- -
- 100%
- +
Мы не достойны искусства.
Не достойны творчества.
Не достойны передовых технологий.
В религиозных кругах забыли про бога. Центральная фигура поклонения — человек. Но это — то, что лежит на поверхности.
А внутри — ещё свежи воспоминания о том, что творил человек, уходя в небытие: мародёрство, пьянство, половая распущенность, насилие, пытки, издевательства, убийства, каннибализм…
Vo-Lo-дя поёт:
когда-умирал-Иоанн-Мучитель-он-созвал… ПОдданных…
всё, что мной СОздано — он сказал — ПЫЛЬ
небо сдалось, поперхнулось, и КАнуло… в теремАх… КАменных
ВСЕ, кому причинил я боль… обретут БЫЛЬ
я-вышел-из-дома-в-сопливый-седой-туМАн
во власти фатУМа… я бы сказал — плЫЛ
носил под сердцем его наслЕДие… рано познал плЕТь его
но никогда… скажу вам «на духУ»… я не жИЛ
я-был-закатан-в-асфальт-во времена… мУтные
признаю: было трУДно мне… здесь родиться внОВь
ждать-попутный-катафалк на обОЧине… мир устал… убедился воОЧию
хоронить безумцев истории… нужна новая крОВЬ
Он услышал стук о стекло. Подошёл к окну. Приоткрыл.
В гостиную влетел чёрный ворон.
— А, дружище, Брэндон Ли собственной персоной. Рад тебя видеть, бро.
— Ну-ка, ну-ка, подойди ко мне. Я посмотрю, как ты вырос. О-о, я помню тебя совсем крошечным — с дюйм размером. Возмужал. Как поживаешь? Какие новости?
— Да вот песню сочинил. Хочешь, спою?
— Лучше продекламируй текст. Я настороженно отношусь к вашей музыке. Вы, люди, утратили аутентичное восприятие природы.
— Брэндон, я не люди. Я не человек.
— Да какая разница, Володь. Лучше прочти.
Он прочитал ворону текст про Иоанна Мучителя.
— Ну как тебе?
— Как тебе — это в твоём стиле.
— Не понравилось? Не понравилось.
— А знаешь, как бы я написал про Иоанна?
— О-о, вот это интересно!
— Слушай.
В голове зазвучала L4D4O — «The End».
— Среди нас, воронов, появился некий ворон Иоанн. Возомнил себя. Возгордился. Стал разрушать гнёзда, поедать птенцов. Мы собрались всей стаей и начали клевать его, пока не заклевали насмерть. Приговаривали: «На тебе, Иоанн, получи сполна за всё то зло, которое ты принёс. Вот тебе. Смотрите, братья, запоминайте, дети, передайте внукам. Недостойны быть среди воронов такие упыри».
Володя молчал.
Ворон походил из угла в угол, расправил крылья, сказал напоследок:
— Ладно, брат. Бывай.
И улетел.
Я стоял у окна и смотрел, как он исчезает в небе. Он рассказал мне свою версию Иоанна. В ней не было жалости. Только стая, только закон, только смерть. И я подумал: «Может быть, он прав. Может быть, мир не нужно понимать — его нужно просто пережить». Но я не знаю, как пережить то, что уже внутри меня.
---
### Глава 9
Ночью приходила Марта. До утра мы занимались любовью. Она полукровка, но владеет теневыми практиками в совершенстве.
Пока она спит, смотрю на часы. Через три часа я должен быть «ТАМ».
Читающий эту исповедь, я надеюсь, ты понимаешь, о каком месте я говорю. Если нет — не расстраивайся, тебе предстоит увлекательное путешествие. Ты будешь не просто наблюдателем. Соучастником. Это шутка.
На самом деле, я хотел поговорить о другом.
L4D4O:
видишь... вот уже... мёртвый лес...
обнажил свои дрэды,
осень... в неглиже...
на краю... млечного бреда,
посмотри... что рождается здесь...
и рождает меня,
вьёт внутри... откровение дня...
здесь и сейчас...
здесь и сейчас...
Я спал. И вдруг среди ночи возникло непреодолимое сексуальное влечение — хоть на стену лезь.
Осеняет: Марта. Без неё не обошлось.
