Хроники Архитектора Каменный код
- -
- 100%
- +
— Что? Нашла рецепт зелья для роста волос? — поинтересовался Максим, откладывая в сторону карту, где у побережья Ирландии красовался гигантский спрут, пожирающий трехмачтовый парусник. — Или способ, как наконец отучить нашего кота драть обои в прихожей? Это было бы реально полезно.
— Тише, не мешай, — она отмахнулась, не отрывая глаз от текста, её брови сдвинулись в глубокой задумчивости, образуя вертикальную складку на переносице. — Это... это не совсем обычный дневник. Тут почти нет бытовых деталей, описаний платьев, меню обедов или светских сплетен. Сплошные аллегории, разговоры с «духами камней» и «ветром с востока», намёки на какой-то «лунный ключ» и «пробуждение спящих»... Смотрите, вот.
Она перевернула несколько хрупких, шуршащих страниц и показала им густо исписанный лист. Почерк был витиеватым, буквы причудливо сплетались друг с другом, словно это была не запись, а орнамент.
— Вот, она пишет: «И вновь Чертоги зовут меня. Семь стражей из камня, что хранят сон веков. Лунный Серп укажет путь, когда кровь прошлого встретится с кровью грядущего на перепутье миров...» Бред какой-то. Но очень поэтичный и... цепляющий.
— Видишь! Видишь! — воскликнул Тёма, подпрыгивая на месте от восторга, его халат взметнулся вокруг него, как крылья. — А ты сомневалась! Я же чувствовал, что это не просто книга, пылящаяся на полке! Это же готовый сценарий для блокбастера! Я в тебе не сомневался, Кать! Настоящий эксперт, чующая нутром настоящие артефакты!
— Подожди, не горячись, не всё так просто... — Катя замерла на одной из последних страниц, её пальцы задержались на странном, выполненном от руки чернилами рисунке, который явно был старше основного текста. Это была схема, изображавшая группу камней, расположенных по сложной геометрической фигуре, напоминающей то ли цветок, то ли звезду, то ли неведомый символ. Рядом был мелко и витиевато, с завитушками, выведен заголовок: «Чертоги Пробуждения в моём саду в Сассексе. Где сила спит и ждёт зова крови, что откликнется в веках».
— Сассекс... — задумчиво, растягивая слово, произнесла Катя, как будто пробуя его на вкус. — И «сила»... Это же прямая отсылка к локальным легендам о местах силы, о мегалитических сооружениях, о древних курганах! Макс, ты представляешь? Если это не мистификация, не чья-то шутка, то это прямое, живое свидетельство, современное тем событиям! Это же переворачивает все представления!
Максим подошёл и заглянул через её плечо, чувствуя лёгкий, знакомый запах её шампуня, смешанный теперь с запахом старой, сладковатой бумаги.
— Выглядит как план для квеста в плохой RPG. «Собери пять магических камней, чтобы получить скидку 10% в лавке алхимика на ведьмовскую метлу». Только вот где твой сад в Сассексе, леди Чертог? Координаты-то не указаны.
— Не смейся, это серьёзно! — Катя ткнула пальцем в подпись под рисунком, ее ноготь постучал по пергаменту. Её голос дрожал от волнения, в нем слышалось давно забытое нетерпение. — Смотри. «S.B.» И в начале дневника, на форзаце... тут что-то стёрто, выцвело, но если присмотреться при свете лампы... — Она подняла книгу к лампе с зеленым абажуром, висящей над прилавком, и Максим с Тёмой невольно склонились рядом, образуя живую пирамиду. — Видите? «Собственность Софьи... де Бог...» Остальное не читается, чернила выцвели. Софья де Богарне. Слышишь? Это же не какая-то абстрактная леди из сборника сказок! Это конкретное историческое лицо! Пусть и не самое известное, но её имя встречается в некоторых источниках, в переписке! Она считалась чудачкой, затворницей, про неё ходили слухи, что она знается с духами!
Она подняла на Максима сияющие, широко раскрытые глаза. В них горел тот самый огонь одержимости, который появлялся у неё только тогда, когда она находила по-настоящему ценную, золотую зацепку для своего исследования. В такие моменты она была невероятно красивой, живой, как будто изнутри её освещала мощная лампа.
— Представляешь, если это её личный, никому не известный дневник? Если она действительно занималась не просто сбором трав и спиритизмом на досуге, а чем-то бо́льшим? Чем-то, что скрыто за этими аллегориями и символами? Это же может быть настоящей сенсацией в узких кругах! Переворотом в моей работе, да и в понимании эпохи в целом!
