- -
- 100%
- +
Джон только сейчас понял, что вместо людей видит лишь неясные силуэты, одинокие заблудшие тени, бесцельно странствующие в призрачном мире.
«В тумане люди не отбрасывают теней, в тумане люди сами становятся тенями».
Он закрыл глаза, откинулся на спинку сиденья и тяжело вздохнул. Запустив руку в волосы, Джон нащупал длинный шрам, пересекавший всю затылочную часть черепа. Предавшись болезненным воспоминаниям, он не заметил, как тьма завладела его сознанием. Снов он не видел.
«Что это за звук?»
Джон открыл глаза, электромобиль не двигался. Водитель ещё раз постучал по стеклянной переборке.
– Да, простите, – сказал Джон. – Кажется, я заснул.
Он провёл карточкой по терминалу оплаты и вышел из такси.
Старенький обветшалый дом возвышался над ним. Потрескавшиеся кирпичные стены, облезшая краска на трухлявых досках веранды, серые влажные ступени, ведущие во мрак.
«Что ты здесь делаешь, Джон?»
Стояла оглушительная тишина. Мир вокруг казался совершенно безжизненным. Ни звука города, ни пения птиц, ни дуновения ветра. Лишь едва уловимый шелест шин удаляющегося такси на мокром асфальте.
Джон поднялся на веранду. Стук в дверь показался ему тяжким преступлением против негласных законов тишины, царящих в этом безмолвном мире. Он вздрогнул. Дверь со скрипом открылась.
– Джон… – Хрупкая бледная девушка смотрела на него усталыми глазами сквозь щель отворившейся двери. – Мм… проходи, пожалуйста, – немного замешкавшись, сказала она.
Внутри было темно и холодно. Окна – занавешены.
– Располагайся, – робко сказала девушка. – Я пока приготовлю чай. Электричество, правда, отключили. Наверное, какие-то неполадки. Извини за неудобства.
– Ничего, – сказал Джон. – Всё хорошо.
Она опустила голову и прошла на кухню. Тусклый свет из окна кухни освещал сквозь дверной проём старинный деревянный комод у стены гостиной. На нём стояла одна единственная фотокарточка в рамке. Рядом лежало обручальное кольцо. Джон подошёл и взял фото в руки. Софи в объятиях Эндрю. Широкая улыбка, мягкий тёплый цвет кожи, пронзительный взгляд. Счастливая, живая… такой он не видел её никогда.
Пройдя на кухню, Джон присел на старенький скрипучий стул. Единственным украшением помещения был одинокий цветок в небольшой вазе на столе.
– Ты давно не заходил, – сказала она, старательно избегая его взгляда.
– Да, прости, Софи. Всё не складывалось как-то, – сказал Джон и, помолчав, добавил: – Я был на могиле Эндрю сегодня, вот и решил навестить тебя.
Она остановилась на миг и бросила на него беглый взгляд.
– Понятно, – тихо произнесла Софи и поставила поднос с чайными принадлежностями на стол. Её худые руки мелко тряслись.
Джон налил чай в чашку, положил два кусочка сахара и добавил немного сливок.
Уголки губ Софи едва заметно дрогнули в мимолётной улыбке.
– При первой нашей встрече ты пил чай без сахара и с лимоном, – сказала она.
– Многое изменилось. Я унаследовал некоторые привычки Эндрю, полагаю. Ну, например, я стал рано просыпаться, полюбил пешие прогулки и начал интересоваться литературой. С удивлением обнаружил в себе любовь к классической музыке. Эндрю ведь любил классику?
– Да, очень.
Джон кивнул.
– А ещё эта монетка…
– Да, отвратительная привычка. Он порой жутко раздражал меня этим, – Софи слабо улыбнулась.
Джон улыбнулся в ответ.
