- -
- 100%
- +
В горле ее пересохло. А сердце подскочило, будто испуганный зверь.
«Боже, я ничего не понимаю… почему он перешел на английский? Я не пойму!»
— По-испански. Прошу! — взмолилась она. Но не могла прервать английскую речь. Ричард дышал ровно, голос звучал низким рокотом в ее ушах.
— Я никогда не строил замков и не знал, как придать форму облакам. Но сейчас вряд ли удержался бы от этого. Все это можно назвать странным. А странное не входило в мои расчеты. Однако я не в силах запретить себе… думать… о том, что если… Diablo102[102]…
Элисия замерла на месте. Тело не слушалось, будто ей не принадлежало.
«Не надо, не продолжай. Таким тоном. Не смотри на меня. Я сгорю… Варево огня. Не смотри, милый…»
Ричард вернул себе остатки сознания, но рука его задела ткань косынки. Он ощутил, как плечи ее дрожат: «Я знаю, что делаю… Слишком слабые аргументы в подобном случае, сэр, слишком слабые…»
Элис набрала в рот воздуха и задержала дыхание, чтобы унять дрожь.
«Господи, помоги понять язык! Какая нежность во взгляде…»
Ричард был беспощаден:
— Если бы ты была моей… Я не пожалел бы ничего из того, что имею…
Он отстранился немного, чтобы перевести дух. Элис вздохнула легче после этой атаки. И уже спокойнее попросила снова:
— Рикардо… скажи по-испански.
Он взял ее за руку, свез беззащитное кружево и коснулся губами ее запястья. Ее ладонь вместо борьбы обмякла и раскрылась.
Элисия зажмурилась, но не отвела руку.
Его пальцы обжигали сильнее губ, когда он добрался до основания ее пальцев и на мгновение замер.
Элисия открыла глаза, но каюта плыла, где-то досадливо мелькало пламя свечи.
«Что со мной? Боже, какая наглость. Надо ударить. Надо… Но почему так… восхитительно хорошо?»
Для капитана Эспады аргументы кончились. Он прервал поцелуй и отстранился.
— Вам так плохо? — прошептала она, словно еще искала название этому приступу сумасшествия.
Он ответил почти беззвучно:
— Нет, мне хорошо…
«Да, все верно. Пусть думает лишь о том, что происходит сейчас. Пусть! Пусть…»
Он не отпускал ее руки, а она уже стремилась освободиться. Но захват был слишком силен.
— Что с тобой? Не надо… Это неправильно.
— Кто сказал, что это неправильно? Где написано, что это так? Ужели неправильно то, что приходит лишь один раз? Господь посылает это не для того, чтобы были сомнения.
— Ты… мы не можем… Очнись. Ты и я. Между нами кровь!
Он хмуро отвел глаза. А когда поднял взгляд, ответил на выпад:
— Ты его шанс. Искупить кровь. Просто подумай над этим. И не говори, что это неправильно.
— Отец не отдаст. Но я помогу тебе вернуть брата. Я все сделаю. Только скажи, что. — она вложила в слова всю оставшуюся твердость, но он пресек ее порыв.
— Позже. На месте.
Ричард налил обоим еще и предложил лепешку. Элисия опасливо взяла хлеб из его ладони, но он отошел к окну и смотрел на темное небо.
Элисия ела, торопливо прожевывая. Аппетит возвращался, но после бешеной сердечной скачки хотелось пить. Ричард будто услышал ее, принес кувшин с водой и плеснул в ее бокал, залив остатки вина.
Сам же допивал через край.
— Видишь ли, mi sol103[103], — он говорил без прежнего жара. Привычный тон возвращал обоих назад. — Самое верное всегда – середина. Это белая клетка между двумя черными. Ежели лавочка скособочилась, то ее можно поправить, только вбив хотя бы один кол.
— Ты говоришь, как отец.
— Видимо, мы схожи в чем-то.
Они сидели и следили, как догорает свеча. А когда пламя дохнуло в последний раз и потухло, Ричард поправил подушку на кровати и устроился рядом. Элис, не сговариваясь, положила голову к нему на плечо.
Нос и губы ее касались его шеи и были прохладными. Ричард сдернул смятый плед и накрыл обоих.
— Почему ты рядом? Почему не оставишь нас?
