое служение через пророческий образ человека, который обязан обличать зло: в письме 1073 года он цитировал Исайю, Иезекииля и Иеремию и утверждал, что папа не может молчать, если видит грех и беспорядок в христианском обществе. Исследователи поэтому обращают внимание на особенность его папской самоидентификации: Григорий видел себя не просто хранителем римского престола, а человеком, поставленным для исправления всей Церкви. Его письма должны были не только передавать распоряжения, но и снабжать адресатов авторитетными основаниями реформы.

После смерти Александра II 21 апреля 1073 года Гильдебранд был избран папой и принял имя Григорий VII. Его избрание само по себе показывает, насколько переходным оставалось папство XI века. Гильдебранда избрали при похоронах Александра II под давлением римского духовенства и народа, а затем его избрание было оформлено согласно существовавшей церковной процедуре. Декрет Николая II 1059 года уже значительно увеличил роль кардиналов в избрании папы, но практика еще не превратилась в позднейшую строго регламентированную систему. Григорий унаследовал не централизованную папскую монархию, а институт, который только начинал превращаться в общеевропейский центр управления. Именно поэтому его понтификат представляет собой не внезапное возникновение новой модели, а резкое ускорение уже начавшегося процесса. Его главными объектами реформаторской деятельности оставались симония и нарушение безбрачия духовенства, однако теперь к ним все теснее присоединялся вопрос о светской инвеституре. Средневековый епископ был одновременно пастырем, землевладельцем, судьей и политическим деятелем. В германском королевстве епископы особенно тесно включались в систему королевского управления: их должности не передавались по наследству, а их владения могли быть возвращены короне после смерти. Поэтому король имел веские политические причины контролировать епископские назначения. С точки зрения реформаторов, именно здесь находилась одна из причин церковного беспорядка: человек, который получал епископство от короля, оказывался зависимым от светского правителя еще до того, как начинал исполнять духовные обязанности. Если назначение сопровождалось материальной сделкой, оно становилось симонией; если король вручал будущему епископу символы его должности и тем самым фактически вводил его в церковную власть, это становилось светской инвеститурой. Поэтому борьба против инвеституры была не спором о внешнем ритуале с кольцом и посохом. Она касалась вопроса о происхождении самой епископской власти и о том, кому принадлежит право решать, кто будет пастырем конкретной Церкви. Современные исследования подчеркивают, что практика светской инвеституры имела долгую историю и не возникла в XI веке; именно при Григории VII она стала тем центральным вопросом, вокруг которого реформаторы после 1075 года организовали свою борьбу за свободное учреждение духовенства.

Эта проблема особенно остро проявилась в Милане. Миланская архиепископия обладала огромным политическим и экономическим значением, а в самом городе уже существовало движение, выступавшее против симонии и брака духовенства. Реформаторы, которых позднее стали называть патаренами, требовали очищения духовенства и пользовались поддержкой Римской церкви. Но германский король сохранял собственные политические интересы в Северной Италии и не собирался безусловно признавать право Рима распоряжаться миланской кафедрой. Поэтому локальный конфликт вокруг конкретного архиепископа превратился в принципиальный спор о том, кому принадлежит право назначения епископа. Именно в Милане особенно хорошо видно, почему инвеститурный конфликт невозможно объяснить только личным столкновением Григория и Генриха. Реформаторы на местах могли быть движимы вполне конкретным стремлением очистить духовенство от симонии и нарушения целибата, Рим видел в их борьбе подтверждение своей юрисдикции, а германский король рассматривал епископские назначения как часть политического устройства своего королевства. Эти три перспективы пересеклись в одном конфликте. Григорий постепенно начал требовать от Генриха IV прекращения вмешательства в церковные назначения, причем его требования становились все более жесткими. В 1075 году он уже рассматривал светскую инвеституру как недопустимое вмешательство мирян в дела Церкви. Именно в этом году был составлен Dictatus papae, внесенный в папский регистр. Текст состоит из двадцати семи кратких положений, касающихся полномочий Римского понтифика. Здесь необходимо соблюдать осторожность: Dictatus papae не был опубликован как современный политический манифест и не являлся конституцией папской монархии. Его точное назначение и даже отношение к материалам папского регистра остаются предметом научной дискуссии. Однако содержание этих положений исключительно важно для реконструкции представлений Григория.