– Знаешь, я никогда тебе этого не рассказывала, – посерьёзневшим голосом сказала Софи и посмотрела Джону в глаза. – Незадолго до операции он пытался покончить жизнь самоубийством. Тогда удалось его спасти, и я сказала ему: «Эндрю, если тебе так не терпится покинуть этот мир, сделай это хотя бы с пользой». Представляешь? Я не ругалась, не кричала на него и не молила больше так не делать. Просто попросила не лишать себя жизни напрасно. И… буквально через несколько дней объявился ты. Он согласился на операцию без колебаний.
– И я никогда не забуду этого. То, что он… то, что вы оба сделали ради меня, чем пожертвовали, – растерянно произнёс Джон.
– У него умирало тело, у тебя часть мозга, это был единственный шанс. Для вас обоих.
В комнате повисла гнетущая тишина. Мрачные стены дома, казалось, стали сжиматься и давить.
– На что это похоже? – прервала неловкое молчание Софи. – Я хотела сказать, что ты чувствуешь? Это как при раздвоении личности?
– Нет, не думаю. Хотя, признаться, я и сам с трудом могу сказать каково это. Я просто делаю странные вещи, принимаю не свойственные мне ранее решения, меня посещают мысли о некоторых вещах, доселе не волновавших никогда. Это происходит совершенно естественно, но одновременно с этим я помню, что раньше ничего такого не было, и поэтому мои же действия и мысли порой кажутся чуждыми и совершенно бессмысленными. Надеюсь, со временем эта граница размоется, и я перестану замечать эти противоречия.
– И тогда Эндрю уйдёт, навсегда.
– Я не это имел в виду. Софи, послушай, он всегда будет частью меня. Или я частью его… даже не знаю уже. Я ведь только хочу понять, разобраться, кем я стал и как мне жить с этим дальше.
У девушки в глазах стояли слёзы. Она молчала.
– Мне лучше уйти, – сказал Джон.
– Нет… просто… это так странно, – сквозь слёзы проговорила Софи и тихо заплакала.
Джон молча смотрел на неё ещё несколько тягостных секунд. Она не поднимала взгляд.
– Я всё же пойду, – сказал он и встал. – До свидания, Софи.
Покинув обитель скорби, он неспешно двинулся в сторону набережной в трёх кварталах отсюда. Туман отступил на почтительное расстояние и притаился словно хищник, облизывая крыши зданий. В прояснившемся вечернем небе уже загорались первые звёзды, приглушённые млечно-бледным светом расколотой луны.
«Когда-нибудь я обязательно скажу тебе. Скажу, как неумолимо меня тянет к тебе, что думаю о тебе всё время. Софи, милая Софи. Обещаю, я найду способ и вытащу тебя из этого капкана отчаяния. И себя, надеюсь, тоже».
Джон сделал глубокий вдох. Холодный осенний воздух бодрил и освежал.
Он почувствовал прилив сил. На мгновение ему даже показалось, что всё наконец стало на свои места, и теперь он обрёл самого себя.
«Чёрт возьми, но как же… как понять, мои это желания и мысли или его? Мой ли это выбор?»
Джон достал из кармана серебряную монету. Большой палец его руки распрямился, и блестящий диск с тихим звоном взмыл вверх. Раз, ещё раз, и ещё.
Одинокая фигура Джона медленно растворялась во вновь сгустившемся тумане, пока не исчезла совсем, став его неотъемлемой частью. Его тенью.
Жбан
Артём Кельманов
Кумекаешь, барин, отчего меня прозвали Васька Говорун? Это ведь оттого, что я правду всегда говорю, не утаивая. Так и тебе как на духу расскажу – вот как было всё, так и расскажу.
Сенька, сынишка мой, в деревню его из лесу привёл. Денёк тогда выдался тёплый, солнечный. Я, помню, топор натачивал…
А то как же, барин, – конечно, из лесу! Из вот этого самого! Да мы потом на то место ходили, где он его встретил. Яма там в две сажени, земля вся выжжена и дерево сгорело, дуб старый.
Словом, я натачивал топор. Тут слышу – Сенька народ по избам кличет: «Эгей, полюбуйтесь, я лешего привёл!»