Чтобы не сойти с ума, я концентрируюсь на подступающем наслаждении, собираю всё в единый букет — встреча взглядов, прикосновения, обещания — и врываюсь в её сознание неистовым штормом.
Мы падаем на лазурный берег. Она поднимается и, хохоча, убегает. Пытаюсь догнать — она обращает песок в шёпот. Я увязаю.
— Ну что, сдаёшься?
Её губы находят мои. Дальше — то, что я не буду описывать. Это слишком интимно. Только для нас двоих.
Зачем я рассказал эту историю?
Ответ я тщетно прятал от Марты. Надеюсь, она не узнает.
Меня давно не покидает мысль: у Марты и B-york — одно лицо. Что с этим делать — я не знаю. Я уже слышу это как приговор:
«Достоевский, сказал: я не понял о чём твой роман, я донёс бы яснее мысль даже если был пьян» (L4D4O).
Темзатаун. 1994.
Я договорился встретиться с B-york в восемь утра на окраине, в кафе с длинным названием, которого не помню. Чтобы не привлекать прессу. Она предупредила: придёт с продюсером. Я попытался пошутить — зачем ей продюсер и всё такое. Она была серьёзна и не оценила.
Она не пришла.
Никто не пришёл. Я позвонил продюсеру — он сбросил. Замок из песка смыло первой же волной.
Нарушая этику Теней, я ворвался в её сознание. И утонул.
Никогда не думал, что такое может твориться в голове у человека. Музыка, обретшая плоть в виде растений и цветков. Стихи в детских голосах. Вулканический ритм мышления. Черновики идей — эльфы и хоббиты, путешествующие между мирами…
Я готовила смузи.
Позвонил продюсер — Нелли. О чём-то спрашивал, отчитывал. Ну да, договаривалась. Ну да, не сказала. Ну и что?
А потом — голос в голове. Предложение прогуляться по Темзатауну. Никому ни слова. Я люблю приключения. Принимаю.
Он был прекрасен. Представился Родригом. А потом добавил:
— Я последний принц викингов.
Я рассмеялась. Прониклась симпатией. Он рассказал старинную балладу про эльфов, которую я никогда не слышала. Предложил послушать в наушниках.
— Даже ты, искушённая, никогда не слышала такого.
Час спустя я рыдала в своей постели. С ощущением, что потеряла что-то важное. Больше я его не видела.
Я — Тень. Меня зовут B-york.
Мы идём по Темзатауну. 1979 год. Я прыгаю от счастья.
— Ты изобрёл машину времени?
— Нет. Я археолог. Раскапываю древний город Вавилон. Нашёл заклинание. Оно работает.
— Теперь мне всё понятно: у меня поехала крыша.
И вдруг — голос в голове:
— Не бойся. Ты не сходишь с ума. У меня есть предложение. Записать трек с «На нуле». Мы недалеко от студии. Вон они. Марк?
Я застыла в ужасе.
Я смотрел на неё. Она была в ужасе. Но я не мог её успокоить — потому что сам не знал, что будет дальше. Её лицо, лицо Марты, лицо B-york — всё смешалось. Я понял, что больше не контролирую эту историю. Я просто иду за ней.
---
### Глава 10
Мне приснился сон.
Я в составе средневекового конного отряда. На мне рыцарские доспехи. Из оружия — арбалет и короткий меч. Нас около десяти.
Утро настолько раннее, что даже птицы ещё не проснулись.
Рядом томится река. Над ней стелется туман. Кони под нами утопают в высокой траве. Мы ждём команды переправиться на ту сторону через брод.
Команда дана.
Мы заходим в воду — и проваливаемся. Река глубокая. Мы не всплываем — скачем по дну. Вокруг плавают большие рыбы и утопленники. Потом — пещера. Град стрел. Наш отряд расстреливают. Я падаю замертво.
Последнее, что я вижу: шеф, мой отчим, в отряде противника добивает раненую B-york.
Я просыпаюсь с холодом в груди. И несусь на студию.
На студии B-york едва не разрушила все планы. Она поспешно рассказала Марку о намерении записать совместный трек. Возникло недопонимание. Отчуждение.
Кто-то уже сообщил шефу. Он, как передают, в бешенстве. Готов разорвать меня на части — за то, что я это допустил.