В них говорится, что Римская церковь основана непосредственно Богом, что римский понтифик обладает особым универсальным статусом, что только он может низлагать и восстанавливать епископов, что его легат обладает особыми полномочиями, что папа может принимать апелляции, низлагать императора и освобождать подданных от верности правителю. Одно из положений утверждает, что Римская церковь никогда не ошибалась и, согласно свидетельству Писания, никогда не ошибется. Здесь папский примат приобретает уже не только догматическое или почетное, но и юрисдикционное содержание: папа выступает как высший судья внутри церковного организма. При этом было бы ошибкой переносить на 1075 год полностью сформировавшуюся теорию папской монархии XII-XIII веков. Dictatus papae не содержит систематического учения о пределах папской и королевской власти и не объясняет подробно, на каком основании папа может вмешиваться в каждую из областей церковной жизни. Современное исследование Д. Л. д'Авре даже подчеркивает, что непосредственное практическое воздействие текста было значительно меньше, чем его позднейшая историческая репутация. Его значение прежде всего в том, что он показывает пределы папских притязаний, которые к середине понтификата Григория уже стали мыслимыми внутри реформаторской идеологии.

Генрих IV не мог принять такую программу без серьезного ущерба для собственной власти. Он был германским королем с 1054 года, а с 1056 года правил самостоятельно после смерти Генриха III. Его детство прошло в условиях регентства и борьбы различных группировок, а после достижения совершеннолетия он столкнулся с мощным сопротивлением германских князей, особенно в Саксонии. В этой ситуации епископы были для него не случайными политическими союзниками, а одним из важнейших элементов королевского управления. Они не создавали наследственных династий, зависели от короны в имущественных вопросах и могли противостоять территориальной знати. Отказ короля от контроля над назначением епископов означал поэтому не просто уступку по церковному вопросу, а серьезное сокращение одного из механизмов королевской власти. Именно поэтому Генрих сопротивлялся требованиям Григория. Его позиция не обязательно означала защиту симонии как таковой: он мог признавать необходимость реформы духовенства и одновременно отвергать папскую претензию на исключительную юрисдикцию над епископскими назначениями. В этом состоял один из главных принципиальных конфликтов эпохи. Для Григория вопрос звучал так: может ли мирянин назначать духовного руководителя Церкви? Для Генриха: может ли король, который управляет христианским королевством и обладает правами на церковные владения и назначения, быть полностью исключен из этого процесса? Ответы обеих сторон исходили из разных представлений о том, как вообще устроено христианское общество.

В конце 1075 года Григорий направил Генриху письмо с требованием исправить положение. Папский ультиматум был доставлен королю 1 января 1076 года в Госларе. Ответ Генриха оказался предельно резким. Он созвал германских епископов, и 24 января 1076 года в Вормсе состоялось собрание, объявившее Григория низложенным. Епископы ссылались не только на политические обстоятельства, но и на каноническую легитимность самого папы. В их представлении Григорий нарушал границы своей власти, вмешивался в дела епископов и стремился подчинить себе всю Церковь. Это важно, потому что показывает: против Григория выступали не только светские правители. Часть епископата сама считала его модель папской юрисдикции чрезмерной. Вормсское заявление поэтому нельзя понимать просто как "император приказал епископам выступить против реформатора". Это был внутрицерковный конфликт по вопросу о том, каким должен быть авторитет Римской кафедры после реформы. Генрих одновременно направил Григорию письмо, в котором отрицал его право продолжать занимать папский престол. С точки зрения Генриха, папа превратил служение Петра в инструмент личного господства; с точки зрения Григория, король пытался подчинить себе Церковь. Оба использовали язык христианской легитимности, но вкладывали в него разные представления о порядке власти.