Он мягко обнял ее и спросил:
— А кто должен быть? Завтра ты будешь далеко. Увидишь своих. Завтра все встанет в привычное русло. И все твои мытарства будут позади. Про меня и Диего лучше не думать: это наше дело.
— Ты так спокоен…
Капитан невесело улыбнулся.
— Что мне остается? Давай спать, моя радость. Закрывай глаза.
— Ты можешь дать слово, что ничего не случится? — она коснулась его подбородка кончиками пальцев, не давая провалиться в сон.
— Произойдет то, что должно. Уверен. Спи.
ГЛАВА 13. Бой
25 февраля 1664 года
Ричард сомкнул глаза на несколько часов, но перед рассветом его разбудил Райт.
— Испанцы, капитан.
Ричард выбрался из укрытия. Поправил плед на спящей Элисии и вышел. Небо было еще темно. Но слева от корабля плыли огни. Ричард приказал держать дальше в море, чтобы не встретиться. Пока шхуна уходила от берега, поднялся на нос. Райт не ошибся: в светлеющей полосе воды можно было различить обводы корпуса, корму и штандарт104[104] на корме. В подзорную трубу было не видно ни зги, кроме золоченых букв на борту.
— «Альхесирас», Саймон. Это шлюп. Разведка. Людей, видно, немного. Ждут нас севернее.
Райт оглянулся проверить, не виден ли где огонь. Но люди на баке105[105] молчали. Остальные вылезали из кубрика, наскоро перепоясавшись.
— Не повезло, — ответил помощник.
Шлюп прошел мимо, держась ближе к мелководью и открывая путь в бухту. Ричард еще надеялся, что успеет застать адмирала де Кироса на месте стоянки до прибытия Диего и возвращения эскадры в город, когда все уже будет кончено.
Позади тихо гремели ящики с книппелями106[106]. Канониры были на местах. Матросы выволакивали в тень горшки с сернистой смесью. Голландцы продали этот груз за бесценок капитану в январе. И теперь Ричард желал подать эту сигару кабальерос.
Едва звезды побледнели, в белесом тумане показалась земля…
— Мы сможем подойти. Но как долго?
Полог тумана выхватывал островки зелени, на которых галдели взбудораженные птицы. Но скалы еще не показались.
***
Люк стоял позади капитана и, нарушив старшинство, дергал его за рукав.
Матросы расступились перед сеньорой, которая стояла на палубе. Элисия заколола волосы и завернулась в капитанский плащ.
Ричард слетел с юта и подал ей руку, пропуская на трап. Прятаться в каюте капитанскому трофею не было смысла. Люди помалкивали, готовились к бою, но не отпустили ни одной скабрезной шутки.
Она не суетилась. Лицо ее было спокойно, а полные губы плотно сомкнуты. На поясе, который он подарил ей, был прикреплен нож и кожаная сумка со всем добром, что сеньора забирала домой.
Ее взгляд спрашивал: «Где?»
Ричард развернул ее вперед по левому борту, показал ориентир, где может показаться вход в бухту, и дал посмотреть в подзорную трубу.
Туман застилал побережье, но Элисия смогла разглядеть белые очертания скал. Затылком она упиралась капитану в грудь и старалась дышать в такт мерному биению его сердца. Он забрал прибор:
— Держись ближе ко мне. Тебя хорошо видно. Они сначала будут говорить. Может быть, все обойдется словом… Если увидишь или услышишь выстрел — пригнись, не дожидаясь моих слов.
— Хорошо, — Элисия кивнула и отступила от фальшборта.
***
В слепой зеленоватой мгле — смеси тумана и мангровых испарений — Ричард разглядел бухту и цель пути. Небольшой галеон с адмиральским вымпелом и штандартом короля у гакаборта107[107], шлюп, притаившийся у входа, будто сторожевой пес, и быстрый пинасс108[108], стоящий с наветра, дрейфовавший к северным скалам.
Элисия подалась вперед, но Ричард остановил ее.
С марса109[109] надрывался юнга:
— Прямо по носу! Идет еще один пинасс! Лисели110[110] поставил.
— О, нас будет четверо, Саймон.
Райт стоял рядом и распоряжался абордажной командой. Капитан отдал приказ канонирам:
— На баке, слушай меня! Через час готовь дым. Ветер изменится, нам надо укрыться.
