О Том, Кто Есть. Часть 9. От реформы Церкви до Фомы Аквинского: христианский мир XI–XIII веков

5. Византия в XI веке.

Для Византии последствия событий 1054 года проявились не как мгновенный разрыв всех отношений с латинским Западом, а как постепенное изменение характера этих отношений. Сам Константинополь не воспринимал происходившее как создание двух совершенно новых и уже окончательно отделенных друг от друга церквей. Контакты между греками и латинянами продолжались, латинские купцы и паломники по-прежнему посещали византийские территории, существовали латинские церкви и монастыри, а византийские представители продолжали иметь дело с Римом. Даже богословские разногласия не исчезли в один момент в результате событий 1054 года. Поэтому для современников правильнее говорить о серьезном кризисе церковного общения, который со временем превратился в устойчивое разделение, чем о мгновенном появлении двух полностью изолированных конфессий.

Особенно важную роль в дальнейшем расхождении сыграли политические обстоятельства. В XI веке Византия одновременно сталкивалась с несколькими внешними угрозами, и отношения с латинским Западом невозможно отделить от этих конфликтов. Наиболее важным для итальянского направления стало расширение норманнов. Норманнские военные отряды первоначально появились в Южной Италии как наемники, но постепенно создали собственные владения и начали вытеснять византийскую власть. К середине XI века византийское присутствие на Апеннинском полуострове стремительно сокращалось. В 1059 году папство заключило с норманнским вождем Робертом Гвискаром соглашение, признав его владения и одновременно превратив норманнскую силу в важного союзника Рима. Для Константинополя это было особенно чувствительно: те же норманны, которые были связаны с латинским миром, постепенно превращались в непосредственную военную угрозу Византии.

Южная Италия при этом представляла собой особый пограничный мир. На протяжении столетий здесь существовали греческие и латинские христианские общины, причем византийская традиция была особенно сильна в Калабрии и части Апулии. В греческих монастырях сохранялись византийский обряд, греческий язык и собственная литургическая культура. При этом рядом существовали латинские епископства и монастыри, а политическая принадлежность территории неоднократно менялась. Поэтому различие между "греческой" и "латинской" церковью долгое время не совпадало с простой географической границей. Это были две традиции, существовавшие рядом на одной территории.

Норманнское завоевание постепенно изменило это положение. Византийские владения в Южной Италии были уничтожены, а вместе с ними исчезла политическая основа, поддерживавшая значительную часть греческой церковной организации. Греческие монастыри и общины не исчезли сразу, но оказались в условиях нового латинского политического господства. Часть из них постепенно латинизировалась, часть продолжала сохранять византийский обряд и греческую идентичность. Этот процесс растянулся на столетия и не был одинаковым во всех регионах. Однако исчезновение византийской политической власти в Италии имело большое символическое значение: прежняя ситуация, в которой греческая и латинская церковные традиции существовали внутри одного сложного политического пространства, постепенно уступала место более четкому разделению.

Отношения между папством и Константинополем также изменились. В предыдущие столетия Рим и Византия могли вступать в серьезные конфликты, но при этом существовало представление о том, что спор идет внутри единого христианского мира. После XI века различия в понимании церковного устройства стали приобретать все большее значение. На Западе усиливалась идея папской юрисдикции, согласно которой Римский епископ обладает не только особым первенством, но и непосредственной властью над всей Церковью. В Византии подобная модель не была принята. Константинополь признавал особое место Рима в древней системе церковных кафедр, но не принимал западное понимание универсальной папской юрисдикции. При этом сами византийцы продолжали считать себя частью кафолической Церкви, а не членами какой-либо новой "восточной церкви", противопоставленной западной.

Различия постепенно становились заметны и в канонической культуре. Западное каноническое право развивалось в направлении все большей систематизации папской власти, церковной юрисдикции, дисциплины духовенства и отношений между церковными и светскими институтами. Византийская традиция продолжала развиваться в другой интеллектуальной и административной среде, опираясь на древние соборные каноны, греческих отцов, императорское законодательство и собственную патриаршую практику. Это не означало существования двух полностью противоположных систем: обе стороны признавали древнюю церковную традицию, каноны Вселенских соборов и авторитет Отцов. Однако постепенно одни и те же древние тексты стали интерпретироваться внутри различных правовых и экклезиологических культур.