Максим смотрел на её воодушевлённое, ожившее лицо, на эти живые, сверкающие азартом глаза, и его собственные проблемы с кодом, с начальником-козлом, с вечным цейтнотом показались мелкими, ничтожными букашками, которых можно просто стряхнуть. Он почувствовал странный прилив нежности и... зависти. Да, зависти к этой её способности так яростно, так полностью гореть одной идеей, одним открытием. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была настоящей, не вымученной, идущей из глубины.
— Хорошо, Шерлок. Допустим, ты права, и эта твоя Софья не просто чудила в своём саду, разговаривая с булыжниками. И что мы будем делать с этим... «Чертогом Пробуждения» в Сассексе? Закажем пиццу «Пепперони» и устроим пикник среди камней, обсуждая магию и реинкарнацию?
— Что? — Катя удивлённо подняла бровь, как будто он предложил полететь на Луну на воздушном шаре, сделанном из старых носков. — Макс, мы же должны это проверить! Это уникальный, разовый шанс! Поехать туда, увидеть это место своими глазами, провести собственное, пусть и дилетантское, расследование! Это же будет лучшим, самым ярким материалом для моего диплома! Не сухие архивные выписки и чужие диссертации, а реальная, живая практика! Практическое применение теории, о которой я пишу!
— Поехать? В Англию? — Максим снова почувствовал, как привычная, выстроенная по алгоритмам реальность начинает давать трещины, а из щелей на него смотрит что-то абсолютно иррациональное, пугающее и при этом безумно притягательное. — Кать, ты в себе? У меня дедлайн через неделю, проект висит на волоске. Этот чёртов код... Авиабилеты... проживание... Это же безумие на палочке! Мы не миллионеры, чтобы вот так вот сорваться с места по какому-то старому рисунку.
— Безумие — это сидеть в душной квартире и пялиться в монитор, когда настоящая история, самая настоящая, сама плывёт тебе в руки, как спелый фрукт! — Она захлопнула дневник с таким глухим стуком, что с полки свалилась маленькая фарфоровая собачка, и прижала его к груди с таким видом, будто это был не потрёпанный том, а сундук с сокровищами капитана Кидда. — Это знак, Макс. Я чувствую это всеми фибрами души, сильнее, чем когда-либо. Здесь что-то есть. Что-то важное, настоящее, что может изменить всё.
Тёма, наблюдавший за этой сценой, как заинтересованный зритель в театре, важно кивнул, сложив руки на животе и перебирая пальцами, как будто читая молитву.
— Самурайская мудрость гласит: когда Вселенная посылает тебе дар — не тычь в него палкой, прикидывая его стоимость и окупаемость. Бери и действуй, не оглядываясь на сомнения. Иначе дух возможности пройдёт мимо, плюнув тебе в душу, и ты останешься у разбитого корыта сожалений.
Максим посмотрел на восторженное, полное надежды и решимости лицо Кати, на сияющее неподдельным энтузиазмом лицо Тёмы, потом на заоконную московскую мглу, затянутую бесконечным, унылым дождём. Он услышал, как где-то вдали просигналила машина, завыл ветер в вентиляционной шахте — обычные, привычные звуки его обычной, размеренной жизни. И почувствовал, как что-то щёлкает внутри. Маленький, но решительный переключатель, меняющий весь дальнейший сценарий. Может, они и правы? Может, одна строчка кода, пусть и ошибочная, — это не повод отказываться от настоящего приключения? От возможности увидеть, как горят её глаза не от холодного света экрана планшета, а от настоящего, живого открытия, от азарта поиска?
Он тяжело вздохнул, сдаваясь. Капитуляция была сладкой и, как ни странно, облегчающей.
— Ладно. Погуглю про авиабилеты и дешёвые отели где-нибудь в глуши. — Максим сдался, но в его голосе звучала не только усталость. Где-то в глубине, под толстым слоем скепсиса и прагматизма, шевелилось странное, давно забытое чувство — не то смутное предчувствие, не то детское, давно забытое любопытство. Возможно, Катя права. Возможно, ему и правда нужно это — вырваться из замкнутого круга код-работа-сомнения, даже если побег будет выглядеть как абсурдная, безрассудная погоня за призраком, нарисованным в старом дневнике. — Но только если ты обещаешь, что мы не будем ночью при полной луне танцевать вокруг этих камней с бубнами, распевая шаманские песни. Мой уровень магии ограничивается заклинанием «sudo reboot».
