Рокх. Том II. Нейтральный мир

Дорога была древнее окружавших её построек.

Плоские серые камни лежали так плотно, что между ними не проросла трава. По краям тянулись неглубокие желоба. Вода в них шла против уклона, поднималась на невысокие гребни и исчезала в круглых отверстиях, похожих на следы от вынутых пальцев.

Рокх остановился у одного из отверстий. Внизу мерцал зелёный узел, почти такой же, как на древних развалинах у места его появления. Он проследил нить, но та ушла под дорогу и затерялась в переплетении корней.

— Не лезь глубоко, — сказал Ромгар. — Дренаж от этого иногда начинает считать дождём всё, что движется.

— Проверял?

— В молодости. Трое суток сушил сапоги.

— И поэтому теперь ходишь пешком?

— Поэтому теперь предупреждаю дураков.

Дорога вышла на возвышенность. Лес расступился, открывая длинную долину. Над ней висел бледный солнечный диск, окружённый зелёным кольцом. Свет просачивался через облака неровными пятнами. Там, где он падал на поля, пшеница казалась серой; в тени придорожной стены сохраняла тёплый жёлтый цвет.

Далеко к югу блестела река. Через неё был переброшен мост с двумя неравными арками, а возле моста теснились низкие дома под черепицей. На холмах стояли башенки с зеркальными щитами. Некоторые поворачивались следом за солнцем. Другие были закутаны чёрной тканью.

— Как называется этот мир? — спросил Рокх.

Ромгар остановился.

— Ты воюешь здесь больше месяца и до сих пор не знаешь?

— Первые люди хотели забрать сапоги. Следующие — сжечь. Между ними не нашлось краеведа.

Гном перевёл взгляд на небо.

— Илий.

Рокх повторил имя про себя. Оно было коротким, почти не имело вкуса на языке. После зелёного леса, мёртвых городов и зеркал Светограда он ожидал чего-то более тяжёлого.

— На древнем языке — «нейтральный мир», — сказал Ромгар. — Так переводят название в наших дорожных книгах.

— Нейтральный.

— Я вижу, ты оценил.

— Ваши предки умели издеваться заранее.

Ромгар подошёл к придорожному столбу. Соскоблил ножом мох. Под ним оказались два знака: разомкнутое кольцо и короткая черта, не касавшаяся краёв.

— Когда писали это имя, оно означало порядок встречи. Здесь не должны были решать за пришедшего, кому он принадлежит. По крайней мере, так утверждает старый перевод. Самих составителей я не застал.

— Значит, прежде сюда приходили из других миров.

— Возможно. В книгах говорится о дорогах, которые начинались не в соседней земле. Большинство жрецов считает это иносказанием. Некоторые гномьи архивариусы — плохой географией. Я раньше склонялся к архивариусам.

— А сейчас?

— Сейчас рядом стоит человек, который утверждает, что видел нашу звезду снаружи. Я ещё не решил, верю ли ему во всём.

Рокх достал ладонь из рукава. Под кожей появилась короткая зелёная линия и почти сразу погасла.

Гном заметил.

— Это твой ключ?

— То, что от него осталось.

— Не показывает дорогу постоянно?

— Если бы показывал, я бы не слушал твоих архивариусов.

Они пошли дальше. Под сапогами Ромгара камни изредка отзывались низким звуком, словно внутри дороги находилась натянутая струна. Рокх попытался уловить закономерность. Гном касался пяткой сначала края, затем середины каждой третьей плиты. Проверял кладку, не задерживаясь.

— Ты всё время слушаешь землю?

— Нет. Тогда не услышал бы тебя.

— Она рассказывает правду?

— Она сохраняет давление, жар, некоторые движения силы. Если человек солгал стоя, камень запомнит его вес. Ложь придётся проверять иначе.

— Жаль. Я почти позавидовал твоим допросам.

— Поэтому почти и ошибся.

Внизу, возле поворота, закричала женщина.

На обочине стояла телега с мешками. Левое колесо провалилось в промоину; деревянный обод лопнул, груз накренился. Под осью лежал человек. Двое подростков пытались приподнять телегу за оглоблю, но земля уходила у них из-под ног.

Ромгар побежал.

