- -
- 100%
- +
Ричард наблюдал этот марш, не меняя положения.
— Вспомнил семейные хроники войн в Шотландии, когда вырезали всех вплоть до младенцев? Верно? — устало заметил он. — Остановись и сядь на место. Будешь ходить кругами — потеряешь курс.
Питер опустился в кресло. Ричард устроился в соседнем.
— Хорошо. Но ответь мне: что такого есть в ней, что позволяет тебе так играть? Или ты уже воспользовался своим правом?
— Дело не в том, что, убив безоружную девочку, ты получишь на руки бесчестье. А в том, что тебе больно, — Ричард сутулился и с досадой тер левое плечо. — Поэтому ты судишь меня и ее. Ее приговариваешь, меня же пытаешься вернуть на прежнюю стезю, пеняя на возможное желание...
Питер хотел возразить, но Ричард прервал его:
— Стой, помолчи пока... Здесь нет правых. Кто я, чтобы осуждать твой гнев? Потому что потеря невосполнима. И будет болеть. У тебя чуть сильнее. А я... — Ричард не договорил, болезненно отмахнувшись.
— Неужели ты готов предать дело, которое вручил тебе отец, прикрываясь приказом не вмешиваться?
Питер встал, но натолкнулся на молчаливый взгляд брата. Он оставил последнее слово за ним.
***
Тот, кто еще превращался в мужчину, отвечающего за каждое слово, оставил себе право сказать. И бегом спустился в сад, чтобы его точно никто не увидел.
Тот, кто возмужал не за одну, а за три черные ночи, когда сидел в комнате, где пахло кровью и близкой смертью, оставил себе молчание. Ричард повернул ладонь на подлокотнике кресла. Ту самую, в которой он держал когда-то руку отца, пока она не начала остывать.
***
Мадлен просунула нос в кабинет, поднесла капитану бренди и выпроводила с черного входа. Ричард не дал объяснений, махнул рукой на забытую где-то шляпу и вышел под всемогущее солнце.
В переулках охотился за тенью, огибал разномастные отбросы, стелившие под ноги смачный кислый след, и ждал звуков лебедки и портовых окриков.
Вывернув к ближайшему кабаку, он остановился. Смахнул пот со лба, наклонился и нырнул под притолоку. Хозяин принес ром и кивал в сторону второго этажа. Но Ричард, ослепший от жары, пил, прищурившись.
Позади грянула знакомая речь:
— Не откажется же капитан выпить со старыми друзьями. — Ричард позволил хлопнуть себя по плечу бывшему боцману59[59] Кристофера Мингса. Малый как-то ловко прикрыл его во время стычки с жадными кубинскими кабальерос60[60].
— Не откажется, старина. Веди, — Он отвесил пару ответных тумаков и поспешил наверх. Боцман описывал веселье, которое творилось наверху с руки его нового капитана, перемежая ирландский с английским так, что Ричард понял лишь: мистер Генри Морган прогулялся в сторону Кубы, теперь угощает подручных и товарища, а еще режет каких-то испанцев.
***
— Заходи, Эспада. Эй, капитану место по правую руку! — приветствовал Морган.
Ричард осмотрелся, кивнул знакомым капитанам и занял место за столом. Хозяин не пожалел ничего и опустошал погреба на славу. Морган лил щедро. Закуску отдавал из своей доли. Ричард кивал рассказу, изредка вставлял слово, но не мог не смотреть на дрожащую сбоку тонкую перегородку, за которой раздавались не то всхлипы, не то кряхтенье.
Морган позвал своего профоса61[61], а тот выволок к столу черноволосого человека в драном камзоле.
— Ричард, смотри. Ты помог мне порохом, я не забыл напомнить про тебя на Кубе. Этот сброд насолил мне при высадке. Но дело вот в чем. Вот этот, — он указал на испанца (на губах пленника обильно запеклась кровь), — спрашивал про тебя. Заливал мне про твои дела в Веракрусе. Но я тут проверил...
Ричард обглодал жаркое и запил, как следует, состоявшийся ужин добрым ромом.
— Генри, сколько их здесь?
— Ребята бьют второй час. Правда, чтобы не ломать. Пока молчит.
— Подержи у себя, но не калечь. Хватит с него. Он явно не один. Завтра мои люди его заберут. Если будет что. — Ричард смотрел на побитого сеньора в упор. Тот тоже вцепился в него взглядом.