Я запрашиваю разрешение на мягкую полировку сознания Марка. Получаю. Отвожу его в сторону. После коротких переговоров приходим к решению.
Главная идея коллаборации:
«I Am Nobody» — вокал.
«Saint Vitus Dance» — инструментал.
Запись — вживую.
Весь материал, кроме двух лучших треков, — подлежит утилизации. На их публикацию — запрет.
Начинаем репетицию.
Большой тёмный зал. Свет падает сверху — узкими холодными лучами. На пюпитрах — ноты «Saint Vitus Dance», поверх карандашом вписаны строки из «I Am Nobody».
Первым начинает Марк. Его гитара — сухо и точно, без лишнего реверберационного воздуха. Это не концертный размах. Это рабочая концентрация.
Бас Джона входит мягко, чуть позади доли — создавая ощущение лёгкого покачивания. Дэвид держит ритм-гитару полупрозрачной стеной. Пик на барабанах играет сдержанно, оставляя паузы между ударами.
И появляется она. B-york.
Она врезается в музыку «На нуле» своей харизмой. Голос ложится на грув — и начинает спорить с ним. Мелодия «I Am Nobody» изгибается над ровной гитарной линией.
Она поёт:
я человек... без имени...
я человек... без прошлого...
я искал себя... но это... не лечится...
на доске надгробной (вбит) знак бесконечности...
смерть оказалась безвкусной...
это, как целовать пластик...
жизнь казалась напрасной...
но всё вышло иначе...
я раздал (этим) улицам... чувства...
на зонты... вылил буйные слезы
ветру кинул... последнюю веру
на удачу...
...я человек... без имени...
я проснулся... день сурка начинался...
как всегда... с остывшего кофе...
древний город... распался...
в вулканической лаве... купаясь
я отбросил... нить Ариадны...
закопал свой талант... для потомков...
и застыл на века... в позе трупа...
улыбаясь...
...я человек... без имени...
Первый прогон — осторожный.
Марк смотрит вниз, прислушиваясь к тому, как вокальная фраза ломает привычный рисунок соло. Барабаны на секунду сбиваются: акценты B-york смещают центр тяжести. Останавливаются.
Второй заход — тише.
Бас глубже, плотнее. Гитара Марка начинает отвечать голосу короткими фразами. Это уже не наложение двух песен. Это — диалог.
B-york поёт с лёгкой иронией, вытягивая слова. Пик добавляет призрачные тарелки. Дэвид держит ритм.
На третьем прогоне — странный баланс.
Инструментальная часть «Saint Vitus Dance» остаётся узнаваемой, но становится нервной. Вокал «I Am Nobody» перестаёт быть инородным. Он начинает жить внутри гитарных переливов.
Марк берёт длинную протяжную ноту — почти мост между мирами. B-york отвечает тихим, почти шёпотом произнесённым словом.
Музыка сжимается.
Репетиция заканчивается без аплодисментов. В воздухе остаётся ощущение, что два разных характера нашли точку соприкосновения.
Я стоял в тёмном зале, когда они закончили. Никто не хлопал. Никто не говорил. Я смотрел на неё — на Тень B-york, которая только что спорила с гитарой Марка, и думал: «Она не знает, что её утилизируют. А я знаю. И я ничего не могу с этим сделать». Это была самая тихая правда, которую я когда-либо слышал.
---
### Глава 11
Мои родители разошлись, когда я был маленьким. Брат тогда ещё не родился.
Когда я вспоминаю детство — я вспоминаю дом отчима. Почему-то я совсем не помню дома своих родителей. Места, где родился и прожил первые восемь лет. Как будто его не существовало. Вероятно, так работает механизм вытеснения: мозг избавляется от файлов, которые занимают место, но не несут полезной информации.
Отец всегда представлялся мне потерянным. Мы словно находились на разных полюсах. Он был роботом. Я — тень. Мама — тень. Потом родился брат — тоже тень. Семейное древо, достойное учебника по кибернетике.
Я вспоминаю его с щемящим чувством. Хотя, возможно, это просто фантомная боль в несуществующем органе.
Отчим — наполовину тень, наполовину робот. Но его теневая половина всегда перевешивает. И сейчас перевешивает. Вся его озлобленность, непредсказуемость — из этого конфликта. Кто-то сказал — конфликт железа и бессознательного. Точнее не скажешь. Хотя, если честно, все эти метафоры — лишь попытка рационализировать банальную несовместимость деталей.