Ответ Григория был еще более радикальным. На Римском синоде февраля 1076 года он отлучил Генриха IV от Церкви и освободил его подданных от клятвы верности ему. Именно здесь спор о церковной реформе превратился в непосредственный кризис королевской власти. Отлучение в XI веке нельзя понимать как частное религиозное наказание, аналогичное современному запрету на участие в церковной жизни. Король был христианским правителем, его отношения с аристократией и подданными оформлялись клятвами, а его легитимность имела религиозное измерение. Если папа объявлял короля отлученным и заявлял, что его подданные освобождены от клятв, это создавало вопрос о самом основании политической верности. Григорий фактически использовал церковную санкцию для воздействия на политический порядок. Это было логическим следствием его экклезиологии: если папа обладает верховной юрисдикцией внутри Церкви, а король как христианский правитель не может находиться вне церковного порядка, то папское решение о его отлучении неизбежно имеет политические последствия. Германские князья немедленно воспользовались ситуацией. В октябре 1076 года в Трибуре они поставили Генриху условие: если он не примирится с папой, вопрос о его королевской власти будет пересмотрен. Таким образом, папская санкция соединилась с внутренним политическим кризисом Германии. Генрих оказался в положении, когда сохранение королевства требовало снятия отлучения, а Григорий получил возможность выступить не просто как церковный судья, но как арбитр в конфликте между германским королем и его князьями.

Именно эта ситуация привела к Каноссе. Зимой 1076-1077 годов Генрих IV перешел Альпы и отправился в Италию. Григорий в это время находился в замке Каносса у Матильды Тосканской, одной из наиболее влиятельных сторонниц реформаторского папства. Генриху необходимо было добиться снятия отлучения до того, как германские князья окончательно лишат его политической поддержки. По сообщениям источников, в течение трех дней, 25-27 января 1077 года, он стоял в одежде кающегося и босиком в ожидании допуска к папе; 28 января Григорий принял его и снял отлучение. Историческая память превратила этот эпизод в символ унижения императора перед папой, однако такая интерпретация слишком проста. Каносса была прежде всего актом покаяния и восстановления церковного общения после отлучения. Генриху было необходимо снять церковную санкцию, поскольку она разрушала его политическое положение в Германии. Григорию, со своей стороны, было трудно отказать в примирении человеку, который формально исполнил условия покаяния. Самый спорный вопрос состоит в том, означало ли снятие отлучения одновременно восстановление Генриха в королевском достоинстве. В историографии существовала дискуссия: одни исследователи считали, что Григорий восстановил Генриха в королевской функции вместе со снятием отлучения, другие настаивали, что папа снял именно церковное наказание, не отменив полностью прежнюю политическую санкцию. Поэтому формула "в Каноссе папа заставил императора признать свое верховенство" исторически слишком груба. Каносса не была передачей королевской власти папе и не закончила борьбу. Она лишь сняла одну из важнейших санкций и позволила Генриху продолжить борьбу за свое положение в Германии.

После Каноссы конфликт продолжился почти без изменений. Германские князья не отказались от Рудольфа Рейнфельденского и в 1077 году избрали его королем. Генрих начал гражданскую войну, а Григорий оказался перед чрезвычайно трудной задачей. Он хотел сохранить положение судьи, который может определить, кто из двух правителей обладает законными основаниями, но сама логика конфликта заставляла его становиться политическим участником. Генрих стремился добиться папского признания, Рудольф стремился использовать папскую санкцию против Генриха. Папские письма этого периода показывают, что Григорий не сразу занял однозначную позицию в пользу Рудольфа: он требовал от обеих сторон доказательств и стремился представить свою роль как судейскую. Но возможность нейтрального арбитража постепенно исчезала.

В 1078-1079 годах продолжались переговоры, а германская гражданская война не прекращалась. Рудольф погиб в битве при Эльстере в 1080 году, после чего Генрих получил возможность вновь перейти к наступлению против папы. Григорий в том же году вторично отлучил Генриха, а сторонники короля на соборе в Бриксене объявили низложенным уже самого Григория и избрали антипапой Виберта Равеннского, принявшего имя Климент III. Теперь конфликт перестал быть спором о том, кто должен назначать епископов. Генрих создавал альтернативную папскую власть, а Григорий утверждал, что король не имеет права смещать законного римского понтифика. В результате противостояние приобрело характер борьбы двух центров легитимности, каждый из которых претендовал на то, чтобы представлять законный порядок христианского общества.