— Обещаю! Ну, maybe just a little bit! — она звонко, по-девичьи рассмеялась и кинулась обнимать его, прижимаясь щекой к его мокрой куртке. — Спасибо! Увидишь, это будет невероятно! Я это точно знаю!
Максим, обнимая её, чувствуя тепло её тела и запах её волос, снова взглянул на тёмный, невзрачный переплёт дневника, лежавший теперь на прилавке рядом с остывающими пирожками. Книга казалась такой безобидной, просто старый клочок бумаги, за которым тянется шлейф пыли, времени и безумных фантазий какой-то давно умершей эксцентричной леди. Он не мог и предположить, что только что купил два билета в один конец. Не просто в Англию, а в самый центр магического урагана, который вот-вот снесёт крышу его размеренной, логичной, выстроенной по строгим алгоритмам жизни. Он не знал, что «кровь прошлого» — это не красивая метафора, а самый что ни на есть молчаливый свидетель, готовый наконец заговорить. И его показания будут стоить кому-то жизни. Что ему, Максиму Орлову, наследнику рода предателей, вскоре предстоит стать тем самым «зовом», который разбудит не просто силу, а древнее, спящее проклятие, и его жизнь расколется на «до» и «после», как трескается стекло от резкого перепада температур.
Глава 2 Сассекс. Тень прошлого
Английская погода встретила их с подчёркнутой, почти придворной учтивостью, той самой, за которой скрывается полное безразличие. Та же московская моросящая пелена, тот же пронизывающий до костей влажный холод, что выгнал их из России. Но здесь, в Сассексе, этот дождь был иным. Он не назойливо стучал по крышам, а тихо, непрерывно висел в воздухе, превращая весь мир в размытую акварель серых, зелёных и коричневых тонов. Он казался не погодой, а состоянием самой земли. Древней, неторопливой, дышащей влагой веков и хранящей в этой дымке свои многовековые секреты.
— Ну что, как тебе родина твоей графини? Нашла вдохновение в этом асфальтово-глиняном раю? — Максим с трудом запихнул их чемоданы в багажник арендованной машины, маленькой, юркой и такой же неудобной, как все бюджетные хетчбэки. Пластик салона пах дезинфекцией и чужими жизнями — сладковатый аромат освежителя не мог перебить запах старого табака и влажной собачьей шерсти.
Катя, не обращая внимания на назойливую морось, стояла посреди парковки у аэропорта Гатвик, запрокинув лицо к низкому, свинцовому небу, и глубоко дышала, закрыв глаза. Капли дождя застревали в её ресницах, словно крошечные бриллианты, подаренные скупым английским небом.
— Пахнет по-другому, — сказала она, наконец открыв глаза, и в её взгляде плескалось странное, живое возбуждение. — Совсем не Москвой. Там пахнет выхлопами и тоской. А здесь… Пахнет мокрой шерстью овец, тлеющим дубовым углём из каминов и… историей. Осязаемой, как эта влага в воздухе. Чувствуешь? Земля тут старая. Очень старая. Как будто каждый камень, каждый холм помнит лица римских легионеров, шелест плащей монахов и топот коней норманнов.
Максим преувеличенно принюхался, вызывающе глядя на неё. Его нос уловил чёткий коктейль из выхлопных газов, мокрого асфальта и доносившегося из ближайшего кафе густого, почти физического аромата жареного бекона и подгоревших тостов.
— Ага. Особенно история чувствуется в аромате «Бритиш Петролеум» и карри из столовой для дальнобойщиков. Очень антично. Поехали, Шерлок, промокать дальше. Надеюсь, в этом гестхаусе есть нормальный вай-фай, а не эта средневековая романтика с камином и гусиными перьями, которую ты так жаждешь.
Первые мили по шоссе «A23» создавали обманчивое чувство знакомой цивилизации. Ровный, идеально уложенный асфальт, аккуратные, как солдаты на параде, указатели, домики с вылизанными до стерильности садиками, похожие на кукольные домики из набора «Идеальная Англия». Но с каждым новым поворотом, с каждым ответвлением на всё более узкую, капризную дорогу, пейзаж за окном начинал меняться, словно кадры в замедленной съёмке, откатываясь назад во времени.