— Как захочешь, Ричард. Ты намедни потолковал с Рамоном?
— Да.
— Господа из Веракруса проявили прыть и вчера его успокоили. Мы шли, а по пути показал корму рейдер адмирала Рваное-Ухо62[62]. Ну, наши души, видно, были ему не с руки...
— Пить за упокой раба Божьего буду у себя, Генри. Благодарю за честь. За порох потом сочтемся.
***
Ричард отсиделся в одиночестве у Мэри. Заплатил за отдельный угол и получил кофе в качестве утешения. Темнота села на город, прогнав неугомонное солнце в море. Духота чуть рассеялась от сменившегося ветра.
Он брел до шлюпки будто в тумане.
«Лихорадка, Ричи? Нет-нет, просто слишком много безумия на квадратный ярд. Де Кирос явно доставил каких-то молодцов сюда. Но почему спрашивают в округе, не заходя ко мне? Решили выкрасть мой груз? Поделом же... Если вздумают тащить ее куда-либо по жаре без должного эскорта».
Он сел на весла, и работа ненадолго заглушила беспорядочный поток мыслей.
«Дыши, капитан. Не коснутся их руки твоей жемчужной доньи... Не хватало еще ждать адмиральский шлюп в сыром лесу. Накреним их до шпигатов63[63]. Неповадно будет».
Он правил к рейду64[64], ему махали с борта и зазывали к себе французы. Но он лишь молча салютовал, попадая в полосы света от кормовых фонарей.
***
Ричард вернулся за полночь. Старался скинуть башмаки как можно тише, но упорно стучал каблуками. Сеньора поднялась так, будто не спала, а ждала его прихода.
Элисия застегнула подаренный накануне халат на все пуговицы. Укрепила даже завязки ворота, выбралась из-за ширмы и устроилась позади него за столом.
Ричард не смог спросить, как она пережила день. Кок рапортовал: «Ужин был съеден». Зато сейчас сеньора сидела и молча жевала остатки галет65[65], которые он только что выложил из кармана. Как зверек, который ждал любого, кто его покормит, даже не задумавшись спросить.
Ричард стащил камзол и отправился на перевязку. А вернувшись, застал сеньору за готовкой.
Кок принес кипяток, и Элисия, измельчив в ступке травы, заварила их.
Сеньора орудовала капитанским ножом, который тот будто намеренно оставил на краю стола. Раздавив рукоятью пару увядших стеблей лимонной травы, она нарезала их тонкими колечками на дощечке, которую, видно, ей отдал доктор.
Ричард поборол желание сесть за стол и прокрался в гамак. Она, не оборачиваясь, опустила траву в кипяток. Чистый лимонный пар перебил запах смолы и крепкого табака, который оседал сквозь открытое окно.
— Осталось подождать полчаса, — тихо заверила Элисия.
Ричард завороженно следил, как она опускает ткань над глубокой глиняной плошкой, как ее волосы золотятся от дрожания свечи. И почти не дышал. Стоило ей отвернуться, как он принялся кашлять.
***
Она терпеливо ждала, усевшись на табурет и положив руки на колени. В сторону гамака она бросала лишь косые взгляды из-под опущенных ресниц. А Ричард смотрел прямо.
Разрешив себе смотреть, не оглядываясь на приличия, он спорил с младшим братом.
«Вот мой ответ, Питер. Но как мой язык повернется такое объяснять?»
***
— Выпейте. Месье доктор сказал, что вам это необходимо.
— Из ваших рук? — пошутил Эспада.
— Почему нет? — Элисия пригубила отвар и, зажмурившись, предложила кружку капитану.
Он опустил глаза только когда сосредоточился на питье.
— Благодарю, сударыня, отвар воскрешает.
— Если вас не затруднит... — Элисия указала на плошку с заваркой.
Капитан бросился выполнять просьбу дамы. Однако, оценив крепость питья, добавил в ее кружку воды.
— Говорят, так смотрят только брухо66[66]... — Элисия пила мелкими глотками, ушла за ширму и вела разговор из-за преграды.
— Как, позвольте узнать?
— Сеньор, видно, мне на роду написано в вашем обществе презреть все манеры... Но я скажу. Брухо могут смотреть неотрывно и ворожить.
— Помилуйте, светлая сеньора... и простите.
