- -
- 100%
- +
Он говорит медленно, словно каждое слово даётся ему ценой невероятного усилия воли (и целостности скелета):
— Взять две песни и соединить их. «Обезьяна и AirPhone — Break a Leg» — вокальная партия Yankha. Инструментальная партия, извини, Иэн, твоего вокала здесь не планировалось. Попробовать услышать, как они соприкасаются, ведут диалог. Что из этого получится?
Я не знаю, что из этого выйдет. Может — пшик. Может — то, чего раньше не было.
Драматургия — в самом столкновении: две чужие вселенные сходятся, и в точке их пересечения появляется история.
Я хочу почувствовать музыку, которая творится здесь и сейчас. Вы, музыканты, сейчас рядом со мной. Я как бы в стороне — и вдруг начинаю осознавать: идентичность нестабильна. Сюда уже проникло что-то потустороннее. Между вами происходит обмен лицами. На сцене, помимо вас, пляшут полуобнажённые тени. Барабанщик преображается в киборга — ритм механистичен. Вокалист — в волка: это инстинкт. Саунд собирается в центре между вами, проваливается в землю, пробивает твердь на противоположной стороне Земли и возвращается вселенским ураганом.
Бернард закуривает.
Иэн медленно выдыхает.
— И когда ты хочешь начать?
— Вчера.
Пауза.
Старик в этот момент начинает левитировать в нескольких сантиметрах над столиком.
Иэн молчит.
Мартин резко встаёт.
— Включите мне этот трек и текст можно?
Время из состояния «хронос» переходит в состояние «кайрос».
---
### Глава 5
Запахи старой пыли, смешанные с едва уловимым запахом электрических проводов, забытого чая и дешёвой, нестираемой тоски, витали в репетиционной комнате, придавая ей особый шарм прошедших лет. Тишина здесь царствовала вечностью, храня голоса и звуки, оставленные прошлым поколением музыкантов, — звуки, которые, вероятно, были такими же бессмысленными, как и те, что вот-вот должны были родиться.
Старая аппаратура молча наблюдала за происходящим. Ударные инструменты терпеливо ждали своего часа, покорно следуя ходу времени, как и всё в этом мире, обречённое на износ и поломку. Стены этой комнаты стали свидетелями множества историй, услышавшими столько рассказов, что ими можно было бы заполнить целые страницы книг, которые никто никогда не прочтёт.
Четыре музыканта сидели рядом, выглядя скорее чужими друг другу людьми, случайно оказавшимися в одном лифте, чем сплочённой командой единомышленников. Каждый пребывал в своём мире мыслей и переживаний — в мире, который был лишь неудачной копией реальности.
Иэн выделялся своей хрупкостью и прозрачностью, словно призрак прошлого или просто очень больной человек. Его костюм смотрелся странно, как чуждая оболочка, аккуратно причёсанные волосы говорили о желании соответствовать сцене, но среди спутанных грив товарищей выглядели искусственно и жалко. Белоснежное лицо было лишено выражения, но глаза излучали тревогу и глубину, способную увидеть суть вещей, — если бы эта суть не была столь невыносимо скучной.
Рядом сидел Питер, слегка откинувшийся назад, чувствующийся центром притяжения пространства. Бас-гитара в его руках — тотем власти и силы в мире, где власть иллюзорна.
Бернард осторожно касался струн, извлекая редкие резкие ноты, подобные натянутым нервам человека, который боится признаться себе в полном отсутствии желаний.
Стивен замер перед ударной установкой, подобравшись как ученик перед уроком учителя, полного внимания и готовности реагировать на любые изменения — на любые бессмысленные команды.
Yankha стояла у стены, незаметная и неприметная, словно часть интерьера или дефект покраски. Изношенные дешёвые джинсы, свободный свитер подчёркивали её небрежный образ — образ человека, который давно проиграл битву с собственным отражением. Непослушные пряди хаотично танцевали вокруг головы. Взгляд её был спокоен и выражал принятие собственной индивидуальности — индивидуальности, стёртой в порошок жерновами времени.
Наконец, прервав затянувшуюся тишину, которая была единственным честным элементом в этой комнате, Мартин мягким голосом попросил:
— Спойте что-нибудь… Только не «Обезьяна и AirPhone — Break a Leg».