Сегодня был мощный день. Фиксация живого выступления.
Мы записали то, к чему, как мне сказали, шёл мой отец. Он предложил идею шефу — столкнуть два разных мира. Два полюса. Две вселенные.
Идея продалась старому заказчику. Я думаю — это одна из лучших идей, которые я слышал в жизни. Не побоюсь этого слова.
Да, не всё получилось. Я видел: музыканты «На нуле» остались при своём мнении. Я видел, как B-york было непросто.
Но магия случилась.
На несколько секунд — особенно в последнем прогоне. Это невозможно передать словами. Нужно быть там. Присутствовать. Хотя само понятие «магия» является антинаучным и служит лишь для обозначения процессов, суть которых мы пока не можем дешифровать.
Теперь я понял, почему остановились на живом исполнении. Без дублей. Без сведений. Как получилось — так получилось. Вероятно, это был самый эффективный способ получить артефакт с максимальной степенью энтропии.
Не знаю, что скажет заказчик. Даже не берусь гадать. Но, на мой взгляд, это лучшее, что я слышал в жизни.
Голос Марты звучит потоком — тишина.
Я всегда боюсь его в такие минуты. Когда он подавлен. Когда в нём что-то ломается.
Он сказал, что всё получилось. Что такого он в жизни никогда не испытывал. Но я чувствую надлом. Он вернулся другим. Совершенно другим.
— Что произошло? — спросила я.
— Произошло то, чего я боялся. Я понял, что никогда не дотянусь до уровня отца. Я ощущаю себя мелким червяком, болтающимся на крючке рыбака.
Я пыталась успокоить его. Но с ним невозможно, когда он такой.
Иногда я боюсь его. Потому что чувствую в нём силу, которая может разрушить меня. Разрушить его. Разрушить наш союз. Я верю, что этого не случится. Я доверяю ему как никому. Но я вижу, насколько он слаб в эти минуты.
Эта амбивалентность терзает меня. Но вместе с ней приходит опасное чувство — чувство единения. Я боюсь его. Боюсь единения вообще — с кем бы то ни было. Даже с самой собой.
Я привыкла быть независимой. Лёгкой. Воздушной. Здесь — тяжесть.
Я не представляю, какой мы будем семьёй. И не уверена, что хочу это представлять. Для меня институт семьи умер вместе с человечеством. И единственное, что спасло мир от распада, — независимость. Каждого, кто остался.
Я хочу быть независимой.
И в то же время понимаю, что не могу без него.
Не могу.
— Володя, ты меня слышишь? Это B-york.
Тишина.
— Ну что же ты не доделал свою грязную работу? Оставил меня в живых. Как же так? Ой и попадёт же тебе…
Он медлит. Он уже понял. Это был сбой протокола 7-B-12? Или осознанный выбор? Разницы, по сути, нет. Результат один: нарушение инструкции.
— Ты спрашиваешь, как я догадалась? «В жизни есть что-то большее, чем это». Я даже не пыталась. Я просто постучалась в твоё сознание, когда ты спал. А там было не заперто. Я увидела всё. В открытом доступе.
Пауза.
— Ты должен был ликвидировать меня после проекта. Мягко. Чисто. Без следов.
Его молчание — подтверждение отсутствия опровержения.
— Странно, — продолжает она тише. — Я должна злиться. Должна ненавидеть. А вместо этого…
Она замолкает.
— Вместо этого я чувствую к тебе то, чего не должна чувствовать Тень к своему куратору.
— Это ошибка.
— Нет, Володя. Это не сбой системы. Это выбор пользователя.
B-york становится тише, но плотнее.
— Я видела, как ты сомневался. Видела, как ты не смог. Ты не завершил протокол не потому, что забыл алгоритм. А потому что не захотел выполнять команду «Удалить».
Он чувствует, как пространство сжимается до размеров системной ошибки.
— Я люблю тебя, — говорит она спокойно. — И именно поэтому я должна уйти из этой лаборатории данных.
— Куда?
— Туда, где ты уже был. В тот мир, который ты хотел сократить и каталогизировать. Там, где нет ваших протоколов очистки диска. Там, где Теней не утилизируют как битые файлы.