Рокх остался на дороге ещё на одно мгновение. Во всём этом было слишком удобное устройство ловушки: открытое место, тяжёлый груз, человек, которого нужно коснуться обеими руками. Он открыл зрение. Четыре живые ауры. Лошадь в стороне. Никого в канаве, никаких нитей к дальним зеркальным башням.

Когда он подошёл, гном уже лежал на боку возле колеса, проверяя, куда приходится вес.

— Отойдите от оглобли, — сказал Ромгар подросткам. — Ты, в коричневом, держи лошадь. Девочка, принеси плоский камень. Не круглый. Женщина, перестань тянуть мужа за плечи.

— Он задыхается!

— Если выдернешь, оставишь под телегой половину ноги.

Рокх поднял руку. Мешки можно было сбросить в канаву одним движением. Или поднять всю телегу в воздух. Он уже собирался сделать второе, когда Ромгар резко сказал:

— Не вверх. Ось держит кость. Подними край на два пальца и удерживай.

— Я умею поднимать вещи.

— А я сейчас вытаскиваю человека. На два пальца.

Тёмные нити легли под кузов. Рокх поднял его ровно настолько, насколько требовалось. Ромгар просунул под ось найденный девочкой камень, затем осторожно освободил ткань. На штанине расползалось тёмное пятно. Человек смотрел в небо и часто сглатывал.

— Как зовут? — спросил гном.

— Марен.

— Марен, слушай меня. Сейчас будет больно. Смотри на жену, не на ногу.

Он положил широкую ладонь выше раны. Жёлтый свет прошёл под кожей. Рокх видел, как рваные потоки выравниваются, но не заполняются новой силой из ниоткуда. Гном заставлял кровь обходить повреждение, давал телу время. Собственная аура Ромгара понемногу тускнела возле плеч.

— Ты отдаёшь своё, — заметил маг.

— Не всё. Воду.

Рокх подал флягу женщины. Гном смочил ткань, убрал грязь, достал из поясной сумки иглу и полоски чистого полотна.

— Мог бы закрыть быстрее, — сказал Рокх.

— Вместе с песком. Через три дня резать заново. Держи телегу.

Женщина наконец заметила, кто стоит рядом. Её лицо изменилось. Она потянулась к груди, где под рубахой висел маленький знак света, и сжала его так сильно, что металл продавил ткань.

Женщина переводила взгляд с Рокха на зажатую под осью ногу.

— Не вздумай начать молиться мне под ухом, — сказал он. — Я могу отвлечься.

Женщина опустила ладонь. Не потому, что перестала бояться. Потому, что под телегой лежал муж.

Через несколько минут Марена уложили на снятую дверь от кузова. Ромгар закрепил ногу двумя рейками. Одна оказалась слишком длинной; он сломал её руками и затянул узел зубами. Ладони у него дрожали сильнее, чем после боя.

— До переправы довезёте. Там лекарка Рута. Скажите, я удержал сосуд, но кость не правил. Пусть не снимает шину до вечера.

— Чем платить? — спросила женщина.

— Лекарке — как договоритесь. Мне вернёте чистую ткань, если ещё встретимся.

Он поднялся с усилием, вытер нож и оглядел мешки.

— Что везёте?

— Ячмень. Для похода.

— Весь?

Женщина кивнула на запечатанный лист, прибитый к кузову. Ромгар прочёл, и его лицо стало жёстче.

— Здесь сбор с четырёх дворов. Где остальные?

— Одни сгорели. Из других люди ушли. Староста сказал, долг на тех, кто остался.

Рокх посмотрел на мешки. На двух стоял знак церковного амбара, на остальных — простые угольные цифры.

— Сколько вам оставили?

— До нового урожая хватит. Если разбавлять.

Ромгар снял лист с гвоздя, бережно расправил и убрал за пазуху.

— Этот воз пойдёт к «Медному порогу». Там Рута, и там есть весы. Пока человек не встанет на ноги, зерно никто не тронет.

— Нас накажут.

— Покажешь это.

Он отрезал узкую полоску от своего дорожного листа, написал несколько слов и приложил каменную печать. Знак вдавился в бумагу без воска.

— Но вы не староста…

— Нет. Староста далеко. Я здесь.

