Вовка на охоте, или моей маме муж (не) нужен

Глава 1

В которой Вовка идёт на охоту, а мама в шоке!

Маленький Вовка с самого утра был слишком задумчив. Люба же, не покладая рук, старалась успеть сделать как можно больше. Но не всегда наши желания могут совпадать с реальностью.

— Мам, а когда у меня будет папа? — Вовкин детский голос заставил содрогнуться всё вокруг.

Любовь Ростова, красивая женщина с тёмной тяжёлой косой, двадцати пяти лет от роду, чуть не выронила корзину с огурцами. Обернулась на сына, который сидел на старом крыльце, болтая ногами в резиновых сапожках, и с самым серьёзным видом ковырял палочкой землю.

— Вовка, мы же договаривались, — не зная, что сказать сыну, Люба решила идти по проверенному пути.

Она переживала эти вопросы и разговоры уже целый год, но каждый раз для неё это было слишком болезненно.

— Ты договаривалась, — невозмутимо отвечает четырёхлетний философ. — А я слушал. Это разные вещи.

Люба закатила глаза. Ну откуда в ребёнке такая логика? Точно не от неё. Она всегда была девушкой эмоциональной, а вот этот маленький шилопоп с ангельскими кудряшками и серыми глазами умел ставить в тупик одним вопросом.

— Вовчик, солнышко, — она вышла с грядки огурцов и присела рядом, вытирая руки о фартук. — Нам с тобой и так хорошо. Правда ведь?

Мальчик посмотрел на неё таким взглядом, что Люба почувствовала себя студенткой на экзамене у строгого профессора.

— Мам, ну ты же умная. Зачем врать? — выдал невозмутимо Вовка, а Люба почувствовала, как предательски обожгло щёки.

— Я не вру!

— Врёшь, — ответил Вовка и выдержал паузу. — Тебе грустно. Ты думаешь, я не вижу? Я вижу всё.

Господи, ну почему её сын такой проницательный? У неё в голове никак не укладывалось, как ребёнок, которому четыре года, может быть настолько внимательным ко всему.

Люба виновато отвела взгляд, но мысленно согласилась с сыном. Да, бывает грустно. Особенно по вечерам, когда Вовка засыпает, а она сидит на кухне с чашкой остывающего чая и смотрит в окна на чужие освещённые дома, где живут настоящие семьи. Где по вечерам муж с женой общаются. Где в доме уютно и спокойно, и не ждёшь, что ктото придёт и воткнёт в спину нож осуждения или ядовитое слово выплюнет вслед.

Люба слишком хорошо всё это знала и чувствовала. На собственной шкуре ощутила, как быстро добрые соседи могут превратиться в стаю голодных и диких собак, которые готовы разорвать, лишь бы увидеть всё нутро человека.

Но она выжила и научилась защищаться. Научилась не обращать внимания ни на кого и не принимать всё, что говорили ей в спину. У неё растёт сын, и он — самое большое сокровище, которое может быть.

— Слушай, — Вовка неожиданно спрыгнул с крыльца и деловито отряхнул шорты. — Давай я найду тебе мужа?

— Что?! — Сказать, что у Любы отвисла челюсть, — это ничего не сказать.

Вот такого она точно не ожидала!

— Ну, я же мужчина, — Вовка выпятил худощавую грудь. — И должен о тебе заботиться. Ты мне всегда так говоришь.

— Вовчик — Люба набрала в грудь побольше воздуха, но не успела даже закончить, как сын её перебил, а в его глазах загорелся опасный азарт.

— Не переживай, — он подскочил к Любе и похлопал по руке, как взрослый успокаивает ребёнка. — Я найду хорошего. Чтоб не пил, не курил и на рыбалку меня брал. А то дядя Толя обещал, но всё забывает.

Люба не знала, плакать ей или смеяться.

А ещё к этому всему можно добавить, что ей уже нужно бояться! Вот прямо с этой секунды. Потому что, если её мальчик чтото хотел, он всегда делал всё, чтобы этого добиться. Даже если Люба десять раз скажет, что нельзя, на одиннадцатый Вовка сначала сделает, а потом придёт к ней и расскажет, получилось у него или нет.

— Вова, милый, мужей просто так не находят, — Люба попыталась образумить сына словами.