Я топор-то прихватил, да и вышел навстречу. Все вышли на лешего посмотреть. И ты бы его видел, барин! Батюшки-светы, я дотоле этаких страшных не встречал – руки-ноги железные, пузо блестит, голова – что твоё ведро. Глазищи круглые, светятся. И Сенька мой, белобрысый, рядом бежит, улыбается, сам тому лешему чуть выше колена.
Какой же тот оказался здоровенный! Мы-то все едва до плеча ему доставали, а кое-кто и того был ниже, разве Никодим только одного почти роста, да батя его, но с ними-то мы пообвыклись, да и всё ж таки они лешему тоже уступали.
Да, ещё у него шишка на лбу была, красная, а на шишке буквами слово написано. Буквы те чудные, вроде бы наши, а вроде и не совсем. А слово – совсем уж непонятное, «вклвыкл». Гадали, что же оно значит – кто-то что-то клевал или выклевал? Прохор, мельник, сказал, что это – заклятье ведьмино, что избавляться от лешего надо, гнать подобру-поздорову, а то худа не оберёмся. Впрочем, это он после уже сказал, когда решали, что с ним делать, а сперва-то все молчали, страшно было. Тряслись все, да виду не показывали. И леший тоже молчал, глазищами токмо водил туда-сюда.
Тут Сенька молвил:
– Ну вы чего! Он же хороший, добрый, его Андроном звать. Говорит, что людям он друг и помощник.
Прохор осмелел первый:
– Где ж это видано, – говорит, – чтобы леший в деревню приходил, да ещё и людям помогал? Соврал он тебе, сила нечистая, вестимо, погубить всех нас задумал.
Тогда сразу все загомонили, спорить начали. Я Сеньку стал расспрашивать, где, мол, он лешего встретил. Он мне тут и про лес, и про яму поведал. Сказал, что сперва испугался, да опосля как-то с лешим подружился, а тот вместе с ним в деревню и пришёл. Прохор тогда как раз про заклятье сказал и что избавляться надобно.
Железный всё молчал, а тут вдруг молвил:
– Не надо от меня избавляться, я вам пригожусь! – голос был точь в точь, как если бы колокол вдруг по-людски заговорил. Каждое слово – «Бом! Бом!»
От неожиданности все, известное дело, снова оробели. Ещё бы, за спором, пока леший молчал, про него будто и думать забыли, а тут – такое!
Ну вот, барин, потом он рассказал нам, что вовсе он не леший, что кличут его Андроном… Вернее сказать, похожее имя было, Андрой или Андрод, да Андрон-то – хоть имя человеческое. Впрочем, он говорил, что таких, как он, всех зовут Андронами, потому мы его Жбаном и прозвали. Он не обиделся, даже, пожалуй, понравилось, что теперь собственным именем наречён.
Много таких? Он сказал, что много, но у нас он один был. Всему свой черёд, слушай дальше.
Слово за слово, решились мы Жбана у себя оставить, тот обещал во всём нам помогать и от работы не отлынивать. Прохору пообещали за ним присматривать и, ежели что не так будет, прогнать обратно в лес. Прохор возразил, что поздно будет, да как-то поверили мы Жбану – хоть и страшный был, а Сеньку не обидел. И пара рук лишняя в хозяйстве сгодится.
Да вот ведь в чём загвоздка – никто его к себе брать не захотел. Сызнова спорить начали.
Никодим бороду почесал, да и буркнул:
– Пусть Васька Жбана у себя поселит, – это про меня-то. – Чей сын-то его привёл?
Все согласно закивали. Я, было, попытался воспротивиться, да никто уж слушать не стал – довольны были, что со своих плеч ношу скинули. Зато как Сенька обрадовался – прыгал и скакал вокруг, как тот кузнечик!
– Ну пойдём, что ли, – говорю железному, да сам домой направляюсь.
Жбан ничего не ответил, а просто следом двинулся.
Вдруг по пути молвит:
– Господин Васька, – честное слово, так и сказал, – давай я топор наточу.