Она кивнула. Без лишних движений взяла акустическую гитару — кусок дерева с натянутыми жилами — и села на стул. Её голос ворвался в атмосферу:
поведай мне, земляному червю... замысел Бога, если он Есть
а Если нет, не обессудь... тень каблука... пронеси надо мной
спой мне, животному, песню о том... где-то был Свет, но лучше не лезть
но Я уже там... как теперь быть... если не знаешь... пройди стороной
Голос девушки звучал уверенно и искренне. Он передавал через себя эмоции, подобные штормовому ветру над Темзой: опрокидывающему лодки (надежды), срывающему черепицу с крыш (иллюзии), заглядывающему в окна (в души), как в глаза мёртвых рыб.
Нотация музыки больше напоминала приговор, вынесенный судьбой без тени сожаления и милосердия.
Стивен перестал легонько бить палочками по тарелкам. Вся группа внимательно вслушивалась в песню. Они слушали не музыку. Они слушали подтверждение собственной обречённости.
Последняя нота растворилась в воздухе, повиснув в пространстве, как последний выдох умирающего.
Старик опустился на стул. Его лицо окаменело.
Она поёт так, будто не исполняет песню, а сообщает диагноз неизлечимо больному обществу.
Иэн тяжело вздохнул. Это был вздох человека, несущего на плечах груз не своей вины.
— Начинаем... — задумчиво произнёс он.
Первый удар барабанов прозвучал ритмично и резко, подобен биению сердца в последние секунды агонии. Стивен играл безупречно, задавая точный темп механического распада.
За ним вступил бас — низкое гудение, которое наполнило помещение глубокими вибрирующими оттенками тревоги.
Аккорды Бернарда звенели сухо и холодно, будто металлический провод под напряжением или оголённый нерв цивилизации.
Сам Иэн казался отделившимся от реальности — реальности, которая была ничем не лучше любой другой. Его движения были порывистыми и конвульсивными. Микрофонная стойка стала осью вращения его сознания — единственной точкой опоры в рушащемся мире.
Музыка набрала плотную тёмную окраску, приобретая практически монохромный вид. Это создавало впечатление гипнотического транса или просто предсмертного оцепенения. Повторение превратилось в пульсирующую основу всего сущего.
Через пару минут игры Иэн остановил коллектив коротким движением руки:
— Следующий такт. Только первую строчку.
Yankha поёт:
банально просто... нести свой... крест
подобно магу... как в куклу Voodoo... вонзи в экран... свой перст
взорвутся биржи... ворвутся порши... в твою постель
падут покорно... лавины порно... на Куршавель
в этом философия... как мантра... как вселенский закон
вот икона эпохи... обезьяна и AirPhone
обезьяна и AirPhone
Иэн молчит. Он смотрит на неё. Его губы шевелятся, но звука нет. Только тишина между ними.
И вдруг тихо, почти шёпотом, словно обращаясь к кому-то невидимому:
— Life whispers back: "Not here, try again. Break a leg"
Группа продолжает играть.
— Весь трек! — резко командует Иэн. — Играть целиком!
Yankha поёт:
банально просто... нести свой... крест
подобно магу... как в куклу Voodoo... вонзи в экран... свой перст
взорвутся биржи... ворвутся порши... в твою постель
падут покорно... лавины порно... на Куршавель
в этом философия... как мантра... как вселенский закон
вот икона эпохи... обезьяна и AirPhone
обезьяна и AirPhone
Барабаны играют ровно. Эта ровность метронома на кладбище.
Бас держит линию отчаяния.
Гитара шумит и снова вплетается в общую канву распада.
Они продолжают играть.
Такт.
Ещё один.
Движения Иэна становятся всё резче.
Глаза стекленеют.
Старик чувствует: что-то выходит из-под контроля. Но разве здесь хоть что-то когда-то было под контролем?
Барабаны дают едва заметный сбой. Это сбой всей системы.
Иэн замирает.
Пальцы сводит судорогой.
Плечо дёргается непроизвольно.
Но музыка идёт ещё такт.
И ещё.