В 1081 году Генрих начал новый поход в Италию, а в 1083 году вошел в Рим. Григорий продолжал сопротивляться, но постепенно терял поддержку внутри города. В 1084 году Генрих добился решающего успеха: Климент III был установлен в Латеране и 31 марта 1084 года короновал Генриха императором. Григорий оказался заперт в замке Святого Ангела. Его положение спасло вмешательство норманнского князя Роберта Гвискара, который двинулся на Рим с войском и вынудил Генриха отступить. Однако освобождение папы обернулось для Рима катастрофой: норманнские войска разграбили город, что нанесло тяжелый удар по репутации Григория. Многие римляне воспринимали норманнов как разрушителей города и связывали их появление с папской политикой. Григорий был вынужден покинуть Рим вместе с норманнами и удалился в Салерно, где умер 25 мая 1085 года. Его понтификат поэтому нельзя описывать как непосредственную политическую победу. Он умер изгнанником, Рим находился в тяжелом положении, антипапа сохранял свои позиции, а Генрих IV оставался могущественным правителем. Знаменитые слова, приписываемые Григорию перед смертью, "Я возлюбил правду и возненавидел беззаконие, поэтому умираю в изгнании", известны по более позднему жизнеописанию Павла Бернридского и должны использоваться с осторожностью как часть сформировавшегося после смерти образа папы.

Тем не менее значение Григория VII нельзя измерять непосредственным исходом войны. Его важнейшим результатом стало изменение практического содержания папского примата. Претензия Римской кафедры на особое положение существовала задолго до XI века; Григорий не изобретал ни петровскую идею, ни римский примат, ни право папы вмешиваться в некоторые церковные споры. Новым был масштаб и регулярность применения этих принципов. Папа все чаще выступал как судья в делах епископов, принимал апелляции из разных регионов, посылал легатов, требовал исполнения папских решений и считал себя вправе вмешиваться в дела церковных учреждений за пределами Италии. Именно поэтому "свобода Церкви" у Григория означала не просто моральное очищение духовенства. Она означала освобождение церковной структуры от зависимости от тех, кто не обладал духовным саном, прежде всего от королей и аристократов, которые могли контролировать назначения и церковное имущество. В этом отношении Григорий довел до предела тенденцию, которая возникла еще при Льве IX и его предшественниках. Современные исследования подчеркивают, что расширение папской власти было постепенным, а Григорий не обладал законченной теорией папской монархии позднейшего типа. Он скорее создал набор принципов и практик, которые следующие поколения канонистов смогли систематизировать.

Особенно важно поэтому не переносить на Григория VII позднейшую средневековую теорию в готовом виде. В XII и XIII веках папские юристы разработают гораздо более точные концепции папской юрисдикции, соберут огромный корпус декреталий, сформируют развитую систему церковных судов и будут различать непосредственную и опосредованную власть папы над светскими делами. У Григория ничего подобного в систематической форме еще нет. Даже его наиболее радикальные положения о низложении императоров не означают, что он считал папу обычным светским монархом, которому принадлежит управление европейскими государствами. Его собственные письма позволяют увидеть более сложную картину: он признавал существование законной королевской власти и говорил о согласии священства и царства, но считал, что король не может использовать свою власть для подчинения Церкви. Поэтому центральным понятием его экклезиологии была именно libertas Ecclesiae. Церковь должна иметь возможность сама избирать своих служителей, соблюдать собственные каноны и быть подчиненной не светскому правителю, а Богу и установленной Богом церковной власти. Именно из этого принципа вытекала борьба с инвеститурой. Если епископ является служителем Церкви, король не может относиться к его должности так же, как к своему графу или герцогу. Если церковная должность является духовной, то ее предоставление должно происходить внутри церковного порядка. Если король нарушает этот порядок, папа имеет право вмешаться. В этом смысле борьба за инвеституру была не случайным конфликтом о церемонии, а следствием новой экклезиологии.