Я ему топор доверить побоялся, ответил, что это уж я сам как-нибудь, да и господином меня нечего величать. Дал метлу ему, пусть бы двор подмёл, Сеньку в дом отправил, а сам с топором пошёл. Иду такой, а сам думаю, что вот ведь свалился на мою голову.
Вслед вдруг слышу, опять «Бом! Бом!» – колоколом своим звенит:
– Васька, всё готово, двор подмёл! Что дальше делать?
Ага, так я ему и поверил! Оборачиваюсь, да челюсть вниз от удивления так и уронил – отродясь такой чистоты во дворе не было, могла бы от чистоты земля сверкать – сверкала бы, а самое главное, что и не слышал я совсем, как он подметал, так, лёгкий ветерок.
Говорю ему:
– Ты отдохни пока, а я уж пораскину умом, чем тебя занять.
Сказал, а сам глазам не верю. Жбан тем временем кивнул, да и встал, как истукан, с метлой в руке – хоть в поле ставь, ворон отгонять. Я его покамест так и оставил, нужно было с топором закончить.
Пока точил, Сенька выскочил, а за ним – Фроська, жена моя.
На двор подивилась и на Жбана с метлой, а затем и вопрошает:
– Скажи, чудище лесное, что ты обыкновенно кушать изволишь?
Тот отвечал, что никакой еды ему и не потребно вовсе. Такое вот диво – не ел он, барин, да и, как потом узнали, не спал совсем. Фроська лоб рукавом-то утёрла, обрадовалась, знамо, что нас не слопает.
Я тем часом топор наточил, да у Жбана спрашиваю:
– Сумеешь ли ты дров нарубить?
– Ещё бы, конечно!
Даю топор ему – не успел опомниться, как он столько уже нарубил, что останавливать пришлось. Да дровишки, барин, получились ровнёхонькие, одно к одному – чудеса, да и только. Он и в поленницу их мигом сложил.
Я тогда водицы из ковша отпил, да Жбана за собой в избу позвал. Он, само собой, согнулся в три погибели, но в избу зашёл. Светит глазами – светло, как днём! Фроська посетовала, что лучина такого света не даёт, – как ведь было бы всё хорошо видно. А я, барин, веришь, полушку нашёл – с полгода как выронил, да и потерял, а тут глядь – она в самом углу, в щёлку угодила, да и застряла там. Подобрал, а то ведь добрый знак был – к удаче, ясно, Жбан объявился.
В избе ему тесно было, потому мы его в хлеву и разместили. Мы с Фроськой в тот день полночи не засыпали – имелось, о чём посудачить. А Сенька – тому хорошо спалось, дитё ведь, – лежал себе, потягивался сладко, да улыбался во сне.
На новый день просыпаемся, а Жбан уже корову подоил и яйца у кур собрал, стоит под дверью, нас дожидается.
Так вот, барин, он у нас жить и стал. Оказалось, в его руках любое дело спорится – мы его к работе и приспособили тогда. И по двору, и по хозяйству – сперва у нас токмо, а потом и по всей деревне, скорости-то ему хватало, шустрый ведь был, каких поискать. В поле хорошо работал, его в поле вообще можно одного было выпускать, да мы всё равно с ним ходили, потому как без дела не привыкли.
Детишки в нём души не чаяли, а Жбан играл с ними – в прятки, например. Он же большой, за бочку спрятался – всё равно видать его, а мелюзге весело, хохочут, смехом заливаются. Катал их на загривке, а у него скорость – будь здоров, наперегонки с лошадьми бегал. Детям ветер в лицо, счастьем лучатся и улюлюкают на всю округу. И вроде на вид-то Жбан чудовищем был ужасным, а на деле оказался добрейшей души.
А мы что думали? Нам, барин, Жбан, известное дело, тоже нравился, не только детям. Никодима он всякие штуки из дерева выпиливать научил, Фроське вот показал гриб какой-то, который можно в суп добавлять, чтоб тот сытнее становился. А как-то раз он досочку смастерил, а на ней клетки вырезал, камушков раздобыл, чёрных и белых, да забаву нам показал, шашки называется – камушки по клеткам прыг-скок, да других камушков всех перепрыгать должны!