— Почему? — Он искренне удивился. — Тётя Зина нашла же дядю Петю на сайте знакомств. Ты сама говорила. Хочешь, я сейчас принесу телефон, и мы с тобой найдём этот сайт? А там и

— Нет! — Люба вскочила. — То есть, Вовка, ты ещё маленький, чтобы

— Мам, я уже большой, — он вздохнул с таким видом, будто ему не четыре, а сорок. — Мне скоро в школу. Пора семьёй обзаводиться.

— Тебе в школу через три года! — опешила Люба, смотря на мальчишку, который ещё вчера ночью прятался у неё под одеялом, потому что боялся грозы.

Но куда там! Вовка же уже всё решил!

— Вот видишь, времени мало, — мальчишка кивнул, словно она подтвердила его слова. — Надо поторапливаться. Время, оно знаешь, как быстро летит.

И, насвистывая чтото бодрое, вприпрыжку поскакал в сторону калитки.

— Ты куда? — Люба поняла, что сейчас будет катастрофа, если она чтото не предпримет.

— На разведку, — бросил он через плечо. — Буду кандидатов смотреть. Ты огурцы соли, мам, я скоро вернусь.

— Владимир Андреевич! — рявкнула Люба таким голосом, что куры на соседнем дворе переполошились. — Стоять!

Вовка замер, но обернулся с таким независимым видом, что сразу стало понятно: ген упрямства, который он унаследовал от того, кого Люба поклялась не вспоминать, в полном объёме. Но от этого своего мальчика она меньше не любила.

— Никуда ты не пойдёшь. Сейчас же марш в дом! — добавляя строгости в голос, отчеканила Люба.

— Ну маааам, — протянул обречённо Вовка.

— Без разговоров!

Вовка тяжело вздохнул, развернулся и поплёлся обратно, бормоча себе под нос:

— Вот всегда так. Сам решил наладить жизнь мамули, а меня не ценят.

Люба проводила его взглядом и приложила ладонь ко лбу. Господи, ну что ей делать с этим ребёнком? Четыре года, а он ей уже мужа ищет! Вот откуда в его маленькой голове, которая должна быть занята играми и всякой детской дребеденью, рождаются такие мысли?

Хотя Люба невольно улыбнулась. Вовка был её маленьким чудом. Упрямым, своенравным, слишком умным для своих лет, но — её. Единственным, кто любил её просто так, без условий. Единственным, кто не дал ей рассыпаться, когда никого вокруг не осталось, а жизнь больно приложила о реальность. И никакой мужик им не нужен. Точно не нужен. Их и так неплохо кормят.

Люба решительно подхватила корзину с огурцами и направилась в дом. План на день у неё был построен с самого утра: засолить овощи, испечь пирог на продажу, свозить на рынок банки с консервацией, да овощи с зеленью, которые уже ждут своего времени. И точно, совершенно точно не думать о мужчинах.

Особенно — о тех, кто однажды разбил ей сердце, но оставил после себя удивительный дар.

Вот только Люба ещё не знала, что у судьбы уже совершенно другие планы на это лето.

Глава 2

В которой Люба торгует пирогами, а тракторист Санёк считает себя подарком судьбы

Рынок в райцентре по субботам гудел, как растревоженный улей. Люба разложила на прилавке банки с огурцами — один в один, хрустящие, с укропными зонтиками, выставила пироги, накрытые чистым полотенцем, и приготовилась к бойкой торговле.

— Любаша, солнце моё деревенское! — раздалось над ухом так громко, что бабка Матрёна за соседним прилавком уронила пучок редиски.

Люба даже не обернулась. Этот голос она узнала бы из тысячи. К сожалению.

Санёк Прохоров, тракторист с местной станции, тридцати двух лет, с золотым зубом и непоколебимой уверенностью, что он — мечта любой женщины в радиусе пятидесяти километров.

— Здравствуй, Саша, — сухо ответила Люба, поправляя полотенце на пирогах.

— Да чего ты такая официальная? — Санёк облокотился на её прилавок всем своим немаленьким телом, и банки жалобно звякнули. — Я ж по делу. Серьёзному.

— Огурцы — сто рублей банка. Пироги — по восемьдесят.