— Вы улыбаетесь, капитан? Что ж, ваше право смеяться... — сеньора попыталась отвернуться и лечь.
— Донья, я сам придушу любого, кто решится на такое. И вы это поняли раньше меня. А теперь — спать.
— Вы сможете уснуть? — донесся из-за ширмы вопрос.
— Без снов, сеньора. — Ричард потянулся и заложил руки за голову.
ГЛАВА 9. Жемчужная нить
15 февраля 1664 года
До света Ричард приказал встать мористее67[67]. Взял людей и отправился вместе с братом приводить в порядок судно, подаренное «младшему» капитаном Брэггом.
Брэгг старел, его рыжие космы уходили в седину, и оттого он позволял себе человеческие привязанности.
Так он с удовольствием поставил свое имя на купчей у приза68[68], которую оплатил Ричард. Эту резвую игрушку дарил старший брат. Но Питер верил, что заслужить расположение Брэгга гораздо труднее, чем попросить денег у Эспады.
***
До полудня успели немного, но работали и в жару. Оба молчали о предыдущих днях, стараясь даже не заикаться о женщинах.
Питер скинул робу69[69] и подставил спину солнцу. Ричард закатал рукава повыше, попробовал удерживать инструменты правой рукой, но бросил затею. Пальцы слушались, мышцы, скучающие по напряжению, отзывались дружно. Но и часа не прошло, как вернулась тупая боль.
— Ходить так до мая, если повезет. — бормотал он, будто себе в оправдание.
А Питер в ответ забрал у брата тёсло70[70], отдав ему со смехом стамеску. Работал он споро: лезвие входило в дерево сочным, чавкающим звуком, стружка летела на плечи, падая к ногам.
Ричард ушел к помощнику плотника, но смотрел, как брат держит руки. Локти чуть дальше бы. Ничего, еще две доски, и вспомнит прошлый урок.
Ричард снова сжал и разжал кулак. И, воровато оглянувшись, подтащил киянку71[71], взял нагели72[72] и отошел к борту. Зажав нагель правой, он приноровился и занес киянку левой. Удар пошел ровно, вогнав нагель в паз до половины, доска задрожала и села плотнее.
А вторым ударом Ричард вогнал нагель вровень с деревом.
— Будет тебе трястись. — уговаривал он руку.
Левой он работал уже с пилой, снова на пару с братом. Оба насвистывали песни и почти дрались за остатки джина из фляги Ричарда.
Плотничали до большого жара. Когда от промазанных бортов поднялся крепкий дух смолы и скипидара, Ричард свернул работы и отправил людей вниз.
***
— Ты спишь, Ричард? — позвал Питер. Он по привычке устроился на боку по соседству с циновкой73[73], которую занял брат.
— Почти, — глухо ответил тот.
Ричард лежал на спине, прикрыв рукой глаза. Солнце билось о решетку люка, посылая косые пыльные лучи на его плечи.
— Могу я спросить… Обещай лишь принять и не поднимать на смех сразу.
— Упаси Боже, — Ричард отвел руку от лица и приподнялся.
— Скажи, там очень темно? Или слышны ангельские голоса? Или все столь ужасно… как верят язычники, которые поклоняются огню и черной курице… — Питер был задумчив и серьезен.
— Не ведаю, что там. Дальше боли или забытья не уходил никогда.
— Что ж…
— Посмотри наверх. По потолку ползет солнце. Оно играет с эфесом твоего клинка… Смотри… В углу притаилась радуга. Это уже подвиги бокалов…
Питер улыбнулся:
— Снова уходишь от ответа.
Ричард привстал и дотянулся до фляги с водой. Сделал большой глоток. Он пытался держать флягу правой рукой, но пальцы еще притягивали боль. Щёки фляги надулись и плеснули остатки воды ему в лицо.
Питер отобрал флягу у брата и смеялся над тем, как тот выжимает на себе рубашку и трясет головой.
Ричард нарушил тишину:
— Я не видел Господних слуг, не внимал ангельским хорам потому, что проведу века в Чистилище. А тебе, возможно, повезет больше. Ну же, перестань хмуриться.
Питер прогнал с лица тень, потянулся, а затем повернулся на другой бок, чтобы, наконец, задремать.
Ричард встал и отправился на палубу. Там долго стоял у планширя74[74], поглядывая в сторону «Ривенджа». Глазами искал открытое на корме окно.