Да что ты барин, откуда ж мне знать, что есть такие шашки! И что порочная игра эта – мы тоже не знали. Раз так – всё на исповеди расскажу, вот те крест! Да ведь мы-то в сущности просто забавлялись, а Жбан, тот лишь хотел для нас доброе дело сделать.
Прохор разве что его сразу невзлюбил, говорил, что не к добру всё это, да потом, опосля того, как Жбан Ивашку спас, тогда и Прохор переменился. А дело было вот как. Ивашка, старший Прохоров сын, повёз муку в город, а дорога по первости лесом идёт, – так на него волки выскочили, пытался удрать, да лошади тяжело было. Поверишь ли, барин, – Жбан за десять вёрст услыхал, домчался мигом, да волков тех прогнал. За ногу Ивашку, конечно, цапнули, но ведь живой же остался.
Прохор тогда горючими слезами обливался, Жбана обнимал как родного, благодарил, да всё молил простить его, на что Жбан ему сказал: «Что же мне было обижаться? Ты ведь хороший мужик, Прохор, просто моего племени доселе не встречал». А тот слёзы утирал и всё спасибо говорил.
Полностью к Жбану, ясное дело, было тяжко привыкнуть, потому и нелепости случались. Один раз ночью пошёл я до ветру, увидел, как тот глазами светит, да чуть на месте и не сделал то, из-за чего вышел. Жбан сидел на лавочке, а на коленке у него, свернувшись калачиком, котёнок серенький спал. Жбан своей железной ручищей тому котёнку ласково за ушком почёсывал, а сам на луну смотрел и на звёзды. По дому тосковал.
– Скажи на милость, откуда ж ты такой чудной взялся? – спрашиваю его.
Он мне тогда поведал, что явился к нам из будущего времени. Как это так? Да очень просто. Вот у нас год одна тысяча пятьсот семьдесят третий от Рождества Христова, а у них – две тысячи сто двадцатый. К нам Жбан по ошибке попал, а вернуться не может, поскольку для того специальная штуковина нужна, какую люди из будущего ему в дорогу дать позабыли. Так что назад ему путь заказан, а рождён был людям помогать, вот потому-то за Сенькой в лесу и увязался.
Следующим днём мы Жбана стали расспрашивать, как, мол, у них в будущем – он такого нарассказывал!
Простые люди у них как баре живут, а баре – и того лучше, только называются иначе. Мясо могут есть хоть каждый день, а не только лишь по праздникам. Правда есть такие, что совсем не едят. Почему? Да я и сам не понял – не любят или не хотят, чудные они.
Живут люди в огромных городах. У них есть телеги, которые сами по дорогам ездят, а есть и такие, которые по небу летают – Жбан сказал, что это очень большие телеги. Какие-то и до луны долетают. Во всём там людям помогают такие вот Андроны, как наш Жбан, потому у людей всего вдоволь, а трудятся они лишь по желанию. Всегда в тепле живут – представляешь, барин?! И зимой печку топить не надо! И молодые они до ста лет!
Откуда Андроны берутся? Жбан сказал, что ему сложно нам объяснить. Единственно, я понял, что каких-то Андронов люди делают, а каких-то – сами Андроны. А вместо имён у них цифры – первый Андрон, второй и так далее.
Таких небылиц и чудес про будущее время нам Жбан рассказал – поди ж поверь!
Никодим послушал его и говорит:
– Хорошо вы живёте. Чай, у вас там, наверное, и Страшный Суд уже был, и Господь второй раз явился.
А Жбан ему молвит в ответ, что у них всеми признано, что Бога нет на свете, полная победа людского разума.
Тут Тимофей, Никодимов батя, осерчал, ох как осерчал! Как треснет Жбану по лбу половником – тот дух-то весь и испустил. Стали мы его трясти – не шевелится. И глаза перестали светиться. Жутко нам стало.