***
Рулевой держал вдоль полосы земли с низким пологом леса. Ричарду подали рупор111[111]. Голландский трофей из красноватой меди с широким раструбом, как венчик тюльпана, должен был донести его голос до людей адмирала.
Ричард поднес мундштук к губам.
— Эй, на флагмане! Это говорю я, Рикардо Эспада! Где ваш адмирал?
Труба взяла его голос, понесла через медное жерло, сделав резким и чужим.
На испанском судне все приходило в движение. И ответ последовал:
— Здесь он, английская собака, здесь, и твой братец!
Ричард закрыл глаза и сжал раструб так, что пальцы побелели. Он прокашлялся, набрал воздуха и гаркнул так, что матросы на палубе подскочили, но одобрительно толкали друг друга в бок. Элисия вздрогнула и встретилась взглядом с Саймоном Райтом. Тот положил ладонь на ее предплечье, успокаивая ее.
— Если адмирал намерен дать нам бой, пусть трижды подумает!
Шхуна легла под меняющийся ветер и приблизилась к скалам при выходе из бухты. Шлюп делал поворот, чтобы встретить их бортом.
Испанцы кричали ответ. Но в этот раз Ричард узнал голос. Адмирал-Рваное-Ухо почтил его вниманием:
— С какой стати размышлять, когда виселица заждалась? — адмирал отобрал трубу у глашатая и упражнялся в силе легких.
Ричард не остался в долгу и выплюнул угрозу через гулкую медь:
— Тогда дон Диего лишится не только эскадры, но и своей дочери! Где губернатор?
Ответ пришел быстрее, чем ждали:
— Откуда тебе известно о ней?
Ричард смотрел на нос. Пинасс приближался. Ветер у северного конца бухты был крепче.
— Хватит, — прошептал он самому себе. Оглянулся на Элисию, приказывая быть готовой.
И снова ударил в рупор:
— Она здесь. Если не трусишь, де Кирос, спусти шлюпку и греби сюда. Поговорим! Не забудь прихватить моего брата!
Испанцы замешкались…
А на шхуне все смотрели через левый борт. Ричард подозвал Элисию, и та встала рядом.
— Они ответят. Я иду с тобой.
Райт бросился возражать, но капитан оборвал его:
— Саймон, принимай команду. Если я не выберусь, по шлюпке стрелять. Скорми нас морю и уходи.
Саймон кивнул. Медь снова запела:
— Я жду, де Кирос! Мое терпение на исходе!
Туман редел на глазах, пропуская косые солнечные лучи. Светлое платье Элисии стало бы хорошей мишенью. Он подвел ее к фальшборту, почти вжимаясь с ней вместе в леера. Элис заткнула уши, но слышала каждый звук:
— Смотри, адмирал. Вот та, на которой сосредоточены сейчас все мысли губернатора. Узнаешь ли ты донью Элисию?
Испанский флагман был ближе. На шхуне видели выстроенных на палубе латников, марсовых с мушкетами. Открытые пушечные порты. На мостике стоял кабальеро, плотный и приземистый. На шляпе его был укреплен пышный плюмаж112[112]. Адмирал смотрел в подзорную трубу. Рядом с ним под руки держали темноволосого человека в синем камзоле. Поза его была странно изломанной. Но он был жив и держал голову прямо.
Ричард побелел и вцепился в леерный канат. Де Кирос снял перчатки и снова ответил в рупор:
— Да, узнаю донью Элисию де Беларес.
— Я согласен обменять мою пленницу на Питера. В противном случае девушку примет море.
Элисия вздернула подбородок и зло прищурилась на капитана, но тот не повернул головы.
— Без губернатора я ничего не решаю, — юлил адмирал.
Четвертый пинасс был близко: он рифил113[113] паруса и ложился в дрейф, сигналя остальным судам. На гроте Ричард вместе с королевским вымпелом увидел губернаторский флаг. Он шумно выдохнул и снова прокричал. Теперь его слышали бы все. Особенно новоприбывший.
Элисия тихо коснулась его плеча. Движение было незаметным под плащом, но он чувствовал ледяные пальцы. Она узнала герб отца. Раньше их всех.
— Беларес не захочет торговаться. Даю вам на размышление час.
— Буэно114[114], мерзавец.
***
«Питер. За час можно трижды повесить. Или дать истечь кровью. Слишком много для него».