Дома редели, превращаясь в одинокие фермы из тёмного камня, ухоженные газоны сменялись бескрайними, холмистыми пастбищами, где под мелким дождём безразлично жевали траву непонятной масти овцы — живые, дышащие элементы пейзажа, столь же вечные, как и сами холмы. Асфальт под колёсами сначала сменился шершавой щебёнкой, издающей тревожный, стрекочущий звук, а потом и вовсе уступил место обычной, размытой грунтовке, изъеденной дождевыми ручьями, словно оспинами.
И вот уже арендованный «Форд Фокус» начал казаться чужеродным, неестественным телом в этом древнем, дышащем многовековым покоем ландшафте. Узкая проселочная дорога, больше похожая на замысловатую тропу, вьющаяся между поросших вереском холмов, заставляла Максима постоянно подруливать, а с каждым новым километром его пальцы всё крепче и крепче сжимали руль, пока костяшки не побелели.
— Похоже, мы въехали в декорации к фильму ужасов категории B, — проворчал он, в очередной раз уворачиваясь от низко нависшей, скрюченной ветки старого дуба, которая поскребла по крыше, как костяной палец по стеклу. — Где-то тут должен быть тот самый психопат с бензопилой. Или, на худой конец, очень недружелюбный фермер с дробовиком.
— О, не драматизируй! — Катя, напротив, вся светилась от восторга, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым плыли серые, покрытые туманом холмы, накрытые одеялом низких облаков. — Это же и есть она, настоящая Англия! А вот в летописях XIV века описываются именно такие дороги, по которым путешественники добирались до отдаленных аббатств, и это считалось путём духовного очищения!
Её слова утонули в отвратительном, металлическом скрежете днища о скрытый в траве булыжник. Машина жалобно вздрагивала всем кузовом, как раненый зверь, каждый раз, когда её брюхо цепляло очередное препятствие, скрытое в глинистой каше.
— Духовное очищение, я уверен, проходило куда приятнее на лошадях, а не в этой консервной банке на колёсах, — процедил Максим сквозь стиснутые зубы, мысленно моля всех известных ему богов, от Иисуса до создателя Linux, чтоб не потек масляный поддон и не отвалился глушитель, обрекая их на вечное поселение в этой гиблой долине.
Они заблудились. Это стало очевидно минут двадцать назад, когда последние, робкие остатки асфальта сменились щебёнкой, а потом и вовсе исчезли. Навигатор, ещё недавно уверенно диктовавший маршрут приятным, невозмутимым женским голосом, окончательно сошёл с ума. Стрелка курса бешено вращалась, как в припадке, карта то и дело перезагружалась, показывая то густые, непроходимые леса, которых не было вокруг, то ровные поля, а их синяя точка — символ их цифрового «я» — упрямо ползла по абсолютно белому, пустому полю, как капля масла по чистой бумаге.
Максим тыкал в потный экран пальцем, бормоча проклятия на языке, понятном только ему и компьютеру, обрывки кода, серверные ошибки и отборный, крепкий, как хороший эль, мат.
— Может, просто остановиться и спросить дорогу у кого-нибудь? — предложила Катя, устав слушать бесконечный, монотонный поток проклятий, льющийся из его уст. Она старалась звучать спокойно, но в голосе проскальзывала тревога. — Вон, кажется, в той долине ферма. Свет в окне.
Максим скептически оглядел погружающуюся в вечерние сумерки долину, тонущую в сизой, поднимающейся от реки дымке. Вдалеке, как заблудшая звезда, мерцал одинокий, жёлтый огонёк фермы, до которой, казалось, было несколько часов ходьбы по непролазной, вязкой грязи.
— Спросить? У кого? У них? — он кивнул на тёмные, неподвижные силуэты стада овец, застывших на склоне холма, словно каменные изваяния, поставленные здесь неведомой цивилизацией. Их блеющие голоса доносились приглушенно и зловеще, больше похожие на плач заблудших душ, чем на звуки живых существ. — Я не уверен, что они знают дорогу до «Ястребиной Головы». Или вообще владеют членораздельной речью.
Он с трудом вырулил на небольшую, утоптанную площадку у самого края обрыва, чтобы развернуться. Мотор с облегчением заглох, и лобовое стекло мгновенно покрылось сеткой дождевых капель. И в этой внезапной, оглушительной, давящей тишине их накрыло с головой волной абсолютно иного, дикого и древнего мира.