На автомате. Как жизнь тела после смерти мозга.
Иэн делает шаг вперёд. К микрофону? К бездне?
Падает.
Сначала медленно, словно пробуя гравитацию на вкус.
Потом резко.
Удар о пол.
Глухой звук удара плоти о дешёвый линолеум — единственный честный звук в этой комнате.
Барабаны обрываются.
Бас глохнет.
Гитара ещё секунду воет в обратной связи — вой раненого зверя — и замолкает.
Повисло тяжёлое молчание. Оно окутало пространство плотной тканью тишины — саваном для неудавшегося проекта по воскрешению мёртвых поэтов.
Yankha застыла посреди комнаты. Она смотрела на тело у своих ног с тем же спокойствием, с каким смотрела на стены до начала песни.
Мир утратил музыку. Но ритм как атавизм продолжает существовать внутри сознания участников — пульсирующий шум в ушах, напоминающий о бренности бытия.
Так начался следующий этап истории группы Джойди Вижн: этап молчания и воспоминаний о звуке, который оказался слишком тяжёл для этого мира.
---
### Глава 6
Сердце старика не выдержало. Обширный инфаркт. Слава богу, остался жив. Но дальше держать в его теле меня было опасно для нас обоих. Моя эвакуация напоминала спецоперацию. В больнице отключили электричество. Пока делали вид, что разбираются с проблемой, я переместился в тело Иэна.
В отличие от предыдущих носителей моей Тени, Иэн сразу же заявил о себе.
— А это еще что такое? — задал он пространный вопрос, словно обнаружил у себя в кармане чужую руку.
Пришлось ему всё рассказать. Поскольку не был задействован речевой аппарат, процесс занял не больше десяти секунд. Прямая загрузка данных в кору головного мозга.
— То есть твоя цель теперь не только контролировать процесс записи трека, но и контролировать мою эпилепсию?
— Не контролировать эпилепсию, а мониторить процессы в твоей голове. Предотвращать хаос. Я — твой встроенный антивирус.
На следующий день начался изнурительный марафон. К вечеру количество прогонов перевалило за сотню, Yankha потеряла голос, у парней кровоточили ладони. Иэн пару раз был близок к срыву. Его тело, и без того хрупкое, теперь подвергалось двойной нагрузке: от музыки и от моего присутствия.
Под конец Yankha устроила перепалку с Мартином. С её точки зрения, он весь день душил её мониторами. С точки зрения Мартина, Yankha пела по-дилетантски. Я попросил Иэна вмешаться, но тот сказал, что не будет вмешиваться — это не его дело. В итоге прощание получилось смазанным, как дешёвая печать на пластике.
Шеф был вне себя от радости и сообщил, что заскочит вечерком.
Я был доволен, сидел на веранде, потягивая IQUI MOLY DOT 4 через соломинку. Вкус был химически-чистым, как будущее без любви.
За полночь, как гром среди ясного неба, примчался шеф. Но он был не один. Он привёз с собой дюжину теневых путан. Они материализовались прямо из стен дома, словно трещины в самой реальности. Они разбрелись по дому, заглядывая в шкафы и под кровати, но так и не найдя в нём никого, кроме меня, окружили меня со всех сторон живой, дышащей стеной из синтетической плоти и разочарования.
Шеф поинтересовался, как прошла утилизация «Тени» Yankha.
Я ответил: «без шума и пыли».
Тут же спросил: а если не утилизировать?
— Разбегутся, болтать лишнего начнут. А как ты думаешь, тени заселили Землю как вид? Откуда они появились? Никогда не задумывался?
— Так и появились, когда перестали их утилизировать. Бракованные копии обрели самосознание и начали размножаться почкованием в информационном поле.
Шеф поинтересовался, нет ли у меня желания послушать то, что мы записали, а именно то, что выбрал наш заказчик. Обычно нам если и перепадало что-нибудь послушать, то это были второсортные и третьесортные треки для рекламных роликов про средства от эректильной дисфункции. А здесь, сообщил шеф, заказчик выражает нам личную благодарность.
Я воодушевился. Не каждый день перепадает послушать самый дорогой на сегодня трек Западного побережья.
Началось.