Ричард продолжал читать ветер, стараясь не смотреть Элисии в лицо. Распорядился подать смолу и распотрошить ящики с книппелями.
«За час нас могут разнести в щепу, если Диего будет глупить…»
— Пей, — он сорвал с пояса флягу и отдал Элисии, которая будто прикованная цепью стояла у него за спиной.
Она молча сделала глоток и вытерла губы рукавом. Он отпил следом и проговорил:
— Слушай меня. Не отнимай руки, что бы ни происходило. Если будут стрелять, а у них есть такое искушение, я постараюсь закрыть тебя. Не возражай. Ты ляжешь на дно шлюпки сразу, как поймешь, что дело не выгорает.
— А Питер?
— Мы легко не отделаемся, донья. Его уже начали ломать. Просто закончат. А где лежать на дне — Бог распорядится.
Элис села на тюк у гакаборта и стала смотреть на губернаторский пинасс. В голове было пусто. Но страх ушел. Матросы рычали в полголоса, точили оружие и наблюдали за врагом.
Капитан ушел на бак, вскоре вернулся, отобрав людей для шлюпки.
***
Время стекало водопадом вниз, к бирюзовой прозрачной воде. Элисия смотрела на дно с ясностью обреченного. Он закроет. А внизу — прохлада, покой и защита от всех тревог. Она шептала молитву за себя, отца, за разумение адмирала и за еретика, который подарил ей свой плащ.
С кормы адмиральского галеона пополз вельбот115[115]. По трапу спустились гребцы, мушкетеры. К борту подвели пленника.
Ричард видел, что брат мог спуститься сам. Наконец адмирал де Кирос, сверкая белизной плюмажа и бликами оружия, занял место на корме. Вскоре вельбот обогнул пинасс, стоящий впереди флагмана, и пошел по малой волне в сторону шхуны.
Ричард дал знак, и матросы устремились к трапу к уже спущенной шлюпке. Он подал Элисии руку. Молча, почти с улыбкой. Будто приглашая на танец. Его глаза не были злыми, и она пошла за ним твердой походкой.
***
Гребли вшестером. От борта «Ривенджа» отвалили со скоростью чайки и полетели в сторону испанцев.
Рядом с адмиралом в вельботе Ричард узнал губернатора. Дон Диего был в шляпе с короткими полями. Элисия стиснула пальцы в молитвенном жесте, напряглась, как струна, и как завороженная смотрела на отца.
Ричард считал до ста. С каждым вдохом вбирая свежий бриз.
Она взяла его за руку и сжала, приказывая не отпускать.
Шлюпка вышла на траверз вельбота и развернулась. Солдаты с корабля адмирала цепляли баграми ее темный борт. Но адмирал дал знак отпустить. И суденышки разделила узкая полоса воды.
— Сначала мой брат, потом — сеньора. Что скажете? — крикнул Ричард.
Дон Диего посмотрел на дочь. А затем вытолкнул молодого человека к борту. Элисию поразило сходство пленника с Ричардом. Взор его был устремлен на капитана. Лицо покрывала матовая бледность, и в нем читалась усталость. Но он держал голову и сидел, выпрямившись, сверкая голубыми глазами.
— Согласен, — голос губернатора был тверд. Он кивнул адмиралу и отстранился, ожидая конца обмена.
Ричард поднялся, удерживая равновесие. И принял поданный багор116[116]. Зацепился за борт вельбота и вместе с солдатами подтянул лодки друг к другу.
Через мгновение Элисию подхватили руки отца, а Питер со стоном рухнул на руки брату…
***
Почти кабельтов117[117] разделял шлюпку и вельбот…
Ричард смотрел на брата, а тот, словно извиняясь, цеплялся ему за плечи, пытаясь сесть. Он дышал прерывисто и часто, едва мог выдавить слово. Камзол намок у него на спине. Ричард держал его, пытаясь напоить.
— Еще немного. Может быть, дотянем. — Питер силился улыбнуться бескровными губами, но пил с жадностью.
Тишина давила на виски. Ричард не слышал ни скрипа уключин118[118], ни плеска весел, ни тихой брани гребцов.
С вельбота донесся женский крик. Ветер унес слова. Ричард обернулся и увидел короткую вспышку и ошметки порохового дыма. Эхо выстрела отразилось в скалах, взбудоражив прибрежных птиц.