А потом заскрипел досками трапа, спустившись в люк. В каюту он не пошел, а присел в тени под палубой на свернутую парусину и закрыл глаза.
К вечеру Эспада забрал своих людей, оставив нового капитана размышлять над списком строевого леса.
***
— Эй, на борту! Мне нужен капитан Эспада! — к борту причалила небольшая шлюпка. В ней, подбоченясь, стояла маленькая быстроглазая девушка.
Тонкий, будто иголка, голосок разносил ветер. Гребцом в шлюпке был угрюмый метис. Он привалил к борту и боролся с волной, которая норовила оттащить суденышко прочь.
— Кто меня ищет?
— Капитан, это я, Китти! Меня Мадлен послала.
Матросы с хохотом подняли ее на палубу. Она золотой рыбкой мелькнула на шканцах75[75] и поплыла на ют, подчиняясь приглашающему жесту Ричарда.
Он нагнулся, и посланница затараторила ему в ухо:
— Мадлен сказала: пошли к ней людей. У нее испанский гость. Явно с Мэйна.
— Когда он пришел?
— Вчера привели люди из команды Режи. Он выбрал Селию. И хорошо развлекся. Напился, а потом его забрала Мадлен. От нее не уйдет до утра, надо думать. Хорошо одетый господин. Не старик. Вот смотри. — она достала россыпь безделушек, которые оказались в кармане испанца, и высыпала Ричарду в ладони.
Монеты, четки, грифель, гребенка — и перстень. Серебряный, с еле заметной гравировкой.
Пока Китти нетерпеливо гарцевала в стойке преданной гончей, Ричард засунул богатства в карман, коротко кивнул ей. И она отошла на несколько шагов, чтобы кокетливо принять глоток из поднесенной фляги.
Ричард перебирал на ладони гладкие темные, будто горящие изнутри, большие бусины розария76[76]. Добротная нить, старая работа.
«Для посла негусто. Но, верно, сеньор прикинулся работником с какого-нибудь ихеньо77[77], чтобы прийти сюда».
— Ступай, — отослал он Китти. — Я буду через час. Смотри, чтобы за тобой не было никого. Люк проводит.
Рыжий канонир, видя суету на юте, уже отрядил троих молодцев, которые спускались в шлюпку, и стоял у фальшборта78[78], ожидая приказа.
Ричард вручил девушке золотой и сам проводил к борту. Матросы хмыкали на этот театральный выход юной жеманницы, чей временный кавалер был выше ее на три головы.
***
Ричард ринулся к себе. Элисия коротала время в его гамаке. Едва завидя его, спрыгнула за ширму и затаилась там, как ни в чем не бывало. Он, не обращая внимания на эту беготню, бросил на стол вещицы, что отдала Китти, достал пистолеты и стал снимать рубашку.
За его спиной упал табурет, тонко взвизгнула разбитая чашка. Донья осторожно собирала осколки, опустившись на пол, стараясь отвернуться.
Ричард наскоро менял повязку.
— Сеньор Хусепе Рибера здесь.
Капитан зажал бинт и обернулся.
— Повторите, сударыня.
Элисия повернулась к нему, закрыла глаза и на мгновение замерла. Но указала рукой в сторону стола.
— Дон Рибера… Наш секретарь. Это его вещи. Он не расстается с этими четками. Они подарок покойной жены.
Ричард продолжал работать свободной рукой, но бинт ложился неровно.
— Мы на рейде второй день… — проговорил он с ударением на слове «второй».
Элисия сделала шаг вперед и открыла глаза. Она развела руки и открыла ладони ему навстречу. Пальцы слегка дрожали, но она не сменила позы.
— Капитан, я не получала никаких сведений о них. И не знаю, сколько времени они в городе.
— В любом случае мое отношение к вам пока будет неизменным. Покуда я уверен, что вы соблюдаете мои условия.
Ричард закрепил бинт и теперь стоял напротив, изучая вещицы испанца.
Донья остужала щеки тыльной стороной ладони. Она немного отступила, но не могла сойти с места. Капитан бросил перстень на стол и поднял глаза. Она, полоснув взглядом по его груди и ребрам, тут же ретировалась в укрытие.
Ричард надел чистое и проверил оружие. Пересыпал добро дона Хусепе в карман.