– Что ж ты наделал? Каяться, – говорю, – тебе придётся, Тимофей.
– Дык ведь он же нехристь железная, – отвечает, хотя сам, видно, не на шутку испугался.
– Может, и нехристь, а человек был хороший.
Решили мы горемыку схоронить. Никодим гроб сколотил, мы Жбана туда еле-еле вчетвером положили. Собралась вся деревня проститься. Крестили лбы, плакали. Прохор Тимофея ругал. И Тимофей сам себя ругал. Дети к мамкам прижимались. А Жбана только добрым словом поминали. Такая вот судьба – родился в будущем, а помер в прошлом, да и как-то по-глупому. Я вспомнил, как он на звёзды смотрел, как детишек катал… И не заметил, когда щёки успели намокнуть.
Как простились все, то мы его сразу повезли в лес хоронить. Гроб заколотили, на телегу взгромоздили, да и не спеша двинулись по дороге. Ивашка правил лошадью, Прохор сзади сидел, возле гроба, а мы с Никодимом плелись вслед за телегой.
Как в день, когда Жбан появился, было тепло и солнечно, так в этот небо затянули тучи. Начал накрапывать мелкий дождик. Где-то каркала ворона. Неисповедимы пути Господни, послал нам Жбана, а с ним – радости и небывалых чудес, да вот теперь назад забирает, хоть тот в Бога и не верил.
Довезли до крестов, взяли лопаты и начали нашему Жбану копать могилку. Когда закончили, уже сгущались сумерки, а из-за туч казалось ещё темнее, чем было. Подняли мы гроб, понесли. А как начали опускать – так я выронил, тяжёлый он, зараза, был, прости Господи! Громыхнуло будь здоров! Мужики на меня покосились нехорошими взглядами.
Вдруг, там внизу, в могиле – стучится! И колокол знакомый из гроба: «Вы чего ж это, православные, учудили!»
Воскрес, вот те крест, барин! Ох, мы и перетрухнули – кровь у меня в жилах застыла, Никодим побледнел, на смерть стал похож, а Прохор, тот вообще наземь повалился – думали, теперь и его хоронить придётся, да поторопились, Ивашка ему по щекам похлопал – оклемался.
Слабость у Жбана оказалась – засыпает он, если по шишке стукнуть, да так спать и будет, пока не стукнуть снова, а слово на их наречии это и означает. Прав был видно Прохор насчёт заклятья.
Обрадовался Жбан, сказал, что, если б лбом не ударился, когда гроб уронили, так бы лежать там и остался. А вот ежели бы мы его живьём закопали, то, говорит, наверное, выбрался.
То-то бы мы удивились, кабы он, откопавшись, в деревню пришёл!
А через неделю Жбан нас покинул. Погоревали мы, что умер, порадовались, что воскрес, а как-то вечером в деревне появились два мужика в диковинных белых одеждах. Безбородые, хоть и не юнцы.
Жбан навстречу им побежал:
– Господин Гоша! Господин Рома!
– Здравствуй, А сто четырнадцать! – ответил тот, что постарше.
А тот, что моложе, вытащил маленькую коробочку, во все стороны крутится, да в коробочку ту смотрит. По-нашему они, в отличие от Жбана, не говорили. Так, отдельные слова похожие. Хотя, конечно, они больше звуками говорили: «Да-а-а!», «О-о-о!», «Вау!»
Тот, что с коробочкой, начал нам показывать, чтобы покучнее встали. Жбан сказал, что всё хорошо. Чудной мужик подошёл к нам, вытянул руку и показал смотреть на коробочку. И вдруг мы в коробочке той появились, как в отражении, только маленькие – и я с Фроськой и Сенькой, и Никодим с Тимофеем, и Прохор с Ивашкой, и все, кто там был, и сам чудной мужик, и, конечно же, Жбан. Мужик в коробочку ткнул пальцем, а затем что-то радостно провозгласил.
Жбан растолковал нам, что это – люди из будущего времени, что они прибыли за ним и захватили ту хитроумную штуковину, без которой назад не вернуться.
– Пришло время прощаться, – прозвенел Жбан.
Сенька прижался к его ноге, а сам наверх смотрит:
– Жбан, а покатай ещё разок, пожалуйста.
Я частенько вспоминаю тот вечер – и как Жбан посадил Сеньку на плечи, как они бежали вместе, обгоняя ветер, как светила полная луна и так любимые Жбаном звёзды. Вспоминаю, как мы прощались – слёз было едва ли не больше, чем на тех самых похоронах. Вспоминаю то, как диковинные люди из будущего, оставив нам маленький подарок, вместе со Жбаном исчезли в свете ударившей молнии, и то, как Жбан, исчезая, махал нам всем на прощание своей огромной железной ручищей.
Так-то вот.
Мы потом хотели из дерева такого Андрона выстругать, даже буквы написали и по лбу колотили, но тот всё равно не ожил – видимо, нужно было из железа ковать…
Эх, барин, да где же я брешу-то?! Где ж брешу, когда все подтвердят, да и на место сходить можно – яма до сих пор красуется. И доска для шашек осталась.
К слову, и подарок тот от людей из будущего мы сберегли. Ты только не обессудь – то, что внутри было, мы съели, на цвет – не поверишь, как что, а на вкус – слаще мёда. А бумажка вот осталась – не как страницы в Библии – смотри, барин, диковинная – буквы тоже и девочка в платочке нарисована, как живая!
Ктомыдети
Андрей Кокоулин
– Скажи, – попросил Храпнёв.
Зажатый большим и указательным пальцем перед глазами Лисс закачался зелёный кристаллик леденца.
– Скажи, что это такое?
Некоторое время Лисс таращилась на Храпнёва, потом рот её разошелся в широкой улыбке.
– Кафетка! – сказала она.
– Молодец.
Храпнёв расстался с леденцом, и Лисс, зажимая подарок в кулачке, косолапя, выбежала из-под козырька полевой станции.
– Выплюнет, – сказал Рогов.
– Не важно.
– Ты думаешь?
Повернувшись всем телом, Рогов посмотрел, как Лисс в дальнем углу освещённой местным солнцем смотровой площадки пытается разгрызть леденец. Белое короткое платьице трепал ветер. В стороне раскручивал лопасти анемометр.
– Нет, кажется, она запомнила, что это нужно есть, – сказал Рогов.
– Послезавтра спрошу ещё раз.
Храпнёв выщелкнул из панели карту памяти – серый прямоугольник с точками контактов.
– Закончил? – спросил Рогов.
– Да. Свёл, продублировал. Получилось около четырехсот гигабайт общего массива. Метеокарта за день, данные с датчиков, сто шестьдесят часов видео с десяти точек, отчёты Колманских и Шияса, медицинские показания, твои записи.
– Тогда собираемся?
– Да.
Вдвоём они свинтили рабочую панель и погрузили её на ховер, затем сложили крышу станции, последовательно сдвигая листы один в другой. Рутинная ежедневная работа. Расправившаяся с леденцом Лисс скакала рядом, гукая и хохоча.
– Ты радуешься? – спросил её Храпнёв.
– Яда, – кивнула Лисс.
– Ну, на сегодня всё, – сказал Храпнёв. – Беги к себе.
– Сё?
Лисс вопросительно повернула голову. Ни один ребёнок не смог бы этого повторить. Ни один земной ребёнок. На щелчка, ни треска костей – просто шея перекрутилась в глубокие наклонные бороздки.
– Да. Всё.
Храпнёв с Роговым затащили сложенную крышу в тесный салон, закрепили в магнитах у правого борта и занялись стенами, выдирая лёгкие пластоновые секции из пазов. Лисс молча смотрела на их сосредоточенную работу. Девочка в платье. Храпнёв не мог сказать, стало оно в «горошек» недавно или было таким всегда.