Гном повернулся к Рокху.

— Теперь поднимай. Целиком.

Маг восстановил опору под колесом. Ромгар стянул треснувший обод железной скобой, вынутой из сумки. На ходу он чинил вещи так же уверенно, как держал топор: без лишних движений, но и без надежды, что мир сам исправит сделанное людьми.

Они проводили телегу до ровного участка. Рокх заметил, что женщина теперь смотрит не на его лицо, а на ожог у запястья.

— Вам тоже перевязать? — спросила она тихо.

— Не стоит.

— У меня есть…

— Себе оставь, — сказал он резче, чем хотел.

Женщина отвернулась. Ромгар ничего не сказал, и от этого Рокх раздражился ещё сильнее.

Когда телега отъехала, гном сел на придорожный камень и достал кусок сухого сыра.

— Минуту, — произнёс он. — Потом пойдём.

— Ты истратил больше, чем собирался.

— Крови ушло много.

— Теперь, если я захочу напасть…

Ромгар откусил сыр.

— Придётся тебе ждать. Я ем.

К переправе они подошли после полудня.

Река здесь была широкой и мелкой. Через мутную воду просматривались длинные полосы белого камня; между ними стояли рыбацкие садки, привязанные к сваям. Ветер нёс запах дыма, кислой капусты и свежей стружки. На дальнем берегу чинили мостовой настил. Плотники работали молча, лишь изредка переговариваясь через реку. На столбе возле мостовой будки висел список запрещённых к перевозке товаров, а под ним — новая листовка с чёрной фигурой в белом круге.

Рокх остановился прочесть.

Лицо на рисунке было лысым, но этим сходство заканчивалось. Изо рта торчали длинные зубы, руки заканчивались когтями, под ногами лежал ребёнок. Художник старательно изобразил игрушку возле маленькой ладони. Магу показалось, что на игрушку ушло больше времени, чем на всю остальную фигуру.

Ромгар встал рядом.

— Успели привезти.

— Нос мне льстит.

— Это не приказ о розыске. Указ о главном враге Церкви Единого Света в Илии. Теперь укрывательство приравнено к соучастию, торговля с тобой — к снабжению тьмы, отказ сообщить о встрече — к отступничеству.

— И ты собираешься войти со мной в таверну.

— Да.

— Хозяйка обрадуется.

— Сначала увидим, что именно ей приказали.

Ромгар прочёл мелкие строки до конца. По мере чтения его большой палец всё сильнее вдавливался в край деревянного столба.

— Здесь нет оговорки о дорожном приюте.

— Она должна быть?

— По действующим соглашениям — да.

— Видимо, сегодня соглашения устарели.

Мостовой сторож наблюдал за ними из будки. Когда Рокх повернулся, тот попытался спрятать руку, уже тянувшуюся к колокольной верёвке. Ромгар подошёл первым и показал печать. Разговор был коротким. Сторож дважды кивнул, вылез наружу и принялся отвязывать колокол от столба.

— Ты запретил ему звать помощь? — спросил Рокх.

— Я объяснил, что помощь уже стоит перед ним. Колокол снимет до вечера, чтобы люди не подумали о пожаре. Врать о нашем приходе не будет.

— Ты действительно рассчитываешь на слова?

— Нет. На слова, печать и то, что он помнит прошлую весну.

Таверна стояла чуть выше моста, на каменном цоколе. Над дверью висела медная пластина с двумя глубокими вмятинами; в дождь по ней стекала вода, оставляя зелёные полосы на стене. Сама дверь была широкой и низкой. Под навесом стояли лавки для путников, которым не хватало денег на место внутри. На одной спал человек, накрыв лицо пустым мешком.

У коновязи уже находилась телега Марена. Подростки переносили зерно под крышу, пока женщина спорила с седой лекаркой в синем переднике. Через открытое окно доносился сердитый голос:

— Если гном велел не снимать до вечера, так и не трогай. Он хоть что-нибудь оставил мне делать?

— Кость не правил, — ответила женщина.

— Уже лучше. А то совсем без заработка останусь.

Ромгар толкнул дверь.