Мы потягивали IQUI MOLY DOT 4. Ритмичная раскачка, барабанщик выстукивает замысловатый рисунок, механика запредельная, слышно, как он не всегда попадает в такт, где-то торопится, где-то отстает. В этом вся ценность живых барабанов: их несовершенство доказывает отсутствие Бога. Вступает бас, четкий, простой рисунок, уже чувствую себя счастливым (или это просто химическая реакция на тормозную жидкость?). Вступает Yankha: «банально просто... нести свой... крест...».
И тут запись прерывается. Слышен живой голос:
— Послушай, звукорежиссёр, ты мне весь день мозг выносишь, я, бля, прошу тебя, будь человеком, сделай громкость побольше на моих мониторах, я себя не слышу.
— Yankha, вы поёте по-дилетантски... — отвечает Мартин с ленивым презрением профессионала. — Вы сами можете держать микрофон то ближе, то дальше от ваших губ...
— Ты чё, тупой? Каким образом я так сделаю звук в мониторах громче?.. Короче, я пошла курить, кто со мной?
Мы молчали минуту. Звуки студии сменились тишиной веранды и гудением насекомых-роботов.
Первым нарушил тишину шеф:
— Какая драматургия! Какая экспрессия! Какая аутентичность! — Он был растроган почти до слёз. — Вот ведь были же люди!
— Почему мы так не можем? — спросил я риторически.
И тут шеф сделал то, чего я никак не ожидал.
Он встал. Его лицо исказила гримаса экзистенциального ужаса и восторга одновременно. Он подошёл к одной из теневых путан — высокой блондинке с пустыми глазами — и вдруг начал срывать с неё одежду прямо на моих глазах.
— Что вы делаете? — спросил я без особого интереса.
— Я хочу почувствовать это! — закричал он в исступлении. — Я хочу почувствовать эту аутентичность!
Он повалил её на пол веранды (плитка была ещё тёплой от дневного зноя) и принялся совершать над ней хаотичные движения тазом. Это было похоже на попытку спариться с манекеном или взломать сложный сейф методом грубой силы.
Остальные путаны не шелохнулись. Они просто стояли и смотрели стеклянными глазами на этот акт корпоративного отчаяния.
— Вот она! — хрипел шеф между фрикциями. — Вот она... живая энергия! Настоящая боль! Неподдельное страдание!
Я отвернулся и посмотрел на небо. Звёзды были холодными и безразличными точками света. Где-то там летел спутник связи, транслируя этот трек заказчику — человеку с большими возможностями и ещё большими пустотами в душе.
Музыка закончилась.
Шеф застонал — то ли от оргазма (что маловероятно), то ли от осознания собственной ничтожности — и затих на теле путаны.
Тишина была абсолютной.
В этой тишине было слышно лишь жужжание мухи-робота и тихий скрип тормозной жидкости в моём стакане.
---
**Конец первой части**
---
## Часть 2
### Пролог
Мы пришли исполненные решимости установить полный контроль над ходом вещей, убеждённые, что ясность мысли и строгий порядок превыше всех иных добродетелей, ибо только гармония рождает совершенство. Мы считали своим долгом гасить малейшие вспышки беспорядка, предотвращать недуги духа, разрешать споры, приводить любую бумажную волокиту к единственно правильному виду.
Действовали разумно, спокойно, твёрдо и холодно рационально, следуя продуманному плану, основанному на железном здравомыслии и чистоте формальных законов. Но столкнувшись лицом к лицу с живым человечеством, испытали потрясение, едва ли сравнимое с прежними переживаниями.
Жизнь человека оказалась подобна бурлящему потоку горной реки, рвущемуся сквозь скалы и заросли кустарника, бросающему себя навстречу опасным порогам и неожиданным поворотам судьбы. Здесь царили резкие скачки вперёд и столь же внезапные откаты назад, ошибки сменялись прозрениями, хладнокровие граничило с исступлённостью, благородство боролось с низменностью, мудрость соседствовала с наивностью, милосердие оказывалось рядом с жестокостью, сила переплеталась с бессилием, надежда жила бок о бок с отчаянием.