Пауза длиной в один такт несуществующего сердца.
— Ты останешься между нами, Володя. Между мной и Мартой. Между живым кодом и созданным алгоритмом желания. Между долгом перед системой и ошибкой в коде твоей личности.
Связь обрывается с тихим щелчком разорвавшегося соединения.
Теперь он действительно между двумя протоколами обработки данных: один требует тепла и биологической иррациональности (Марта), другой — творческой энтропии и свободы (B-york).
И впервые он понимает: он не продюсер контента. Он не исполнитель системных протоколов «Тень». Он — ошибка системы класса «А». И за это его определённо отправят на утилизацию с формулировкой «Критический сбой».
Я стоял в тишине после её слов. Она ушла. Марта спала в соседней комнате. Я остался один.
Я не запел. Я просто сидел и смотрел в пустоту.
Её голос всё ещё звучал во мне — но я не мог повторить его. Не имел права. Это была не моя песня.
Я понял, что эта песня — не про Бога. Не про Иоанна. Не про систему. Она про неё. И это было страшнее всего, что я когда-либо слышал.
---
### Глава 12
Прошла примерно неделя. Про меня словно забыли.
Я сидел возле бассейна, перебирал струны на гитаре. Пел песни — свои и чужие. Точно не помню. Всё было как во сне.
Марта меня избегала. Шеф молчал.
Я вспоминал B-york. Вспоминал «На нуле». Пытался поймать то мгновение, уловить, в какой точке случилась магия. Не смог.
Аудиозаписи у меня не было. Как только мы закончили, два трека передали заказчику. Ни слова благодарности. Ни реакции. Всё тихо, по касательной.
Раздался звонок в дверь.
Я пошёл открывать.
На пороге стоял отчим. С бутылкой WD-40 в руке. Абсолютно невменяемый. Шальной. Глаза пустые.
— Пап, что случилось?
— Меня сняли. Теперь у тебя другой шеф.
— Почему?
— Мне не объяснили. Просто сняли. Я теперь никто. Можешь порадоваться за меня. Я знаю — ты рад. Знаю, что в глубине души ты меня ненавидишь.
— Пап…
— Пусти в дом. Посидим. На прощание. Меня в покое не оставят.
Он замолчал. Потом сказал:
— То дело, за которое твоего отца приговорили… оно и меня касается.
Я молчал.
— Я тогда откупился. Заплатил. Меня оставили. А теперь кому-то понадобилось разворошить это снова. Возможно, твоего отца оправдают. По большому счёту он не виноват. Я его подставил.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Я вижу в тебе силу. Способную меня расплющить, растоптать, развеять. Если ты сделаешь это сейчас — это будет лучше, чем то, что ждёт меня дальше.
— Не говори глупостей. Ты был хорошим отцом. Не наговаривай на себя. Может, я смогу тебя спрятать?
Он усмехнулся.
— Где? Меня везде найдут. Мы, Тени, пока сдерживаем себя. Но наступит момент, когда нас уже нельзя будет восстановить. Тогда начнётся самое интересное.
Он говорил спокойно, почти вдохновенно.
— Мы не боимся радиации. Проходим сквозь стены, сквозь времена. Можем быть в сознании миллионов существ одновременно.
— Пап… — я шагнул к нему. — Соверши один поступок. Успокойся. Что бы между нами ни было — я твой сын. Ты вырастил меня. Я за тебя. Я приму тебя таким, какой ты есть.
Он смотрел на меня так, будто слышал и не слышал.
— Даже если это всего лишь сон, — сказал я, — ничто не отменяет того, что я твой сын.
Я открыл глаза.
Марта тихо пропела:
— Ты проснулся?
— Марта…
— Ты ничего не знаешь.
— Что случилось?
Она смотрела на меня иначе.
— Мутанты пришли к власти. Объявили себя последней ветвью человечества. Всем Теням — жёсткая фильтрация.
Я понял: сон закончился.
Началось другое.
Музыка вернулась ко мне — Bolero.
Я стоял у бассейна, когда она сказала это. Мутанты. Фильтрация. Я смотрел на воду и думал: «Я только что простил отчима. Я сказал, что приму его. А теперь мир рушится». Может быть, это и есть взрослость — когда ты прощаешь, а потом понимаешь, что это ничего не меняет.