— Вернусь утром, сеньора. Продолжаю надеяться на ваше благоразумие.
— А я на ваше милосердие, дон Рикардо… — негромко ответила Элисия.
***
— Дон Хусепе, добрый вечер. Вам лучше, я вижу? Еще вина? Не побрезгуйте мясом. Макните его в соус. Да, он цвета свежей крови, но приятно взбодрит вас.
Испанец дремал в кресле, борясь с головной болью. Дамы, ублажавшие его ночью, заботливо положили ему на лоб примочку с уксусом.
Испанец открыл один глаз и уставился на человека, сидевшего в соседнем кресле. В комнате стоял полумрак. И дон Хусепе видел лишь светлую полосу рубашки и левую половину лица говорившего.
Узнав примету, дон Хусепе сдернул ткань со лба, отшвырнул в сторону и сел прямо.
На столе перед ним высилась бутылка вина, лучший хрусталь, вокруг витал запах чесночной приправы и жаркого, которое еще сидело под серебряным колпаком.
— Кто вы такой? — хрипло спросил испанец.
— Вы искали встречи, я пришел. — незнакомец подвинул свечи и выложил перед гостем по очереди все дорогие тому безделицы.
Двумя пальцами придержал четки и укрыл в своем кулаке.
Скула дона Хусепе дернулась. Но испанец собрался с мыслями, натянул колет и пригубил вина, не отрывая взгляда от полированных бусин.
— Отрадно, что не пришлось искать вас дольше, сеньор Эспада.
— Что имеет мне сказать дон Диего?
— Мне поручено увидеть своими глазами, кого вы пытаетесь выдать за его дочь, чтобы нас дочиста обобрать.
— Прекрасное начало, сеньор. Верно, вы недавно начали службу в том доме?
— Отнюдь. Иначе бы не сидел перед вами.
— Тогда вы плохо слушали последние рекомендации вашего сюзерена. Разве таким тоном требуют встречи? Разве пускаются в подлую слежку, присылают людей на борт под видом торговцев снедью?
Испанец молчал.
— Предполагаю, что могу схлопотать пулю или пойду на рей при нашем ближайшем свидании… Это вас утешит, быть может. Но сейчас вынужден отказать в просьбе. Предоставьте выкуп, тогда сможете видеть, говорить и даже позаботиться о донье Элисии. Нет средств — нет возможности говорить дальше.
Испанец выпрямился, застегнул пуговицы и ответил:
— Я не смогу внести оплату, если не увижу донью Элисию. И никто не сможет заплатить. Мы получили сведения о ее возможной смерти. Поэтому дон Диего не желает вести торг на костях своей дочери, сеньор.
— Благодарю покорно. — Ричард плеснул себе вина, дотянулся до бокала собеседника и налил испанцу тоже. — Пейте. И думайте, какие гарантии оплаты вы можете дать сейчас. Задаток? Буду рад.
Дон Хусепе выпил. На указующий жест хозяина отщипнул мяса и окунул кусок в соус. Ощутив остроту и терпкость, не смог отказать себе в следующем куске. Эспада ножом отрезал себе ломоть и тоже не пожалел соуса.
— Пошлите за доньей Элисией. Я внесу треть суммы сей же час. Губернатор уполномочил меня на это, он предупреждал, что вы не полагаетесь на слово. — ответил дон Хусепе.
— Я жду.
Секретарь встал, развернул пояс и протянул его капитану.
— Нужно выпороть подкладку.
Ричард расправился с тканью. Испанец терпеливо ждал стоя.
На столе вилась тяжелая жемчужная нить. Слуга добавил огня, Эспада рассматривал драгоценность так долго, что дон Хусепе успел прочесть три «Pater Noster79[79]». Ричард убрал жемчуг.
— Мингс, ко мне! — громыхнул он. На зов капитана явилось трое матросов.
Дона Хусепе настойчиво попросили острием кортика завести руки за спину и завязали глаза.
— Сеньор, вас проводят. Я принимаю плату. Прошу учесть, что вы обязаны сказать мне кое-что и о ваших провожатых. Потому что я дам вам своих.
Испанец по дороге ловил ртом тягучий ночной воздух.
***
Дон Хусепе сделал поклон дочери господина, вглядываясь в ее повзрослевшее лицо, безупречную осанку. Та ответила на приветствие.