— Да не за огурцами я! — он расплылся в улыбке, демонстрируя тот самый золотой зуб во всей красе. — Я, Любаш, вот чего думаю. Баба ты видная, хозяйственная. Я — мужик хоть куда. Трактор у меня, мотоцикл с люлькой, мамка сало солит — пальчики оближешь. Чего нам порознь куковать?

Люба медленно выдохнула. Раз. Два. Три. Метод глубокого дыхания, вычитанный в журнале, на Саньке не работал уже третий год подряд.

— Саша, я тебе в прошлом месяце что сказала?

— Что подумаешь!

— Я сказала «нет».

— Ну так это ж и значит — подумаешь, — Санёк заговорщицки подмигнул. — Бабское «нет» — оно как погода. Сегодня дождь, завтра вёдро.

За соседним прилавком бабка Матрёна перестала притворяться, что перебирает редиску, и откровенно навострила уши. Ещё бы. Такое кино — и бесплатно.

— И пацану твоему, — Санёк перешёл на тон, который сам, видимо, считал душевным и мудрым, — мужская рука нужна. А то растёт при бабе, как лопух при заборе. Кто его жизни научит? Гвоздь забить, рыбу почистить, за себя постоять? Мамка, что ли? Ты ж его залюбишь до смерти, и вырастет это — он пощёлкал пальцами, подбирая умное слово, — интеллигент.

Последнее слово Санёк произнёс с таким отвращением, будто это был диагноз.

Вот тут у Любы внутри что-то щёлкнуло. Про себя она могла слушать что угодно — привыкла. Но про Вовку

— Значит так, Александр, — она выпрямилась, и в её голосе зазвенела сталь, от которой бабка Матрёна на всякий случай отодвинула редиску подальше. — Мой сын в четыре года читает по слогам, сам одевается, знает, где у трактора карбюратор, — и это, заметь, без всякой мужской руки. А ты в свои тридцать два живёшь с мамкой, которая тебе носки стирает. Так кому тут мужская рука нужна, а?

Санёк моргнул. Потом ещё раз. Информация усваивалась медленно, как солярка в мороз.

— Так я ж это по-хорошему

— И я по-хорошему. Огурцы брать будешь? Нет? Тогда не заслоняй товар, у меня покупатели.

Покупателей, честно говоря, в этот момент не было, но Санёк обиженно засопел, отлепился от прилавка и, пробурчав что-то вроде «гордая больно, а туда же, с дитём», ретировался в сторону пивного ларька.

— Ох и правильно ты его, Любка, — восхищённо прошамкала бабка Матрёна. — Он ко мне тоже сватался. В девяносто восьмом. К дочке моей, в смысле.

— И что дочка?

— В город сбежала. От греха.

Люба фыркнула и рассмеялась — впервые за утро. А потом торговля пошла, пироги разлетелись за два часа, и она даже почти забыла и про Санька, и про «мужскую руку».

Почти.

Потому что где-то на краю сознания зудела противная мысль: а вдруг Вовка и правда Нет. Нет, нет и нет. Её сыну хватает её. Хватало же четыре года.

Знала бы Люба, что в эту самую минуту по разбитой дороге к их деревне пылит чёрный внедорожник, торговала бы, может, не так спокойно.

Глава 3

В которой Андрей Рой возвращается туда, куда возвращаться не хотел

Деревня Ольховка встретила Андрея так, как встречают все деревни: брехнёй собак, запахом скошенной травы и гусём, который перешёл дорогу перед самым капотом с видом хозяина жизни.

Андрей затормозил, пропуская наглую птицу, и поймал себя на том, что рука на руле дрожит. Не от гуся, ясное дело.

Тридцать лет. Две командировки «туда, куда не спрашивают». Орден, медали, осколок, который врачи так и оставили сидеть возле позвоночника, потому что «трогать опаснее». И приговор комиссии: не годен.

Не годен. Два слова — и вся жизнь под откос.

Марина, узнав, продержалась ровно неделю. А потом собрала чемодан и на прощание выдала фразу, которая теперь жила у него под рёбрами вместе с осколком: «Андрюш, ну ты пойми. Списанный офицер — это уже не офицер. Это просто мужик с больной спиной. А я на просто мужика не подписывалась».