При этом конфликт не завершился смертью Григория и не был разрешен Каноссой. Его преемники продолжали борьбу с Генрихом IV и его сторонниками, а окончательное соглашение появилось только в 1122 году при Генрихе V и папе Каликсте II в форме Вормсского конкордата. Именно этот более поздний компромисс показал, насколько сложным был исход реформы: ни император не сохранил прежнее неограниченное вмешательство в церковные назначения, ни папство не превратило епископские выборы в полностью независимый от светской политики процесс. Но принципиальное различие между духовной инвеститурой и светскими правами епископа стало гораздо яснее. Церковь получила значительно более выраженную институциональную автономию, а папство стало центром общецерковного управления. Конфликт тем самым подготовил развитие западного канонического права XII века и той юридической культуры, которая позднее позволит систематически обсуждать отношения папы, епископов, соборов, королей и императоров. Исследователи справедливо предупреждают против изображения Каноссы и Вормса как двух мгновенных "переломов", после которых отношения Церкви и государства внезапно приняли совершенно новую форму: речь шла о длительном процессе, растянувшемся на несколько поколений.

Именно поэтому Григорий VII занимает в истории XI века положение, которое невозможно свести ни к истории папства, ни к истории германской монархии. Его понтификат стал моментом, когда накопившиеся за несколько десятилетий реформаторские требования соединились с гораздо более широкой концепцией церковной свободы и папской юрисдикции. Симония и брак духовенства перестали быть только вопросами местной дисциплины; инвеститура превратилась в принципиальный вопрос о происхождении церковной власти; папское отлучение короля приобрело непосредственные политические последствия; а Римская кафедра начала действовать как общецерковный центр, который претендовал на право вмешиваться в дела отдельных епископов и даже судить о поведении христианских правителей. Но одновременно сама реформа породила новые проблемы: если папа обладает верховной властью над Церковью, как соотносится эта власть с властью собора? Может ли папа низложить епископа без согласия местной Церкви? Может ли папа низложить короля? На каком основании духовная власть может освобождать подданных от политической клятвы? Эти вопросы в полном объеме будут решаться уже канонистами и богословами XII-XIII веков. Григорий VII дал на них первые радикальные ответы, но не создал окончательной системы.

Именно поэтому следующий интеллектуальный этап западной истории нельзя начинать с предположения, будто после Григория папская монархия уже существовала в готовом виде. Напротив, после его смерти начинается период, в котором идеи реформы будут перерабатываться, уточняться и юридически систематизироваться. На этом фоне особенно важны Беренгар Турский и Ланфранк Кентерберийский: их спор об Евхаристии показывает уже другую сторону той же эпохи - возникновение культуры рационального богословского анализа, в которой авторитет Писания и отцов начинают сознательно сопоставляться с диалектическим рассуждением.

3. Интеллектуальная обстановка в XI веке в Западной Европе.

Беренгар Турский (ок. 999-1088) был одним из наиболее заметных учителей диалектики XI века. Он родился около 999 года и получил образование в Шартре, где сформировалась одна из важнейших интеллектуальных традиций раннего средневекового Запада. Позднее Беренгар стал руководителем школы в Туре. Он был прежде всего учителем логики и диалектики, то есть искусства рассуждения посредством понятий, определений и аргументов. Именно применение диалектического метода к Евхаристии и привело его к знаменитому конфликту с Ланфранком Бекским, который впоследствии стал архиепископом Кентерберийским.

Спор возник в контексте более широкого вопроса о том, что именно происходит с хлебом и вином во время Евхаристии. В раннехристианской традиции реальность присутствия Христа в Евхаристии утверждалась задолго до XI века, однако язык, которым это присутствие описывали разные авторы, еще не был приведен к той технической форме, которую получит позднее. Одни богословы сильнее подчеркивали реальность Тела и Крови Христа, другие - сакраментальный и символический характер евхаристических видов. Термины "образ", "знак", "тайна", "истина", "тело" и "реальность" могли употребляться с разными оттенками. Поэтому спор Беренгара нельзя просто представить как столкновение человека, отрицавшего Евхаристию, с уже полностью сформированной позднесредневековой доктриной.

Беренгар особенно опирался на рациональный анализ и на авторитет некоторых ранних христианских писателей, прежде всего Августина. Его беспокоило утверждение, которое, как он его понимал, могло означать, что после освящения хлеб и вино перестают быть тем, чем они являются для чувственного восприятия, и в буквальном смысле становятся Телом и Кровью Христа. Если сохраняются цвет, вкус, запах, форма и другие воспринимаемые свойства хлеба и вина, то возникает вопрос: что именно изменилось? Беренгар стремился избежать представления о том, что христианская вера требует утверждать противоречие чувственному опыту и рациональному анализу.