Воздух, ворвавшийся в открытое окно, был леденяще холодным и влажным, пахло мокрой землёй, прелыми листьями, диким чабрецом и чем-то ещё, сладковатым и гнилостным одновременно, как запах старого погреба или забытой лесной ягоды. Где-то внизу, в темноте, с глухим рокотом шумела невидимая река, перекатывая по камням свои чёрные воды. А над головой, в полном, абсолютном отсутствии какого-либо городского освещения, развернулось невероятное, почти пугающее своим масштабом полотно ночного неба. Млечный Путь прочертил через всю его чёрную бархатную ткань бледную, сияющую, призрачную реку, а мириады звёзд, казалось, висели так близко, что до них можно было дотянуться рукой и сорвать, как перезрелый плод.
— Боже… — выдохнула Катя, забыв про сломанный навигатор, про дождь, про холод и усталость. Она вышла из машины и стояла, запрокинув голову, её лицо было освещено холодным сиянием космоса. — Я… я никогда не видела такого неба. Оно будто живое. Дышащее. И такое… огромное. Заставляющее чувствовать себя букашкой.
Максим молча вышел вслед за ней. Его взгляд, привыкший к мерцанию жидкокристаллического монитора и тусклому, оранжевому свету московских фонарей, скользил по древним, знакомым лишь по названиям созвездиям — Орион, Кассиопея, Большая Медведица — и в его душе, закованной в броню логики и алгоритмов, шевельнулось что-то первобытное, забытое, дремучее. Это был не просто другой пейзаж. Это была другая планета, другой временной пласт. Он чувствовал себя микробом на шкуре гигантского, спящего зверя, и этот зверь мог проснуться в любой момент от их ничтожного присутствия.
Именно в этой гипнотической, всепоглощающей тишине они услышали это. Сначала далёкий, протяжный, тоскливый вой. Одинокий и полный какой-то нечеловеческой, вселенской печали. Ему тут же, чуть ближе, ответил другой, более отрывистый и злой, полный голода и нетерпения. По спине у Кати пробежали ледяные мурашки, и она инстинктивно прижалась к Максиму, схватив его за рукав.
— Волки? — прошептала она, и её голос дрогнул.
— Лисицы, скорее всего, — автоматически, по памяти, поправил её Максим, но и его собственная рука сама потянулась к кнопке центрального замка, чтобы запереть пустую машину. Громкий, сухой щелчок прозвучал в тишине как выстрел, нарушив священное безмолвие ночи.
Он с облегчением снова завёл двигатель, и резкий, белый свет фар выхватил из тьмы старый, покосившийся, покрытый мхом и лишайником деревянный указатель. На нём, едва различимая, была вырезана стрелка и слово: «Hawkshead» — «Ястребиная Голова». Так назывался их гестхаус.
— Вот же он! — обрадовалась Катя, хлопая в ладоши, её страх мгновенно развеялся перед лицом маленькой победы. — Я же говорила, что ты найдешь дорогу! Ты же наш главный навигатор и следопыт!
— Не я нашёл, — мрачно заметил Максим, направляя машину по указанной тропе, которая петляла в ещё более глубокую, непроглядную тьму между холмов. — Это она нас позвала. Или он. Это место.
Он не знал, почему сказал это. Быть может, из-за этого неба, пылающего холодным, безразличным огнём. Или из-за тех голосов в ночи, в которых слышалась не животная, а почти разумная, осознанная тоска. Или из-за того, как длинные, искажённые тени от фар плясали на древних, поросших лишайником камнях, складываясь в странные, нечеловеческие, зловещие узоры, которые хотелось немедленно забыть.
Дорога вела их вглубь долины, навстречу тёмному, массивному силуэту одинокого каменного дома с освещёнными, приветливыми окнами, который, казалось, ждал их здесь целую вечность, терпеливо и неумолимо. И Максим с внезапной, леденящей душу ясностью понял: они не просто заблудились. Они свернули на нужную дорогу. Ту самую, с которой уже не свернешь, как не свернешь с рельсов мчащегося на всех парах поезда, уносящего тебя в чёрный туннель неизвестности.
— Стой! — вдруг крикнула Катя, впиваясь пальцами в его плечо. — Смотри! Остановись!
Максим резко, до скрежета, затормозил. За крутым поворотом, в разрыве между двумя тёмными холмами, открылся вид на широкую лощину, утопающую в изумрудной, почти чёрной в сумерках зелени. А посреди неё, на пригорке, освещённая последним багровым отсветом заходящего где-то за горизонтом солнца, темнела полуразрушенная каменная ограда и остатки каких-то построек, а в глубине угадывались смутные контуры фундамента — призрачные квадраты и прямоугольники, проступающие сквозь траву и кустарник.