То же самое происходило с богословским языком. Различия между греческим и латинским богословием существовали задолго до XI века, но теперь они все чаще воспринимались не просто как различия терминологии, а как признаки принадлежности к разным церковным традициям. Споры о Filioque, Евхаристии, папском первенстве, церковной дисциплине и других вопросах соединялись с различиями в литургической практике и каноническом устройстве. В результате становилось все труднее воспринимать латинские особенности просто как допустимые местные обычаи внутри единой христианской культуры.

При этом важно не представлять этот процесс как одностороннее превращение византийцев в непримиримых противников Запада. Византийская интеллектуальная культура продолжала внимательно относиться к латинскому миру. В Константинополе знали о существовании западной богословской традиции, а дипломатические и политические контакты не прекращались. На Западе, в свою очередь, продолжали обращаться к греческим Отцам и византийским богословским текстам. Само существование разногласий не означало прекращения интеллектуального обмена.

Однако постепенно изменялся сам язык, которым описывался Запад. Если в ранневизантийскую эпоху латиняне были прежде всего частью единого христианского мира, различавшейся языком и некоторыми обычаями, то после XI века слово "латиняне" все чаще приобретало более определенное религиозное содержание. Под ним начинали подразумевать не просто жителей западных областей бывшей Римской империи, а представителей определенной церковной традиции с собственными обрядами, богословскими формулами, каноническими нормами и представлением о папской власти. Это не произошло в один день и не было прямым следствием одного решения 1054 года. Это был результат накопления нескольких поколений политических конфликтов, богословских споров и культурного расхождения.

Особенно сильное влияние на это восприятие оказало то, что после 1054 года Византия все чаще сталкивалась с западными силами не как с абстрактным "латинским миром", а непосредственно на поле политики и войны. Норманны стали противниками империи, а папство вступало с ними в политические отношения. В дальнейшем ситуация стала еще сложнее из-за крестоносного движения. Западные рыцари могли прибывать в Византию как союзники против мусульманских держав, но при этом обладали собственными политическими интересами и собственным пониманием отношений между Римом и Константинополем. Уже поэтому встреча двух христианских миров могла быть одновременно военным сотрудничеством, дипломатическим конфликтом и богословским спором.

Таким образом, после 1054 года происходил не одномоментный распад христианского мира, а постепенное превращение различий в устойчивую границу идентичности. Ранее грек и латинянин могли принадлежать к разным языковым и литургическим традициям, но все же восприниматься как участники одной церковной общности. В XI-XII веках к языковому и обрядовому различию все чаще добавлялись различия в понимании церковной власти, канонического порядка и богословской традиции. Политический конфликт с норманнами, ослабление византийского присутствия в Южной Италии и изменение отношений между папством и империей сделали эти различия более ощутимыми.

Поэтому 1054 год следует понимать скорее как важный этап в истории расхождения, чем как момент, в который два мира внезапно перестали иметь между собой что-либо общее. После него еще долго существовали контакты, переговоры, смешанные сообщества и попытки восстановления единства. Но постепенно формировалась новая ситуация, в которой Константинополь и Рим уже не просто по-разному понимали некоторые вопросы внутри общей церковной культуры, а все чаще воспринимали друг друга как представителей различных церковно-политических порядков. В последующие столетия этот процесс будет усиливаться, особенно на фоне крестовых походов, а кульминацией станет уже не 1054, а захват Константинополя крестоносцами в 1204 году, после которого взаимное отчуждение приобретет гораздо более глубокий и долговременный характер.

После 1054 года отношения между Константинополем и Римом не прекратились, но их характер постепенно менялся. Ранее Римский епископ и византийский император могли вступать в острые конфликты, однако эти конфликты происходили внутри общего представления о единой христианской Церкви. В XI веке это положение становилось все менее устойчивым. Папство на Западе переживало глубокую реформу, усиливало собственную организацию и все отчетливее формулировало представление о папском первенстве как о реальной юрисдикционной власти над всей Церковью. Византийская же церковная культура продолжала исходить из другого порядка отношений между патриархами, соборами, императором и церковной традицией. Поэтому прежние споры о первенстве Рима постепенно превращались в спор уже не только о конкретных полномочиях, но и о самом устройстве Церкви.