Но не выступила вперед, а осталась рядом с капитаном, который стоял за ее плечом.
— Вы довольны, сударь? — холодно спросил Эспада.
Дон Хусепе был бледен, но снизошел до короткого поклона и спросил:
— Мне позволят с ней говорить?
— Ни в коем случае. Теперь ступайте. Вас ждут. А наше с доном Диего место встречи — прежнее. — Ричард подошел к сеньору и вручил ему четки. Гостя выпроводили еще быстрее, чем доставили на корабль. Он вышел в море на английском шлюпе очередного должника капитана. Один. Без иных гарантий, кроме воспоминаний о тонких чертах юной госпожи, которая в этом адском котле напоминала ему святую Инессу.
Элисия вернулась в каюту опустошенная и уставшая. Не зажигая огня, упала на кровать и сжала подушку, смяв простыни и тюфяк. Радость от встречи хотя бы с кем-то из родного окружения не достигла ее сердца.
«Что со мной? Очерствела? Запятнала себя теми же повадками зверей? Боже, благослови его дорогу! Пусть отец узнает, что я благополучна…»
Капитан пропал до утра. Будто мстил сеньоре за ту бездну вопросов, которые именно сейчас она жаждала задать ему.
На палубе перекрикивались вахтенные, шаркали каблуками. Где-то голосил десяток глоток, играющих в кости. Сеньора в первый раз не зажгла свечи, но темнота ее временной тюрьмы была безопасна.
ГЛАВА 10. Ссора Кастингсов
17 февраля 1664 года, шхуна «Ривендж»
Питер стоял в темной каюте доктора. В окружении склянок, подвешенных к потолку трав. За москитной завесой притаился сундук, на котором хозяин каюты второпях набросал кучу разного хлама. И сейчас Питеру казалось, что на сундуке кто-то сидит.
Он снова был маленьким мальчиком в пустом сером доме, облепленном комьями апрельской грязи и сыростью дождя. В доме, где завешаны зеркала и не пускают к матери. Потому что пастор прибыл, потому что подать чистый воротник, чтобы одеть покойную, может и взрослый.
Он ждет брата. А тот не едет. Уже перевернулась земля на кладбище, пора дождей совсем размыла дорогу.
Он приехал. Худой и грязный. Расправился с остатками поминок, долго сидел у очага, а потом побрел в сумерках попрощаться.
Питер сидел на сундуке в передней, болтая от скуки ногами, и держал, как верный оруженосец, шпагу брата. Клинок был тяжелым и длинным. Но не давал одиночеству подобраться к горлу, не давал темноте права щипать глаза.
Каюта доктора окутывала пряной темнотой. Питер зажмурился и вновь открыл глаза.
Воспоминание сменилось отзвуком голоса брата. В ушах все еще звучало кощунственное откровение: «Эта женщина моя». Так Ричард заткнул вчера своих охальников. Тихо, но так, что у тех кровь стыла в жилах. Питер невольно подслушал, когда шел через кубрик80[80].
Ночь не подарила сна Кастингсу младшему, день не прогнал гнев работой. И вот он здесь.
За спиной Питера кто-то чиркнул кресалом81[81] и зажег свечу. Он ощутил теплое дыхание брата.
***
— Ты скажешь мне всё?
— Что ты хочешь услышать?
— О, ты снова говоришь со мной, как с мальчишкой. Я не глухой. Твои люди прикусили языки, но вчера я слышал, как ты оборвал их, когда кто-то посмел заикнуться про неё.
— Это мое дело.
— Ты сказал: «Эта женщина моя». Ты произнес это! Я слышал такое от тебя лишь раз в жизни. Помнишь? Мы переезжали на север. И какой-то грубиян шевалье82[82] не давал прохода матери. Ты осадил его. Молчишь? Скажи, что ты продолжаешь портить кровь Беларесу, скажи, что она приманка! Только не молчи.
— Ты не один, Питер.
— Что?
— Я здесь. Ты не один.
— О, я один, дорогой брат. Отныне один. А ты забыл наше дело.
Ричард сжал челюсти и ждал, но слова не приходили, кроме тех, что говорили о подлом страхе одиночества и ревности, которую он видел в глазах Питера.
Тот ударил первым. И бил в грудь, больное плечо — куда смог достать. Боль плескалась через край, захватив его сознание.
Он кричал, заходясь от клокотавшего внутри гнева.