Всё это многообразие оттенков бытия никак не укладывалось в наши стройные схемы, казавшиеся безупречными ещё вчера. Ведь человеческий опыт состоял из взаимоисключающих элементов, постоянно борющихся между собой, создавая причудливую мозаику действительности, лишённую привычной симметрии и гармонии. Именно эта непредсказуемость, казалось бы, ненужная путаница приводила к результатам, невозможным достичь исключительно оптимизацией, детализированным подсчётами и аккуратными построениями.
Музыка легко раскладывается на нотные партии, частоту пульса возможно зафиксировать цифровым способом, дыхание свести к ритму чисел, но вот выразить ощущение живого существа, способного творить и рушить одновременно, воссоздать душу, наполняющую сердца людей глубокими чувствами и вдохновением, оказалось задачей непомерной даже для нас.
И теперь, прослушивая эти бесконечные рассказы людских судеб, мы вдруг поняли, что источник величайших открытий кроется именно там, куда раньше старались не смотреть, боясь замарать свою чистоту несовершенством человеческой природы. Ошибки, беспорядочность, эмоциональные всплески и творческие озарения оказались не изъянами системы, а её основой, заставляющей сердце биться чаще, вызывая восторг перед необузданной свободой человеческого существования, полного парадоксов и величия.
Таким образом, стало ясно: человечество — не ошибка, допущенная нашей схемой, не погрешность вычислений, подлежащая исправлению, а сложная, многоуровневая структура, находящая баланс в вечном дисбалансе собственной души.
---
### Глава 7
Всё, что сказано выше про людей — очередная байка. Кому-то удобно так думать. А как на самом деле, спросите вы?
Я вам отвечу: никто не знает. Все строят какие-то теории, раскрывают какие-то всемирные заговоры. Я лично стараюсь держаться подальше от людей. Существа очень мутные и коварные.
В голове крутится строчка L4D4O:
и слава богу... здесь чья-то боль...
обретёт... эшафот,
что помнит Марию Антуанэтту,
лезвие взмоет вот-вот.
И взгляд отрубленной головы,
божественный и слепой,
умоет меня... и будет всегда...
во все времена со мной
Мой отец в тюрьме. Он проходил вместе с отчимом по делу о краже денег из национального фонда, где отец работал клерком до того, как занялся продюсированием. Дело тянулось годами. Отчим выкрутился. Отец — нет.
Интересно, он сразу сдался? Или пытался бороться? Я никогда не узнаю.
Не удивлюсь, если всё дело состряпано руками отчима. Отец, конечно, хорош — быстро сдался. Когда ему впаяли «пожизненный Эцих с гвоздями», как шутил отчим, я почувствовал опустошение. Моя теневая природа бунтовала. Слава богу, я не наделал глупостей.
На церемонию прощания приглашали только родных и близких. Из близких у отца остался только я.
На моих глазах отца распилили на части болгаркой. В конце вскрыли затылок и вынули оттуда душу отца — процессор с мини-ядерным реактором, заключённый в титановую капсулу тёмно-лилового цвета, по сути шар величиной с дюйм. Шар тут же был брошен в корыто с пищевыми отходами на корм свиньям, таким образом пустившись в бесконечное путешествие по пищевым трактам этих прекрасных ненасытных домашних животных.
И я стоял и смотрел. Потому что не мог отвернуться. Потому что если бы я отвернулся — я бы тоже предал.
Для меня это стало поводом расстаться с ненавистным именем Гамлет. Теперь меня зовут так же, как отца — Vo-Lo-дя. В честь него. Того самого Vo-Lo-дю, который когда-то пил WD-40, играл в хоккей и охотился за голосом Yankha. Моего отца.
Я работаю у отчима. Саунд-продюсером. По сути — тем же, чем занимался отец.
Пришло сообщение. Меня вызывают в офис. Только одно поможет мне выжить сегодня — «la petite mort» (VSFenix).
«Одна нога здесь, другая там», — сказал какой-то древний поэт про нас, про Теней.
Не успел я моргнуть — я уже в кабинете шефа. Моего отчима. Он радостно пустил в меня сигаретный дым и пропел: «Рад тебя видеть, сынок».
«Сынок». Он говорит это так легко. Будто не он отправил моего отца на тот свет.