Особенно важным здесь стало развитие реформированного папства второй половины XI века. При Григории VII папские легаты превратились в гораздо более активный инструмент управления и проведения римской политики. Если раньше папские представители в Константинополе могли выполнять прежде всего дипломатические функции, то реформенное папство стало использовать легатов для распространения папских решений и представления римского понимания церковной власти в различных странах. Это было частью более широкого изменения папства, связанного с борьбой против симонии, вмешательства светских правителей в церковные дела и нарушений дисциплины духовенства.

Для Византии такая модель была непривычна. Византийская империя не отделяла церковную жизнь от императорского порядка так же, как это постепенно происходило на средневековом Западе. Император не был священником и не обладал священническим саном, но считался хранителем христианского порядка и играл огромную роль в церковной политике. Патриарх Константинопольский, в свою очередь, не воспринимался как восточный аналог папы, обладающий универсальной юрисдикцией над всеми другими патриархами. Поэтому усиление папской власти на Западе воспринималось в Константинополе не просто как рост авторитета одного из древних патриархов, а как изменение самой структуры церковной власти.

При этом контакты между сторонами продолжались. Византийские императоры по-прежнему могли обращаться к папам по политическим вопросам, особенно когда им требовалась помощь против внешних врагов. Папство также было заинтересовано в отношениях с Константинополем. Особенно заметно это стало при Алексее I Комнине, вступившем на престол в 1081 году. Империя одновременно столкнулась с норманнской угрозой на Балканах и в Южной Италии, с сельджуками в Малой Азии и с другими противниками. В таких условиях дипломатические отношения с Западом оставались для Константинополя практически необходимыми.

Поэтому в XI веке нельзя представить отношения Рима и Константинополя как простую прямую линию от 1054 года к окончательному разрыву. Были периоды напряжения, но были и попытки договориться. Само наличие переговоров свидетельствует о том, что стороны еще не воспринимали ситуацию как абсолютно безнадежную. Византийские императоры могли рассматривать Рим как потенциального союзника, а папы - Константинополь как важнейший христианский центр, с которым необходимо поддерживать отношения. Разногласие между ними было серьезным, но политическая необходимость постоянно заставляла искать формы взаимодействия.

Показательным примером стали переговоры между Алексеем I и папством в конце XI века. Византийская сторона была заинтересована в западной военной помощи, а папство стремилось восстановить церковное единство и расширить свое влияние. При этом обе стороны вкладывали в возможное соглашение разный смысл. Для византийского императора союз с Западом мог быть прежде всего средством укрепления империи и получения военной поддержки, тогда как для папства церковное единство подразумевало признание римского первенства в значительно более сильной форме. Поэтому дипломатические переговоры не устраняли фундаментального расхождения в понимании церковной власти.

Одновременно менялось и само восприятие западных христиан в византийском обществе. В ранние века грекоязычные христиане могли говорить о латинянах прежде всего как о людях другого языка и другого региона. Конечно, различия между греческой и латинской традициями существовали давно, но они не обязательно создавали представление о двух разных религиозных сообществах. В XI-XII веках ситуация постепенно менялась. Византийские авторы все чаще употребляли для западноевропейцев обозначения "франки", "латиняне" и другие этнические или географические названия. В XI веке "франки" были одним из обычных обозначений западных европейцев, тогда как в XII веке термин "латиняне" становится особенно заметным в византийской литературе. Например, Анна Комнина неоднократно употребляет слово "латиняне" в "Алексиаде".

Здесь происходило не просто изменение словаря. "Латинянин" постепенно становился обозначением определенного культурно-религиозного типа. Под этим названием подразумевался человек, связанный с латинским богослужением, западным каноническим правом, папством и специфическими богословскими обычаями. При этом границы этого понятия оставались размытыми: "латинянин" мог обозначать итальянца, норманна, франка или вообще западного христианина. Но постепенно политическое, языковое и церковное различие начинало складываться в единую систему идентичности.