Дом стоял на краю деревни — потемневший, с заколоченными окнами, но крепкий. Отец строил на совесть. Отца не стало восемь лет назад, мать — три года как. Возвращаться было не к кому, вот он и не возвращался. А теперь получалось — возвращаться больше некуда.

«Приехал доживать, — мрачно усмехнулся он сам себе, выбираясь из машины и морщась от прострела в спине. — Тридцать лет, а уже доживать».

— Андрюшенька-а-а!

Он не успел даже развернуться, как в него врезалось что-то маленькое, круглое, в цветастом платке и с силой объятий, которой позавидовал бы армейский рукопашник.

— Баб Клава

— Живой! Приехал! А я гляжу — машина чужая, думаю, кто это к Роям А это ж ты! Возмужа-а-ал! — баба Клава отстранилась, оглядела его с ног до головы цепкими, совсем не старушечьими глазами. — Худой только. И глаза как у побитой собаки. Ничего, деревня — она лечит. Кого молоком, кого работой, а кого — она хитро прищурилась, — и другим чем.

— Мне бы ключи, баб Клав. Мать говорила, у вас оставляла.

— А как же! Берегла, как зеницу! — она выудила из кармана фартука связку на верёвочке. — Я там подметала иногда, окна протирала. Дом-то живой должен быть, а он у тебя три года сиротой стоял

Андрей взял ключи. Замок поддался неохотно, со скрипом, — как и всё в его жизни последнее время.

Внутри пахло пылью и прошлым. Вот здесь мать месила тесто. Вот отцовское кресло у окна. Вот на косяке зарубки — «Андрюша, 7 лет», «Андрюша, 10 лет» Когда-то в этом доме жила счастливая семья. Потом отец умер, мать увяла, а он мотался по гарнизонам и приезжал всё реже. А после похорон матери — ни разу. Незачем было. Не к кому.

Он прошёл к окну, отодрал доску, впуская свет. И увидел её.

Яблоню.

Старую, разлапистую, усыпанную наливающимися яблоками. Ту самую, под которой пять лет назад

Челюсти сжались сами. Под этой яблоней он целовал Любку Ростову. Под этой яблоней говорил ей — единственной за всю жизнь — «дождись меня». А через два месяца, в части, получил письмо. Не от неё. И фотографии. И «доказательства». А потом Люба просто исчезла из его жизни — не отвечала, не писала, а когда он через полгода вырвался на побывку, мать сказала, что Ростова «загуляла и уехала, и слава богу, не пара она тебе была, деревенщина».

Он тогда поверил. Всем. Всему. Молодой был, гордый, дурной.

А потом была Марина — городская, правильная, из «хорошей семьи». Которая продержалась неделю.

— Спилю, — сказал Андрей яблоне в окно. — Вот честное офицерское — спилю.

Яблоня равнодушно шелестела листьями. Ей было плевать и на офицерскую честь, и на списанных офицеров вообще. Она собиралась плодоносить.

За забором мелькнул цветастый платок. Баба Клава, деловито удаляясь по улице, улыбалась чему-то своему. И если бы Андрей видел эту улыбку — заподозрил бы неладное. Потому что так улыбаются только люди, которые знают чужую тайну и уже решили, что с ней делать.

Глава 4

В которой Вовка находит кандидата и приступает к операции

— Мам, я его нашёл! — Вовка ворвался в дом как ураган, грохнув дверью и едва не опрокинув ведро с водой.

Люба, стоявшая у плиты и помешивающая варенье, вздрогнула.

— Кого нашёл?

— Папу!

Половник со звоном упал на пол.

— Что?!

Вовка сиял, как будто только что получил главный приз в лотерею.

— Я тебе говорил, что схожу на разведку! Вот и сходил. Пока ты на рынке была.

— Владимир Андреевич, — Люба грозно оперла руки в бока, — ты куда ходил?!

— К бабе Клаве. Она мне конфету дала и всё рассказала, — Вовка деловито уселся на табуретку и принялся стягивать сапоги. — Есть один кандидат. Очень подходящий.

— Так. — Люба подняла половник, положила его в раковину и повернулась к сыну, чувствуя, как внутри поднимается что-то среднее между смехом и паникой. — Какой ещё кандидат?

— Военный! — Вовка поднял палец, как лектор. — Настоящий. С медалями. Баб Клава говорит — герой. Приехал в дом на краю, где яблоня большая. Мам, ты представляешь? Военный! Он же и от волков защитит, и от Санька с рынка!