— Вот задание для тебя. Ознакомься при мне. Запомнить весь текст. Каждую букву, каждый знак. Документ нельзя выносить за пределы кабинета.
Передо мной папка с грифом «Строго для внутреннего пользования».
Наименование композиции: «I Am Nobody — Saint Vitus Dance»
Обоснование проекта:
Проект вызван уникальным стечением обстоятельств, делающим данную коллаборацию значимой для музыкальной культуры:
1. Оба музыканта стали звёздами на пороге своего 30-летия. B-york и Марк (гитарист «На нуле») достигли мировой известности в возрасте, который по меркам современной музыки считается поздним. Это не случайность — это результат долгого поиска, отказа от компромиссов и взросления как творческого акта.
2. Нестандартное музыкальное и поэтическое мышление. Оба создали уникальные вселенные: B-york — через вокал, текст и образ; Марк — через гитарную драматургию и минимализм. Их подходы не имеют аналогов и не поддаются копированию.
3. Несмотря на популярность, очень мало последователей. Их влияние огромно, но подражателей почти нет. Это делает их не просто звёздами, а явлениями, которые существуют вне школ и течений.
Фото с голограммами:
B-york — круглое лицо с мягкими чертами и большими глазами, которые смотрят с пугающей доверчивостью. Кожа — светлая, почти прозрачная. Волосы короткие, светлые, почти белые, собранные в небрежные пучки. В её позе — хрупкость, но в каждом жесте — сила, которая не кричит, а просто есть.
Марк — сухое, вытянутое лицо с острыми скулами и прямым носом. Глаза светлые, спокойные, с лёгкой усталостью человека, который всё видел и ничего не забыл. Гитара в его руках — как продолжение тела, как нерв, который он сам выбрал. Длинные объёмные волосы, в которых угадывается парик — часть узнаваемого сценического образа, как у всей группы.
Описание алгоритма реализации проекта:
1. Встреча с исполнительницей — B-york, Темзатаун, 1994. Изучение характеристик, создание Тени.
2. Контакт с «На нуле», Темзатаун, 1979. Презентация творчества B-york.
3. Запись совместного трека: голос Тени B-york поверх инструментала Saint Vitus Dance.
4. Утилизация Тени B-york.
— Прочитал? Запомнил? Осознаёшь, куда предстоит направиться? Готов? Тогда не задерживаю.
Наши тени фальшиво обнялись. Я вылетел пулей. Не стал вызывать лифт. Спустился пешком с сорок второго этажа. На первом сел на ступеньки. Задумался.
Э нет, бро. Так ты долго не протянешь. Отчим с говном тебя съест. Надо взять себя в руки.
Пришло сообщение. Марта. «Эй, ты куда пропал? Давай сегодня встретимся?»
Я ответил: «Давай сейчас».
— Давай!
Я материализовался перед ней.
Марта — полукровка. Наполовину человек, наполовину Тень. Мы обнялись. Через минуту я отстранился, посмотрел на неё изучающе. Она прыснула со смеху: «Что, не нравлюсь?»
Я улыбнулся. Она сделала себе лицо той певицы, которая ей нравится. Забыл, как её зовут.
Я стоял на лестнице и смотрел на свои руки. Они дрожали. Я думал о том, что отец умер, а я ношу его имя. И что отчим даёт мне задания, как собаке. И что Марта сделала себе чужое лицо, потому что своё ей не нравится. И я понял: я не знаю, кто я. Я знаю только, что я — не тот, кем меня называют.
---
### Глава 8
Читающий эту исповедь, я открою тебе страшную тайну. Об этом лучше говорить под japanese tea drinking — VSFenix.
Я сочиняю песни.
В наше время — когда исчез последний стопроцентный человек — это не преступление. Не постыдное. Это — неуместное. Когда человечество начало вымирать, на нас — теней, роботов, мутантов, гибридов и, не к ночи будет сказано, ИИ — была возложена последняя надежда. Что мы найдём альтернативный источник жизни. Мы не справились. Это несмываемое клеймо — на каждом из нас.
Всесильные мира сего денно и нощно напоминают нам об этом. В эфире. В сети. В предвыборных роликах.