Большую роль в этом сыграло то, что византийцы все чаще сталкивались с западными христианами не через богословские трактаты, а непосредственно в политике и войнах. Норманны были западными христианами, но одновременно врагами империи. Позднее крестоносцы прибывали в Византию как христиане, направлявшиеся против мусульман, но обладали собственными политическими интересами и собственной церковной принадлежностью. Поэтому у византийца мог возникнуть парадоксальный опыт: человек, который исповедует того же Христа, пользуется латинской литургией и признает Рим, одновременно оказывается политическим противником или представителем совершенно иной культурной среды.

Именно здесь особенно хорошо видно, почему изменение византийского отношения к латинянам нельзя объяснить одним богословским спором. Теологические различия существовали, но они приобретали новое значение в изменившейся политической среде. Когда латинская армия, латинский епископ, латинский купец и латинский богослов становились частью одного и того же воспринимаемого мира, термин "латиняне" начинал обозначать уже не просто западноевропейцев, а своеобразную альтернативную христианскую культуру.

На этом фоне постепенно укреплялось различие в каноническом сознании. На Западе XI-XII веков происходило интенсивное развитие канонического права. Папская реформа стимулировала систематизацию норм, повышение роли папских декретов, развитие института легатов и более четкое определение папских полномочий. Византийская же традиция сохраняла сильную связь с древними соборными канонами, святоотеческими текстами, патриаршей практикой и императорским законодательством. Обе стороны считали себя наследниками древней Церкви, но постепенно все сильнее различались способы, которыми они определяли церковную норму и власть.

Поэтому спор о папском первенстве имел гораздо более глубокий характер, чем вопрос о том, "уважать ли папу". Византийская традиция признавала особое положение Рима среди древних кафедр и долго сохраняла память о римском первенстве, но это первенство не тождественно позднейшему западному представлению о непосредственной универсальной юрисдикции папы. Для византийского сознания важнейшее значение сохраняли соборность, патриаршая структура и согласие Церкви. Для реформированного папства все более важным становилось утверждение особой власти Римского престола. Именно поэтому один и тот же древний принцип римского первенства мог интерпретироваться двумя сторонами совершенно по-разному.

Различия существовали и в церковной дисциплине. Западная и византийская традиции имели разные нормы относительно брака духовенства, постов, богослужебной практики и некоторых других вопросов. В XI веке эти различия еще не обязательно воспринимались как доказательство существования двух церквей. Многие из них были древними местными обычаями, причем христианский мир всегда допускал определенное литургическое разнообразие. Но после усиления конфликта между Римом и Константинополем такие различия все чаще становились символами принадлежности к одной или другой традиции.

Особое значение приобрел вопрос об Евхаристии и употреблении пресного хлеба на Западе. Византийские богословы связывали использование пресного хлеба с иудейской пасхальной практикой и считали квасной хлеб более соответствующим христианскому пониманию Евхаристии. Западная же традиция не считала употребление пресного хлеба проблемой. Само различие было древним и не возникло в 1054 году, но кризис XI века сделал его частью более широкого образа "латинских заблуждений". Уже в преддверии событий 1054 года именно южноитальянская пограничная среда, где греческая и латинская традиции существовали рядом, стала одним из мест, где эти различия проявились особенно остро.

То же произошло с Filioque. Для византийской стороны вопрос заключался не только в конкретной богословской формуле об исхождении Святого Духа, но и в том, имеет ли право одна часть Церкви изменять текст Символа веры без Вселенского собора. Поэтому здесь соединялись два разных вопроса: собственно тринитарное богословие и экклезиологический вопрос о власти Церкви изменять общецерковное исповедание веры. Западная и восточная традиции постепенно давали на эти вопросы разные ответы, и это делало Filioque не просто спором о трех словах, а частью более общего конфликта о пределах церковной власти.

Важным следствием всего этого стало изменение самого способа восприятия различий. Ранее можно было сказать: латиняне иначе постятся, иначе служат литургию, используют другой язык и имеют собственные церковные обычаи. Теперь все чаще возникала другая логика: эти особенности вместе характеризуют особую "латинскую" церковную систему. Таким образом, множество отдельных различий стало восприниматься как признаки одной общей идентичности.