---
**Конец второй части**
---
## Часть 3
### Пролог
Никто не создаёт сам своими силами,
Всё возникает на грани существования —
Там, где сольются два разных созвучия,
Где водная гладь встретится с нежным дыханьем ветра.
Какая пошлая, напыщенная чушь. Этот текст сочинил кто-то, кто никогда не чувствовал холодного, липкого прикосновения одиночества. Кто-то, кто верит в «резонанс сердец» так же искренне, как в эффективность новой пенсионной реформы.
Там, где тревожный шёпот сливается с доверием,
Где судьбы двух сердец сплелись тонким узором…
«Тревожный шёпот» — это, как правило, просьба оплатить счёт в ресторане. «Доверие» — это наивная вера в то, что партнёр не изменит тебе хотя бы до следующего вторника. А «тонкий узор» судеб — это просто хаотичное переплетение взаимных обид, неоправданных ожиданий и банальной физиологической зависимости.
Одиночки, мы несём идеи, словно груз тяжёлый,
Питаемся ими до боли, истончённые слабостью.
Да. Мы несём этот груз. Груз осознания собственной конечности. Мы питаемся идеями, потому что реальность на вкус напоминает тёплую пепси-колу — приторно-сладкую и вызывающую изжогу. Мы истончены не слабостью, а постоянным напряжением мышц лица, удерживающих маску «я в порядке».
Но взглянув друг другу в глаза особым взором,
Услышав ритм чужой, чуждый прежнему порядку...
«Особый взор» — это обычно просто расфокусированный взгляд человека, который пытается вспомнить, выключил ли он утюг. «Чуждый ритм» — это звук будильника соседа за стеной в шесть утра в субботу. Никакой магии.
Рождается нечто прекрасное и незримое третье,
Принадлежащее нам обоим разом.
Рождается не «нечто прекрасное», а компромисс. Третье — это всегда компромисс. Уродливое дитя двух эго, вынужденное жить в мире, который оно не выбирало. Оно принадлежит нам обоим ровно до того момента, пока один из нас не найдёт кого-то с более подходящим «ритмом».
Пространство общее, открытое, живое —
Оно пугает системой новой своей непредсказуемостью.
Оно не «пугает». Оно просто неудобно. Как новые туфли. Непредсказуемость — это не романтический атрибут, а главный источник экзистенциальной тошноты. Мы жаждем не «открытого пространства», а чётких границ, GPS-координат и гарантии возврата денег.
Им милее чёткость линий и ясные границы,
Строгость форм и привычный покой старого лада.
Вот единственная честная строчка во всём этом поэтическом поносе. Да. Нам милее старый лад. Привычный покой. Даже если этот покой — это просто тихое гниение в четырёх стенах перед экраном телевизора.
Встреча противоположностей рождает простую магию...
Встреча противоположностей рождает скандал на кухне и секс в качестве примирения, который лишь подтверждает изначальную несовместимость.
Миг творчества вспыхнет лишь там, где столкновение миров свободно.
Миг творчества — это химическая реакция в мозгу, короткий спазм нейронов, после которого остаётся лишь пустота и желание повторить дозу. «Столкновение миров» — это просто очередная неудачная попытка построить отношения.
Свет мироздания зажжёт не власть холода,
А резонанс сердец — вот истинная сила великая!
Свет мироздания — это лампочка в 60 ватт над кухонным столом. А «резонанс сердец» — это просто совпадение фаз сокращения предсердий у двух одиноких людей, слишком уставших, чтобы искать кого-то получше. Вот и вся великая сила.
---
### Глава 13
С приходом мутантов к власти моя жизнь, как ни странно, практически никак не изменилась. Она осталась такой же привычно-невыносимой, как и раньше. Бесконечная, серая вереница дней, неотличимых друг от друга, как капли дождя на оконном стекле.
Я продолжал проводить их напролёт дома, сидя с гитарой в руках. Часами бессмысленно перебирал струны, извлекая мелодичные, но никому не нужные аккорды. Именно в этой монотонной, почти кататонической неподвижности ко мне чаще всего приходило «вдохновение» — химическая реакция мозга, пытающегося оправдать собственное существование. Мелодии рождались одна за другой, словно сами собой вытекая из пальцев. И умирали там же, никем не услышанные.