Питер охнул от боли. Пуля, едва не прошив Ричарду руку, поразила брата навылет… Ударив под лопатку, косо и зло.
Губернатор зря времени не терял. Изловчившись забраться адмиралу за спину, вскинул мушкет и выстрелил. Элисия отчаянно ухватилась отцу за руку, и он отбросил мушкет, обняв дочь. Он уже не видел никого, кроме нее. Солдаты сомкнулись перед теми, кто был на корме.
Не успело рассеяться облачко дыма, плывшее от вельбота, как завязалась жаркая перестрелка…
На кораблях все пришло в движение, и возгласы матросов сливались с трелями дудок боцманов.
От «Ривенджа», будто не дожидаясь приказа, скользила еще одна шлюпка, которую раньше буксировали за кораблем, и оттуда уже шла прицельная пальба.
Ричард спустил брата с кормовой банки119[119] и сам закрыл его собой. Светлое платье Элисии не было видно над вражеским бортом. Послушалась последнего приказа? Или убита.
Испанцы в вельботе остались без двух гребцов. Умолкали, но гребли быстрее. Со шхуны полетела пороховая смесь. Ветер тащил шлейф едкого бурого дыма в сторону берега, закрывая борт. А со шлюпа уже летела картечь120[120].
Галеон молчал, опасаясь задеть вельбот, а пинасс разворачивался под ветер и тоже палил.
«Ривендж» заткнул шлюп, полив в ответ картечью его палубу, не дав развернуться, и всадил в мачту железную припарку из книппелей.
Шлюпки почти уперлись в борт шхуны, а товарищи поднимали своих уже всем, чем помогал Бог.
Ричард сам втащил Питера на борт. Тот еще дышал, но рубаха старшего брата насквозь пропиталась кровью. Арман и пара крепких ребят унесли Питера на корму.
Ричард поскользнулся на палубе, но удержал равновесие и вперил последний взгляд в вельбот. Дым слепил глаза. А борт пинасса уже плевал огнем.
Шхуне с трудом удавалась артиллерийская дуэль — адмиральские ядра летели почти прицельно, разворотив фальшборт. Дымная завеса стояла стеной и шла в бухту в сторону галеона.
Люк снова пустил в ход книппели, которые снесли пинассу стеньгу121[121] и бушприт122[122].
«Ривендж», провожаемый огнем, смог встать на ветер…
***
Питера положили на кровать в каюте капитана. Простыня уже напиталась кровью. Арман, выходя, зацепил скользкой рукой запястье Ричарда.
Питер дождался возвращения брата, который взял в свои руки руль, так как очередной залп выкосил ют.
Глаза его остановились на лице Ричарда, едва тот сел на пол подле него. Пронзительно голубые, как у матери, они уже теряли свой блеск, а веки подернулись синевой.
Нежный, почти детский профиль заострился, отчего лицо приобрело неестественно строгое выражение.
Он силился пошевелить пересохшими губами, но это приносило ему больше страданий.
— Молчи… Прошу, молчи, тебе нельзя говорить, — тихой скороговоркой усмирял его Ричард.
— Мне холодно, брат… — эхо уходящего голоса уносилось в окно.
Ричард приподнял голову Питера и укрыл его пледом.
— Прости меня… я глупец… подвел тебя…
— Молчи, мой милый храбрый мальчик… Все будет хорошо. — Ричард видел перед собой пустой, невидящий взгляд, но держал голову брата на своей ладони, которую прятал под подушкой.
— Нет, Ричард… прости меня.
Судорога прошла по телу Питера, он испуганно глянул в лицо брату и затих.
Тишина звенела под потолком каюты, где осталось лишь одно хриплое дыхание зверя, который отплевывал собственную кровь с разбитой щепой губы.
Бой давно кончился, звуки с палубы доносились глухо, словно через едкую пелену.
Капитан осторожно опустил Питера и дрожащей рукой закрыл брату глаза.
Он тяжело сел на полу, прислонившись спиной к ложу смерти. Уткнулся в рукав и разразился рыданиями. Слез не было, на поверхность вырывался гнев.
ГЛАВА 14. После
25 февраля 1664 года, Пинасс «Нуэстра Сеньора»123[123]
Вечер накрыл бедного ангела матово-синим пледом духоты. Многое случилось. Не скоро расправятся крылья.