Этот процесс шел в обе стороны. На Западе также усиливалось восприятие греков как представителей отдельной церковной традиции. Если раньше византийцы могли восприниматься прежде всего как римляне Восточной империи, то постепенно "греки" и "греческая церковь" становились в западном сознании самостоятельными категориями. При этом обе стороны продолжали считать себя носителями истинного христианства и наследниками древней Римской империи и Вселенских соборов. Именно поэтому конфликт был столь глубоким: речь шла не о встрече христианства с чужой религией, а о споре между двумя общностями, каждая из которых считала себя продолжением древней Церкви.

В XI веке этот процесс еще не завершился. Византийцы продолжали обращаться к Риму, папы продолжали искать контакта с Константинополем, существовали греческие и латинские общины, а богословы могли обсуждать возможность восстановления единства. Но постепенно менялась сама структура восприятия. Рим становился для византийцев не просто древней патриаршей кафедрой, а центром особой западной церковной системы; латиняне - не просто западными христианами, а представителями этой системы; а латинские обычаи - не просто местными различиями, а признаками церковной принадлежности.

Поэтому последствия 1054 года следует искать не только в официальных актах церковных властей, но и в постепенном формировании новых коллективных представлений. Разделение становилось реальностью прежде всего через накопление опыта: дипломатические конфликты, борьбу с норманнами, различия в церковной дисциплине, споры о папской власти, Filioque, литургические различия и, позднее, военное столкновение с крестоносцами. Этот процесс не был неизбежным с самого начала и не развивался одинаково быстро во всех регионах. Но к XII веку греческий и латинский миры уже значительно сильнее воспринимали друг друга как отдельные церковно-культурные общности, чем это было несколькими столетиями ранее.

Именно поэтому Великий раскол нельзя сводить ни к одной богословской формуле, ни к одному спору между папой и патриархом. За ним стояло постепенное расхождение двух христианских цивилизаций, которые продолжали иметь общий фундамент - Священное Писание, древние соборы, Отцов Церкви, таинства и веру в Христа, - но все сильнее различались в языке богословия, церковном праве, понимании власти, литургической культуре и политическом устройстве. После 1054 года эти различия начали превращаться из различий внутри единого христианского мира в границы между двумя все более самостоятельными традициями. А последующие события XII и особенно XIII века сделают эту границу значительно более жесткой.

6. Богословы Византии XI века.

Симеон Новый Богослов (949-1022) - один из наиболее своеобразных византийских богословов X-XI веков и, вероятно, самый яркий представитель византийской мистической традиции до позднейшего исихазма. Его богословие строится вокруг мысли, которая для него имеет принципиальное значение: христианская жизнь должна быть не только принятием вероучительных истин, участием в таинствах и соблюдением церковных предписаний, но действительным соединением человека с Богом посредством благодати. Христианин не просто должен знать, что Бог существует и что Святой Дух действует в Церкви. Он должен сам стать причастником этого действия. Именно поэтому Симеон так много говорит о духовном опыте, созерцании, покаянии, очищении сердца, Божественном свете и обожении. Его прозвание "Новый Богослов" следует понимать именно в этом контексте. В византийской традиции слово "богослов" обозначало не просто ученого специалиста по богословию, а человека, который говорит о Боге на основании действительного духовного познания. Симеон был последним из трех святых, которым в православной традиции был присвоен этот титул наряду с апостолом Иоанном Богословом и Григорием Назианзином.

Симеон родился в 949 году в Малой Азии, в знатной семье, связанной с провинциальной аристократией. Его родители принадлежали к обеспеченному слою византийского общества и рассчитывали на то, что сын сделает карьеру при императорском дворе. В юности он был отправлен в Константинополь, где получил образование и поступил на императорскую службу. Таким образом, начало его жизни было совершенно не монашеским. Перед ним открывалась обычная для образованного представителя знатной семьи карьера чиновника. Однако уже в молодости он оказался под сильным влиянием монаха Симеона Студита, которого позднее называли Симеоном Благоговейным. Именно встреча с этим духовным наставником стала решающим событием в его жизни. Около 977 года, примерно в возрасте двадцати семи лет, Симеон оставил светскую карьеру и поступил в Студийский монастырь.