— Откуда ты про Санька — начала Люба и осеклась. — Неважно. Вовка. Слушай меня внимательно. Никаких кандидатов. Никаких военных. Ты к этому дому даже близко не подойдёшь. Понял меня?

— Понял, — покладисто кивнул Вовка.

Слишком покладисто. Любу этот тон должен был насторожить. Но у неё кипело варенье, ждали своей очереди семь килограммов помидоров на закрутку, и она, погрозив сыну пальцем, вернулась к плите.

А зря.

Потому что Вовка сказал чистую правду: он понял. Понял, что действовать надо самому и молча. Как разведчик. Баб Клава так и говорила: «Ты, Вовочка, главное, к мамке не приставай, она женщина гордая. Ты сам сходи, познакомься. Мужчины промеж собой завсегда договорятся».

И ещё баб Клава как-то странно смотрела на него, когда рассказывала. Гладила по кудряшкам и бормотала себе под нос: «Одно лицо, господи одно лицо. Царствие небесное Тамаре, а грех на ней, ох грех — деревенская девка ей, вишь, не угодила, сыночке не пара» Вовка ничего не понял, но конфета была вкусная, а информация — ценная.

Через час, когда мама с головой ушла в помидоры, Вовка вышел «поиграть во дворе», перемахнул через дырку в заборе — и был таков.

Дом на краю деревни он нашёл быстро. У калитки постоял, оценил чёрную машину с мыслями «ух ты, как у шпионов», и набрал воздуха вежливо, но громко заорал:

— Хозяин! Есть кто живой?!

Из-за дома вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, хмурый, с топором в руке — он как раз разбирал старую поленницу. Вовка окинул его оценивающим взглядом. Так. Высокий — хорошо, до верхней полки достанет. Сильный — хорошо. Топор держит правильно — дядя Толя учил, что правильно. Небритый — это ничего, мама заставит побриться.

— Тебе чего, боец? — голос у мужчины был низкий и не то чтобы приветливый.

— Здрасьте. Я Вовка. Живу вон там, — Вовка неопределённо махнул рукой на полдеревни. — А вы правда военный?

— Был, — сухо ответил Андрей.

— А медали есть?

— Есть.

— А стрелять умеете?

— Умею.

— А на рыбалку ходите?

Андрей опустил топор и присмотрелся к малолетнему допросчику внимательнее. Кудрявый, глазастый, серьёзный до невозможности. И что-то в этой мордахе царапнуло — смутно, как забытая мелодия.

— Ходил когда-то. Ты вопросы по списку задаёшь, что ли?

— Ага, — честно ответил Вовка и продолжил: — Пьёте?

— Что?!

— Ну, водку. Пьёте?

— Нет, — опешил Андрей.

— Отлично! — Вовка просиял и мысленно поставил жирную галочку. — А то знаете, какие мужики бывают. Дядя Коля с нашей улицы как выпьет, так на скамейке спит, а тётя Валя его тачкой домой возит. Огородной. А продукты у вас есть? А то вы приехали только, дом пустой, наверное.

— Завтра с утра в магазин собирался, — сам не понимая зачем, ответил Андрей. С этим ребёнком было невозможно не разговаривать. Он затягивал, как воронка.

— С утра — это правильно, — солидно одобрил Вовка. — С утра хлеб свежий привозят. Часам к девяти. Раньше не ходите — черствый вчерашний будет. Ну ладно, мне пора. Дела. Спасибо за сотрудничество!

И, развернувшись, потопал к калитке, оставив Андрея стоять с топором и с ощущением, что его только что завербовали, а он и не заметил.

— Эй, боец! — окликнул Андрей. — А звать-то тебя как полностью?

— Владимир Андреевич! — гордо крикнул Вовка через плечо и скрылся за поворотом.

Владимир Андреевич. Андрей хмыкнул и вернулся к поленнице. И только глубоко ночью, глядя в потолок родительской спальни, он вдруг подумал: а чей это вообще пацан?

А Вовка тем временем лежал в кровати и составлял план. Значит, так: дядя-военный идёт в магазин к девяти. Значит, маме нужно быть там же. Хлеб у них, кстати, и правда заканчивается. Вовка сам проверил. И на всякий случай спрятал оставшиеся полбуханки за банки с компотом.

Разведка — разведкой, но и о материально-технической базе операции забывать нельзя.

Глава 5

В которой сталкиваются два урагана, а в эпицентре — Вовка

— Мам, хлеба нет! — трагически объявил Вовка утром, распахивая хлебницу. — Совсем! Как жить?!

Люба заглянула в хлебницу и нахмурилась. Странно, вроде вчера полбуханки оставалось Но спорить с фактами было глупо, а печь некогда — с утра ждала теплица.

— Ладно, сходим в магазин. Собирайся.

— Уже! — Вовка стоял у двери одетый, причёсанный и подозрительно сияющий. Люба списала это на обещанное мороженое.

Магазин «Продукты» — он же сельский центр новостей, сплетен и светской жизни — встретил их запахом свежего хлеба и голосом продавщицы Зинаиды, вещавшей кому-то про цены на сахар.

Люба взяла буханку, пачку соли, встала к кассе

И мир остановился.

Он стоял у прилавка — выше всех, шире всех, в серой футболке, — и Зинаида взвешивала ему колбасу. Пять лет. Пять лет она собирала себя по кусочкам, а хватило одной секунды, одного разворота этих плеч — и всё посыпалось обратно.

Андрей обернулся. И увидел её.

Секунду они просто смотрели друг на друга. Зинаида застыла с колбасой на весу. Даже холодильник с мороженым, кажется, перестал гудеть.

— Ростова, — первым разжал челюсти Андрей. Голос был чужой, ледяной. — Надо же. А мне говорили, ты уехала.

— Рой. — Люба вздёрнула подбородок так, что коса дрогнула. — А мне говорили, ты сюда больше ни ногой. Врут люди.

— Врут, — согласился он, и глаза его — серые, злые — прошлись по ней, как рентген. — Люди вообще много врут. Некоторые — молча. Исчезают без объяснений, например.

— Это я-то исчезла?! — у Любы перехватило горло.

А Вовка стоял между ними, переводя взгляд с мамы на дядю-военного, и чувствовал: что-то идёт не так. Совсем не так, как в кино. Там взрослые при знакомстве улыбались. А тут мама побелела, как сметана, а дядя-военный смотрел так, как будто мама — вражеский танк.

Но с другой стороны — они же знакомы! Это же упрощает операцию!

— Мам, а вы что, знакомы? — невинно спросил он.

Люба вздрогнула, будто очнулась. Посмотрела на сына. Потом на Андрея. И что-то в её лице захлопнулось, как ставни перед грозой.

— Нет, — отрезала она. — Обознались оба. Вовка, идём. Вот деньги — сам заплати за хлеб и догоняй, я на улице подожду. — Она сунула сыну купюру и, гордо развернувшись, пошла к выходу.

Но у самой двери не выдержала. Обернулась. И тихо, чтобы не слышал Вовка, копавшийся у кассы, выдохнула Андрею в лицо:

— И вот что, Рой. Претензии свои оставь при себе. Это не я исчезла. Это ты бросил. Ни письма, ни слова — пять лет. Так что не тебе тут глазами сверкать.

И вышла, хлопнув дверью так, что звякнул колокольчик.

Андрей стоял оглушённый. Он бросил?! Это он-то?! Он, который писал, звонил, рвался Он, которому прислали те фотографии

— Ох и дела-а, — протянула Зинаида, про колбасу уже забыв напрочь. — Смотри-ка, Ростова-то как вспыхнула. Оно и понятно

— Что понятно? — резко спросил Андрей.

— Да что ж непонятного-то, — Зинаида понизила голос до сладкого шёпота, каким сообщают самое вкусное. — Вовка-то её Ты на него глянь и в зеркало глянь. Одно ж лицо! Вся деревня пять лет гадает, а тут и гадать нечего — вылитый ты в детстве, я ж помню тебя мальцом. И отчество, между прочим, — Андреевич

Дальше Андрей не слышал. В ушах зашумело.

Кудряшки. Серые глаза. «Владимир Андреевич». Четыре с лишним года. Пять лет назад

Осколок у позвоночника, о котором врачи говорили «не трогать», внезапно показался ерундой по сравнен

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.