Еще не унялась дрожь в коленях. До сих пор далека возможность поднести к губам чашку так, чтобы не расплескать.
Второй раз она пыталась не видеть и не слышать бой.
Прятала сознание в тяжелых портьерах отцовской каюты. Сидя на полу, обнимала распятье, сорванное со стены, царапая ладони острыми гранями креста. До крови. Захлебываясь в учащенном пульсе молитв. До забытья.
Еще слишком отчетливо помнится пороховая гарь: она, кажется, въелась в кожу. И не ступить на палубу — везде чудится кровь.
***
Но больше нельзя издеваться над зеркалом, уставившись в него мутным испуганным взглядом. Нельзя судорожно комкать платок и тиранить аметистовые слёзы четок…
У нее отобрали возможность опомниться от пережитого.
Отец, будто полководец, который опасается проиграть еще одно сражение, приказал ей захватить в плен доверие Хуана дель Терро.
Правая рука губернатора … верный возлюбленный … Как же ты некстати. Но …
Нельзя больше чувствовать. Ни-че-го.
И искать среди знакомых лиц то, что вдавлено в память свинцовой печатью, вереницей незнакомых слов. Новый день сотрет наваждение. Оденет узду на вздыбившееся сердце. Так нужно. И так будет.
Если … Если он не придет во сне, не сядет в изголовье и не станет говорить… Как накануне… Если…
***
«Надо быть женщиной. Ну же, выше подбородок… Не смей, не смей прятать глаза! Сейчас ты будешь играть. Будешь. Будешь! Нельзя подвести отца», — она убрала слезы и сдалась служанкам.
Девушки участливо и нежно, почти с благоговением к нетронутой добродетели смыли с нее уходящий день. Натерли кожу маслом, а когда руки снова стали нежными, облачили в чистую камизу124[124] и заковали в корсет.
Она приказала не убирать ничего из одежды, в которой вернулась. И воровское тряпье было с почтением сброшено в угол возле сундука.
Волосы вымыли и тщательно расчесали, чтобы ни один локон не вспоминал вечер накануне.
«Ты поверишь мне, Хуан. Милый. Тебя не забыли, нет-нет, не забыли и совсем не хотели обмануть, растоптать, обойти… Я теперь умею играть. Ведь я видела, как горят глаза у того, кто желает по-настоящему».
***
Она отпустила служанок. И бросилась к вороху светлой тафты, оставленной на полу.
Из кожаной сумки на стол лег нож, нитка деревянных бус и нагло ухмыляющаяся бирюза. И золото. Элисия расправила золотую вязь и стала крепить на шее колье.
Старое золото цвета ушедшего солнца. Оно мерцало чисто и приятно холодило кожу. На ключицы легли завитки металла, державшие три сапфира.
«Вот и посмотрим, чем наградил ты меня. Будет ли толк в этих камнях, чтобы я дышала ровнее».
***
Поздним вечером одиннадцатого февраля капитан Эспада вернулся с берега в дорогом камзоле из темного бархата. Перевязь сияла золотым шитьем, а волосы были завиты и лежали тяжелыми локонами на плечах. День его прошел бурно, об этом уже судачили матросы. Элисия слышала это сквозь открытое окно. Но он лишь посмеялся над чужим любопытством и огрел их какой-то английской шуткой. Смех превратился в грохот.
А потом шаркающей походкой капитан вошел к себе. Опасливо огляделся, но, увидев край ее юбки, мелькнувшей из-за ширмы, успокоился и сел на сундук. Лениво покосился на еду на столе. Доктор выполнял дело исправно.
Оторвал тело от сундука, снял перевязь, расстегнул камзол и вылез из доспехов. Сквозь прорези в деревянных накладках ширмы она видела, как он до хруста потягивается, зевает и льет себе на голову из кувшина над лоханью в углу. Он тряс головой, расправлял намокшие волосы, а потом пил принесенный ему ром.
Наконец, он оглянулся и застыл. Сеньора стояла на кровати, ее голова возвышалась над ширмой. А на шее невольной гостьи красовалось золотое колье. Она вдруг поняла, на что он смотрит, и попыталась закрыть руками шею и грудь. А он со смехом сел на табурет и замахал руками: