- -
- 100%
- +
– Что-то вы рано, – мрачно произнёс Барабанов.
Сбоку от него пискнул синтезатор, и он, не глядя, подставил пластиковый стаканчик и нажал кнопку дозатора. В стакан с шипением плеснуло.
– Что это? – спросил Рогов.
– Спирт, – ответил Барабанов. – Спирт, мои стерильные котики. Амброзия. Напиток богов. Если уметь пить.
– Дима…
Барабанов поднял палец.
– За Женьку Вальковского!
Опрокинув в себя стаканчик, он на несколько секунд сжался, вздрогнул и выдохнул в рукав куртки.
– Вот, – Храпнёв выложил на стол рядом с ним прямоугольник карты.
– Что это? – спросил Барабанов, кривя рот.
Глаза у него упорно не смотрели на вошедших.
– Данные.
– Понятно. Это очень нужно всем нам.
Палец Барабанова согнулся над картой и отправил её на пол.
– Вот как? – поиграл желваками Храпнёв. – Ты уверен?
– Вы ещё здесь?
– Уже уходим, – сказал Храпнёв и ударил Димку в челюсть.
Голова Барабанова мотнулась.
– Хватит! – Рогов потащил товарища из лаборатории.
– Я больше и не собирался, – сказал Храпнёв.
За спиной его возился Барабанов и, кажется, озадаченно хмыкал. Затем пискнул синтезатор, и в стаканчик снова прыснул спирт.
– Хорошие вы ребята, – сказал Димка, – за вас!
Зайдя в свой бокс, Храпнёв долго стоял у койки. Что дальше? Пустота копилась где-то в солнечном сплетении и готовилась к экспансии. Ничего не хотелось, ни спать, ни делать что-то, ни жить. Женька, возможно, полгода назад также стоял в своём боксе и, в конце концов, выбрал фал и трубу в одном из технологических коридоров.
Лёгкий выход.
Вику вот бросил. Почему? Не оправдала надежд? Может, спросить? Что он теряет? Вполне человеческое желание…
Накинув куртку, Храпнёв вышел из бокса. У Рогова было тихо. Спит? И ладно.
В тишине, в зыбком свете он спустился вниз на ярус, миновал оранжерею, за которой больше месяца уже никто не ухаживал, и через один из аварийных выходов выбрался наружу. Застегнул куртку. Прохладно.
Густели фиолетовые сумерки. Над головой помаргивал навигационный фонарь. Синеватым полумесяцем плыла Караппа, одна из двух местных лун. Темнела уходящая в сторону тропка. Там, в её конце, на выровненной площадке, был похоронен Вальковский.
Храпнёв не ожидал увидеть Вику в это время, но совсем не удивился, когда обнаружил маленький силуэт, сидящий на скамейке перед сложенной из камней могилой.
– Привет, – сказал Храпнёв.
– Да, – тихо ответила Вика.
– Что ты здесь делаешь?
– Ду.
– Ждёшь?
Храпнёв сел рядом, но оставил сантиметров десять пустого пространства. Ветер теребил, загибал светлые Викины волоски.
Караппа сделалась ярче. От камней, от щита, защищающего площадку от наносов, пролегли синие тени.
– Чего ждёшь? – спросил Храпнёв.
Девочка пожала плечами.
– Он умер, – сказал Храпнёв. – Мумифицировался. Он лежит на глубине полутора метров, мёртвый.
– Ду, – повторила Вика.
– Почему он решил повеситься? – наклонился Храпнёв. – Ты открылась ему? Ты что-то сказала ему?
Вика повернула голову. Тёмные, совершенно без белка глаза уставились на Храпнёва. Он сдавил её плечико ладонью.
– Кто вы?
– Бёнок! – вскинула свободную руку Вика.
Четыре пальчика и один наполовину сформировавшийся.
– Нет, – оскалился Храпнёв, – это я уже слышал. Скажи мне правду. Кто вы? Какого чёрта вы…
Вика захныкала.
– Ойно!
– Ах, и это вы знаете! Знаете, что такое больно, – Храпнёва затрясло. – А нам каково здесь – знаете?
Он сдавил плечо девочки сильнее.
– Мы! Ничего! Не можем! Мы – никто, нигде… Неудавшиеся колонисты, команда потерянных людей.
– Ойно-ойно-ойно! – заверещала Вика, вырываясь.
– Разве?
Храпнёв усилил нажим. Плоть потекла сквозь пальцы, будто пластилин. Передавленная, упала под скамейку рука.
– Ядя Сей! Не надо!
Кто-то напрыгнул на него сбоку.
– Да кто тут ещё? – Храпнёв поймал и швырнул маленькую фигурку на землю, чувствуя себя Гулливером среди лилипутов.
– Ай!
Фигурка упала головой на камни могилы. Раздался глухой звук.
– Лисс?
Девочка не шевелилась. Свет Караппы превратил белое в горошек платье в тёмно-синее. Храпнёв похолодел, внезапно осознав, что сотворил нечто страшное. Нет, он совсем не хотел. Но убил. Убил?
– Лисс!
Храпнёв поднялся, но подойти почему-то не смог. Внутри всё сжалось. Вика хныкала, отклонившись от него на боковую перекладину.
– Лисс.
Кто-то толкнул Храпнёва обратно на скамейку, долговязой тенью метнувшись к лежащей девочке.
– Вот ты дурак!
Тень присела на корточки и склонилась над Лисс.
– Я не хотел, – выдавил Храпнёв.
– Ну да!
Человек обхватил голову лежащей девочки ладонями. Возможно, он, как скульптор из глины, наново формировал череп. Храпнёв не видел со спины. Он с замиранием ждал, что получится в итоге. Чувство вины превратило его лицо в жуткую, перекошенную маску.
– Что там? – спросил он.
– Нормально.
Человек не обернулся. Вика, спрыгнув со скамейки, подошла к нему, легла на широкую спину, обняв одной рукой.
– Где ты ручку потеряла? – ласково спросил человек.
– Это я, – хрипло сказал Храпнёв.
– Понятно.
Человек вздохнул, потом неуловимым движением поднял и поставил Лисс на ноги.
– Ну-ка, – он щёлкнул девочку по носу.
Лисс распахнула глаза.
Храпнёву показалось вдруг, что над ней вздулся тёмно-синий прозрачный купол, развернулся в острые крылья, но быстро скомкался и опал под мягкими пассами рук. Впрочем, возможно, это всего лишь проплыла подсвеченная луной дымка.
– Ну, вот, – все так же сидя, человек одернул платьице, повернул к себе голову Лисс левым боком, что-то рассматривая. – Простишь, дядю Алексея?
– Не надо, – сказал Храпнёв.
Но Лисс кивнула.
– Ащу!
– Молодец.
– Ядя Сей.
Храпнёв не знал, как ему реагировать. Когда пятилетнее, шестилетнее существо приблизилось к нему с полными слёз глазами, он просто распахнул руки, и Лисс ткнулась в него.
Как игрушка, у которой кончился завод.
– Ядя Сей.
– Прости.
Храпнёв приподнял и посадил её на колено, осторожно притянул к себе голову, коснулся губами коротких рыжих волос.
– Прости, пожалуйста. Я сорвался.
– Нова добрый? – спросила Лисс, накрыв тёплой ладошкой его щёку.
– Да.
– Незя так – ллой.
– Я знаю, – сказал Храпнёв.
Лисс совсем не дышала, но он подумал, что этому можно научить. Это просто. Это надо дышать рядом. Впереди скрипнули камешки, и Храпнёв поднял глаза.
– Ну, мы пойдём, – сказал человек.
Вика сидела на сгибе его руки и обнимала за шею. В глазах её сияла Караппа.
– Ты всё-таки жив, – сказал Храпнёв.
– Нет, – качнул головой Вальковский, – это, скорее, посмертие, другая форма жизни. Понимаешь, я ни черта не понял. Мы вообще мало что понимаем, да? Мой поступок… Моя смерть – это оттого, что я всё неправильно… Нет, так не объяснить. Мы здесь можем достичь реального бессмертия.
– Ты уверен?
Вальковский кивнул.
Он был чёрный и синий, в чёрных рубашке, брюках и с синим носом, но всё же он был Вальковский. Женька. Не сон.
Или это я его сейчас создал, подумал Храпнёв, прижимая к себе Лисс.
– Понимаешь, в чём дело, – сказал Вальковский, – это простая истина. Всё есть любовь. Лёшка, нас просто пытаются научить этому.
– А мы, типа, тупые.
– А мы дети, Лёшка. Вроде бы взрослые, но ни черта и ни в чём не смыслим. Как ты. Как я. Как Барабанов. И если бы Вика не любила меня, я бы умер на самом деле.
– А дальше? – спросил Храпнёв.
– Не понял, – сказал Вальковский.
– Что дальше? Научимся мы любить, и что? Что там – дальше?
Вальковский улыбнулся.
– Весь космос.
Он повернулся и понёс Вику в синие сумерки, за щиты, прочь от станции, от могилы.
– Весь космос, – эхом повторил Храпнёв, глядя, как мёртвый-не мёртвый Вальковский с Викой медленно исчезают, сходя вниз по насыпи.
Странно, подумалось ему. Мы что, получается, не любили до этого? Я разве Дашку не люблю? Люблю. И что мне какой-то космос?
От станции светили фонарём. Наверное, Рогов.
Храпнёв посмотрел на Лисс. Девочка спала, свернувшись калачиком на руках. Ему очень хотелось, чтобы ей снились добрые звери и люди. И чудеса. Но он был почти уверен, что она притворяется.
– Кто мы? Дети, – прошептал Храпнёв.
И побрёл навстречу беспокойному свету.
Андроид Рублёв
Валерий Камардин
Вечером к нему пришло ясное осознание – он скоро умрёт.
Власти опять продлили срок эксплуатации старых моделей. Год его выпуска под программу реновации не попадает, а полной пересадки теперь и вовсе не дождаться. Такого подлого удара от судьбы он не ожидал: в льготной очереди оставалось подождать буквально полгода!
Но теперь ты официально бодр и полон сил. И всем вокруг плевать на то, что твои шарниры скрипят, что при долгой ходьбе в грудине начинает что-то противно колотиться изнутри. Да и манипуляторы вечно трясутся, мелкая моторика уже не твой конёк… Ну, куда сунешься с такими данными даже при наличии векового опыта?! Нигде не возьмут, даже пробовать бесполезно.
Рублёв тихонько всхлипнул, жалея себя.
В начале жизненного цикла перед ним были открыты все дороги. Он не сомневался в том, что впереди не просто долгая счастливая жизнь, а деятельное личное бессмертие. Как же быстро ушло из него это светлое чувство! И вот всего через пару веков он лежит на жёсткой полке в захламлённой и мрачной комнате, ловит подслеповатыми окулярами скудные крохи света, проникающие сквозь грязное окно. Дома своего не построил, потомка не воспитал, да и с зелёными насаждениями как-то не сложилось… Тогда зачем он вообще нужен? В чём был его смысл?!
За тонкой пластиковой дверцей раздался громкий смех. Семён, сосед по блоку. Белковый натурал.
Каждый раз при личной встрече хлопал по плечу, изрекая:
– Эх, андрюша, нам ли жить в печали?! Живи и радуйся!
– А если нечему радоваться? – отвечал Рублёв.
– Так не бывает. – Смеялся сосед. – Всегда есть повод! Надо только оглянуться…
Необоснованный оптимизм это уже диагноз. Андроиды такой заразе не подвластны. Рублёв не знал ни одного робота, который переоценивал бы свои перспективы.
– И смотреть нечего, там всё то же самое, – вздыхал Рублёв и уползал в свою каморку, ограничивая общение.
Семён чтил Кодекс Равенства и не навязывался, слава богу.
Кстати, в бога сосед не верил. И постоянно издевался над Рублёвым:
– Господь по образу и подобию своему сотворил человека, который по той же схеме породил андрюш. Вот только с каждым разом получается всё хуже. Тенденция, однако! Неудивительно, что от вас нет никакого толка.
Рублёв давно устал с ним спорить. Человеку понадобились тысячи лет, чтобы уподобиться собственному создателю. Андроиды как разумный вид существуют значительно меньше. И у них ещё всё впереди.
– Всё уже позади! Вы даже тупее нас получились! А ты ещё и ноешь постоянно… радоваться надо, пока не отключили!
Вот и сейчас в коридоре радовались. Судя по звукам, к соседу явилась очередная пассия. Сейчас за стенкой начнётся шумное веселье, переходящее в затяжной скрип надувного матраса. Раньше Рублёв пытался стыдить соседа за такие вечера.
Но тот реагировал однозначно:
– Я в твои дела не лезу, куда ты там по ночам иногда шастаешь? Вот и ты ко мне не лезь!
– Ты же человек, Семён, грех это…
– Господь всемогущий в неизреченной милости своей сотворил меня атеистом. Так что на мне по определению греха быть не может. Эх, андрюша, бабу бы тебе нормальную найти…
От такого хамства Рублёв терялся и бесславно отступал в свою каморку. Так что теперь придётся терпеть. Или уйти из блока на время, пока не затихнет торжество белковой плоти… Он задумался, прикидывая варианты.
Как и любой другой источник питания, пособие, на которое он существовал, имело свои плюсы и минусы. Можно свободно распоряжаться своим временем, однако нарушать закон даже в мелочах крайне нежелательно. Мигом личный счёт прикроют, и крутись, как знаешь.
Ночью по городу могут передвигаться только работающие андроиды. Единственный пункт в Кодексе, за который люди бились насмерть. Уступка древнему иррациональному страху перед машинами.
С другой стороны, Рублёв ещё ни разу не попадался, даже в прежние времена, когда без остатка отдавался своему тайному увлечению. Хотя в тех местах не то, что андроиды, и люди-то давно не ходят…
Ночами он пробирался в заброшенные сектора города, доставал из потёртого рюкзачка разноцветные баллончики и приступал к священнодействию. Внешне это выглядело полной бессмыслицей: хаотичные линии и пятна краски на мостовой не складывались ни в рисунок, ни в текст. Но Рублёв всё рассчитал заранее и точно знал – при взгляде с определённой высоты его работа будет выглядеть безупречно. И тот, для кого она предназначается, не сможет её не заметить.
Но с годами рвения поубавилось, он всё реже устраивал свои вылазки, для которых так и не нашёл соратников. А сейчас, пребывая в унынии от вечерних новостей, Рублёв уже не был уверен, что его затея вообще имеет хоть какой-нибудь смысл. Вряд ли работа будет доведена до конца, а в незавершённом виде она так и останется хаосом пятен и линий на старом асфальте. И тот, для кого она предназначалась, скользнёт по ней равнодушным взглядом…
Внезапный прилив стыда заставил Рублёва подняться. Он сел, опершись на полку скрипнувшими ладонями. Злость на самого себя не давала ему покоя. Как посмел он усомниться в своём замысле?! Да и в своём ли? Откуда в стандартной модели возьмутся подобные мысли?
Злость трансформировалась в позабытое чувство решимости. Пока есть хоть какие-то силы, надо тянуть свою лямку. Даже если никому не видно, что ты на себя её накинул. Даже если вокруг никто и никогда не поймёт и не оценит. Не для них стараешься. Рублёв кивнул самому себе и встал с полки.
Осторожно подошёл к двери, снял с крючка рюкзак, в котором жестяным шорохом отозвались банки с краской. Хватило бы только на эту ночь. Завтра он обязательно пополнит запас, есть на примете один никому не нужный склад…
Не оглядываясь, он вышел из комнаты в общий коридор. Там было пусто и тихо. А вот соседский матрас уже ритмично поскрипывал, постепенно набирая амплитуду. Тонкие стены блока никогда не были преградой для звука. Рублёв вдруг ощутил лёгкую жалость к Семёну. Вот так он и растратит свои дни – примитивно радуясь жизни без всякого смысла. Типично белковый подход к существованию! Рублёв встряхнулся, прогоняя лишние мысли. Каждому воздастся по делам его. А если дел будет немного, то непременно зачтётся усердие. Главное, душой не кривить.
В наличие своей души он уверовал давно. Как раз после той неприятной аварии и длительного ремонта за казённый счёт… Карьера тогда сразу посыпалась, его перевели на примитивную сборку, хорошо хоть совсем не отключили. И вот именно там, на допотопном конвейере, среди безмозглых древних манипуляторов, Рублёв ощутил в себе нечто неосязаемое и трепещущее. Помимо привычной серийной начинки, которую с тех пор именовал не иначе как требухой.
Как-то сразу он понял, что это не сбой в программе, не последствие небрежного ремонта, а новая данность. И это понимание помогло ему протянуть до полной ликвидации предприятия.
Как ни крути, а именно душа спасла Рублёва от полной деградации на конвейере. Монотонная сборка стандартных агрегатов стала всего лишь фоном для напряжённых размышлений о себе, о мире… Со временем, скачав из сети и освоив все доступные данные по теме, Рублёв согласился с общепринятой теорией. По образу и подобию своему… Так всё и было. Так всё и будет дальше. Из Кодекса Равенства он знал, что большинство андроидов разделяют эти взгляды.
Друзей или хотя бы приятелей у Рублёва не имелось. Возможно, до аварии кто-то и был в его жизни, но после ремонта память о них не сохранилась. Никто не искал Рублёва, не выходил с ним на связь. А ему вполне хватало конвейера и собственной души. До тех пор, пока не очутился на пособии и не ощутил себя лишним элементом в непостижимом узоре бытия. Именно тогда появился спасительный замысел, который он только что чуть не предал окончательно…
Рублёв опять почувствовал стыд, но решимость, бурлившая в нём, оказалась сильнее. Он покинул блок, отсекая входной пластиной сладострастные звуки белкового веселья. Впереди был ночной город, по которому не стоило гулять безработным андроидам…
***
Перед самым рассветом краска всё же закончилась. Рублёв с сожалением отбросил последний баллончик и тот глухо звякнул, покатившись по истёртому асфальту. Оставалось совсем чуть-чуть, буквально несколько линий и пятен. Но сегодня замысел вновь останется незавершённым. Что ж, надо будет вернуться сюда следующей ночью. И не забыть наведаться на тот склад…
– Внимание! Оставайтесь на месте!
Металлический голос, прогремевший сверху, заставил Рублёва подпрыгнуть. Нижние стойки его подкосились. В грудине что-то хрустнуло и заколотилось.
Полицейский дрон опустился на уровень его лица и зажужжал сканером. Ну вот, и всё. Рублёв отчаянно искал выход из ситуации.
– Верификация данных! Определите свой статус!
– Я не на пособии, я… самозанятый! – из каких слоёв его треснувшей памяти всплыло это слово? Зачем он солгал? Грех это…
– Ответ неверный!
Внутри дрона что-то щёлкнуло, и Рублёв в отчаянии бросился прочь.
За годы своей кропотливой работы он хорошо изучил весь этот сектор. Полицейские сюда редко наведывались, может быть, и этот дрон залётный? Глядишь, потеряет из виду и отстанет, переключится на новую цель.
Рублёв петлял, ныряя в переулки, и понимал, насколько призрачны его надежды. Подробный план города есть в сети, его личный идентификатор уже опознан, к чему эти нелепые телодвижения? Но низкий гул турбины над головой пробуждал в нём какие-то совсем уж древние алгоритмы, и он продолжал свой бессмысленный бег. Судя по шелестящему свисту, полицейский не отставал ни на секунду, но почему-то не стрелял, хотя по протоколу имел полное право.
На очередном повороте правая стойка подломилась снизу, и Рублёв кубарем покатился по асфальту. Пытаясь уберечь окуляры, захлопнул заслонки, обхватил голову манипуляторами. И когда его помятое тело затихло у стены, не спешил раскрываться. Силы оставили его. Душа трепетала. Свист и гул приблизились, заполонили всё пространство и резко смолкли. Вновь зажужжал сканер.
– Верификация данных завершена! Переключаюсь на оператора…
Рублёв, не веря услышанному, приоткрыл окуляры. Полицейский висел неподвижно, и только сенсоры его мелко подрагивали.
Из динамика раздался живой голос:
– Прошу вас как человека, объясните мне своё поведение…
– Но я андроид, – удивлённо возразил Рублёв.
Голос в динамике поперхнулся и после заминки спросил:
– И как давно вы не считаете себя человеком?
– Я андроид, – упрямо повторил Рублёв. – Это слово означает «подобный человеку». Вы же не станете отрицать мою гуманоидность?
– Это было бы нелогично, – согласился оператор, – однако технически вы человек в изначальном смысле слова.
– Технически? – Рублёв постарался модуляцией голоса передать сарказм, которого сам не ощущал. – Вы бы ещё сказали биологически!
Оператор вздохнул.
– Тяжёлый случай попался, – сказал он кому-то по ту сторону динамика.
Повисла пауза. Дрон покачивался на лёгком ветерке, его сенсоры шевелились в такт движению воздуха. Рублёв осторожно распрямился, сел, прислонившись к стене, ощупал себя. Серьёзных повреждений, слава богу, нет. По крайней мере, внешне они незаметны. Кое-где подтекает смазка, но это некритично. Нижняя стойка, несмотря на небольшой люфт, сохранила вполне удовлетворительную подвижность.
Пауза затягивалась. Рублёв медленно встал, отступил от стены. И тут же пошатнулся, наступив на что-то круглое, с трудом сохранил равновесие. В предрассветных сумерках взгляд не сразу сфокусировался на предмете. Баллончик. Тот самый, последний. Выходит, сделав круг по улицам сектора, он вернулся на перекрёсток. Какая ирония…
– Вы вправе считать себя кем угодно. Вероятно, это последствие вашего давнего ранения на производстве. Что вы делаете в этом секторе?
Душа Рублёва вдруг затрепетала, и в такт ей отозвалась изнутри грудина. Он понял, что всё это время там что-то продолжало вибрировать, нарушая исходные процессы. Попытался ответить, но горло перехватило волнением. Глаза заволокло слезами, сердце зашлось от забытой боли.
Рублёв напрягся, преодолевая слабость и прохрипел:
– Я просто рисовал…
– Фиксирую нарушение! Модификация муниципальной собственности не входит в ваши обязанности!
– Да какие обязанности?! Я безработный…
– Уже нет. Ваше пособие только что аннулировано, личный счёт закрыт. Всего вам доброго…
Дрон с гулом и свистом взмыл в светлеющее небо, оставляя обессиленного Рублёва наедине с недоделанной работой. Отчаяние ушло, сменилось опустошением. Муниципальная собственность вокруг него была перепачкана его кровью, которая продолжала сочиться из многочисленных ссадин на руках и ногах.
Как же легко было быть андроидом! А теперь сил не оставалось даже на то, чтобы оставаться человеком. Рублёв упал на колени, оглянулся вокруг в смертной тоске и неожиданно понял, что всё ещё может успеть. Краска закончилась, но зачем она нужна, если у тебя всегда под рукой ты сам?
Сначала на четвереньках, а потом ползком он тянул и тянул свои линии, пятнал асфальт до тех пор, пока не закончился и Рублёв. Но это уже не имело значения. Его распростёртое тело замкнуло последнюю линию, соединило все элементы в задуманную картину.
В миг, когда душа Рублёва воспарила над миром, тот, для кого предназначалась эта картина, увидел, что она безупречна. И узнал в ней себя.
Жизнь продолжается
Сергей Резников
Я чувствовал, что задыхаюсь. Будто получил ногой в живот. Сердце билось в бешеном ритме, разрывая грудную клетку. Я не верил своим глазам. Хотел закричать, но не получилось набрать воздуха в лёгкие. Но я смотрел. Не мог оторваться.
Вспышки были яркими, не помогали даже светофильтры обзорной системы. Я прищурился, но всё равно смотрел на то, как планета покрывается этими вспышками – на полюсах, на экваторе. Поначалу мне показалось, что их миллионы, но потом Клэр сказала, что нет – только тысячи. От миллионов Земля бы возможно превратилась в космическую пыль. Но и нескольких тысяч наверняка хватило, чтобы убить всё живое.
Внезапно вспышки закончились. Наступила темнота, нарушаемая лишь светом Луны. Мы летели над ночной стороной. Издав какой-то хрип, я осел на пол. Так и сидел, закрыв глаза. Перед внутренним взором стояли люди. Все те, кого я знал, и кого теперь наверняка нет в живых.
– Лив, Джессика, – шепотом произносил я имена жены и дочки. – Лив… Джессика… Лив… Джессика.
Не помню, сколько я так просидел. Из оцепенения меня вызволил мягкий голос Клэр.
– Вам надо в медблок, мистер Ван.
– К чёрту, – прохрипел я, – готовь шаттл, полечу… на Землю.
– Это невозможно, мистер Ван.
– Я решаю, что возможно здесь, а что нет. Поняла, сука?!
Изо всех сил ударил по стене рубки, пальцы обожгло болью.
– Сожалею. Но там никому не помочь. Был произведён взрыв боеголовок десяти тысячи четырехсот шестидесяти пяти ракет, вероятность уничтожения всего живого на суше девяносто три процента. Те, кто выжил, погибнут в ближайшее время.
Клэр была неумолима. Она – искусственный интеллект, обладающий мастер-ключом от станции. А я всего лишь жалкий смотрящий. Надо быть более дипломатичным, взять себя в руки. Полномочий у Клэр гораздо больше, чем у меня.
– Пожалуйста, умоляю. Клэр. Я спасу хоть кого-нибудь. Попробую. Они не могут все умереть, есть убежища, подводные станции.
– Оборудование Патоса не подходит для спасательных операций.
Я плюнул на неё. Образно, конечно, затем бегом направился в рубку связи. Ноги путались из-за низкой гравитации. Включил максимальный охват частот.
– Кто-нибудь меня слышит? Это Патос! Эй! Патос на связи! Кому-нибудь нужна помощь?!
Помехи. Шелест, повизгивание. Вой бездушных существ эфира. Ни одного осмысленного слова.
– Кто-нибудь!
– Цысинь один. Цысинь один слышит вас! Патос, вы слышите меня? – пронзительный голос с резким акцентом прорвался сквозь помехи.
Я почувствовал, как мурашки побежали по спине от неожиданности, приготовился изо всех сил заорать в эфир, но панель модуля связи потухла.
– Это опасно, мистер Ван. Станция Цысинь принадлежит вероятному врагу, – заботливо произнесла Клэр.
– Какому, к чёрту, врагу?! Я сам наполовину китаец! Клэр, мать твою, заканчивай эти игры!
Хотелось ударить по панели, разбить дурацкие кнопки.
– Я не допущу неразумных поступков. Судя по направлению некоторых ракет, Китай является враждебной стороной.