— Это же оно! — Катя с волнением в голосе достала из рюкзака и стала листать дневник, почти роняя его от дрожи в руках. — Поместье де Богарне! Смотри, здесь нарисован тот самый дуб, который она описывала! Тот, что стоит у ворот! Точно он!
Максим скептически посмотрел на покосившиеся, поросшие плющом каменные столбы ворот, на груды булыжника, едва угадывающиеся в высокой траве.
— Кать, это обычные руины. Таких по всей Англии, наверно, тысячи, если не десятки тысяч. Это как искать иголку в стоге сена, перебирая каждую соломинку и принимая её за иглу.
— Но именно эти руины описаны в дневнике! — она тыкала пальцем в пожелтевшие страницы, её голос дрожал от нетерпения и уверенности. — «Повернешь у старого дуба, что стражем стоит у дороги, — и откроется вид на дом, где спит память веков». Это же поэтическое, но точное описание! Она же прямо говорит! Дуба там, — она показала на одинокое, раскидистое дерево у дороги, — а вид отсюда… Макс, это он!
Максим вздохнул, сдаваясь под натиском её энтузиазма, и снова тронулся. Солнце, полностью скрывшееся за холмами, окрасило край неба в багровые, траурные тона, которые быстро гасли, сменяясь глубокой синевой ночи. Где-то впереди, как спасительный маяк, показались тёплые, жёлтые огни их гестхауса — уютного двухэтажного коттеджа из тёмного, почти чёрного камня, утопающего в зелени и выглядевшего неестественно цивилизованным и гостеприимным на фоне дикого, первобытного пейзажа.
Хозяйка, миссис Гловер, оказалась дородной, румяной женщиной лет шестидесяти, с лучистыми, как изюминки, глазами и неизменной фарфоровой чашкой с чаем в руках, словно это был неотъемлемый атрибут её личности, вроде третьей руки.
— А, наши русские гости! — встретила она их на пороге, пахнущем лавандой, воском для мебели и свежей выпечкой. — Я уже начала волноваться, думала, вы в наших дебрях заплутали. Дорогу нашли? Да, наши проселки бывают хитрыми, с характером, прямо как некоторые из моих постояльцев, — она подмигнула, и её круглое лицо расплылось в доброй улыбке. — Заходите, заходите, проходите в тепло. Я вам сейчас чайку свежего налью, и пирожки только из печи, с яблоками. Вы же промёрзли, наверное, в этой сырости!
Пока они расселялись по своим номерам с низкими, покатыми потолками, дубовыми балками и скрипучими половицами, Катя не переставала восхищаться видом из окна, распахнутого настежь, несмотря на вечернюю прохладу. Из комнаты открывалась широкая панорама на те самые тёмные, волнообразные холмы, где, по её непоколебимому убеждению, находились заветные камни силы, описанные Софьей де Богарне.
— Макс, мы должны сегодня же пойти в тот паб! — не унималась она, лихорадочно распаковывая чемодан и разбрасывая вещи по-старинному, тяжёлому дубовому комоду с потёртой столешницей. — Там наверняка есть старожилы, местные мудрецы, которые могут что-то знать о семье, о поместье! Может, чьи-то предки там работали! Это же бесценные свидетельства!
— Сначала душ, потом ужин, и хотя бы час без этого дневника, — устало ответил Максим, падая на массивную кровать с балдахином, которая жалобно заскрипела под его весом, принимая его, как объятия усталого путника. — Я уже готов съесть того самого «зелёного человека» с вывески, лишь бы он был жареным, с картошкой и под хорошим соусом. И да, душ. Я пропах этим дождём и страхом сбиться с пути.
Паб «Зелёный человек» оказался именно таким, каким его описывали в путеводителях для искателей «настоящей, нетуристической Англии» — низкое, приземистое здание под тёмной, слегка просевшей соломенной крышей, стены из потемневшего от времени и непогоды грубого камня. Из кривой, закопчённой трубы вился тонкий, сладковатый дымок, а из полуоткрытой дубовой двери, украшенной коваными петлями в виде причудливых растений, доносились приглушённые голоса, звон бокалов и меланхоличная, задумчивая мелодия народной скрипки. Казалось, он не был построен, а вырос тут из земли сам по себе, как один из тех древних, молчаливых холмов, и просто приобрёл дверь и окна для удобства редких посетителей.