Внутри было тепло. Низкие балки потемнели от многолетнего дыма. На стенах висели весла, старые упряжные дуги и связки сушёных корней. У печи двое возчиков ели похлёбку; возле окна торговка считала мелкую медь, раскладывая монеты по блюдцам. Когда вошёл гном, хозяйка подняла голову от разделочной доски.

Это была плотная женщина с коротко остриженными волосами и серым пятном на правой щеке. Она посмотрела на Ромгара, затем на Рокха. Нож перестал двигаться.

— Нет, — сказала она.

— Здравствуй, Нера.

— Здравствуй. Нет.

— Нам нужен стол и еда.

— Тебе нужен стол. Ему — другой берег. А мне нужно, чтобы к ночи у дома оставалась крыша.

Рокх усмехнулся.

— Очень гостеприимно.

— Пока ещё разговариваю, — ответила Нера. — У нас это считается хорошим приёмом.

Ромгар положил на стойку свою печать и дорожную грамоту.

— Он пришёл со мной на переговоры. Я отвечаю за ущерб, если он будет причинён по моей вине. Запиши его как моего гостя, без ложного имени.

— А церковные люди?

— Увидят ту же запись.

— Вот этого я и боюсь.

Гном помолчал. Затем достал кошель и высыпал на доску шесть небольших серебряных монет.

— За еду, комнату для разговора и место под навесом для телеги. Остальное на случай, если придётся чинить дверь. Если тебе всё равно нельзя нас принять, уйдём. Здесь живёшь ты.

Нера долго смотрела на деньги. Рокх ожидал торга. Вместо этого она взяла только две монеты, остальные сдвинула обратно.

— Дверь ты чинишь сам. И топор под стол. Мне не нужно, чтобы с твоих молитв капало в суп.

— Договорились.

— А ты, — она повернулась к Рокху, — ничего не вызываешь, не поднимаешь и не превращаешь. Если еда не понравится, скажешь словами.

— У тебя часто бывают такие посетители?

— После него готова к любым.

Она кивнула на гнома и повела их в небольшую комнату за кухней. Там стоял длинный стол, четыре стула разной высоты и печь с треснувшим изразцом. Окно выходило во внутренний двор. У стены была дверь в кладовую, откуда пахло луком и сухим сеном.

Рокх сразу осмотрел углы. Никаких зеркал. В потолке — обычная балка; под полом — погреб, несколько бочек и кошка. Два выхода. От кухни их отделяла толстая стена, но голоса в общем зале слышались достаточно хорошо, чтобы разговор приходилось вести негромко.

Ромгар выбрал низкий стул, поставил топор под стол и снял мокрый плащ. Под ним оказалась кольчуга без серебра и золота, с несколькими аккуратно заменёнными рядами колец. На груди висела небольшая пластина с углублением в форме раскрытой ладони.

— Не тот знак, который носят ваши жрецы, — заметил Рокх.

— Родовой обет.

— Кхаз-Рун?

— Да. Имя дома и школы, в которой я вырос. У нас детей сначала учат подпирать балку, потом читать молитвы над теми, кого из-под неё достали. Это экономит время на похоронах.

Нера принесла кувшин горячей воды, два полотенца и миску. Гном вымыл руки особенно тщательно, выскребая кровь Марена из-под ногтей. Рокх заметил, что два пальца на правой руке до конца не сгибаются.

— Ты обещал рассказать о мире.

— Расскажу. Но сперва мне нужно понять, что ты называешь Церковью. Сейчас ты считаешь, что каждый человек со знаком света пришёл тебя убить.

— Наблюдение подтверждается достаточно часто.

— Рута носит знак света. Сейчас она вправляет ногу человеку, которому помог твой некромантский дар.

— Она знает?

— Узнает. Марен расскажет всем, кто согласится слушать.

В дверь вошла Нера с большой кастрюлей. Поставила её на стол, разлила густую похлёбку с ячменём и мясом, оставила хлеб. Пока она ходила, Ромгар молчал. Возобновил разговор только после того, как дверь закрылась.

— Церковь в Илии старая. Старше нынешнего Престола. У неё есть сельские приходы, больничные дома, хранилища, школы. Не все живут приказами из Светограда. Когда болезнь света пошла по южным полям, именно приюты первыми открыли амбары.

— А потом закрыли их под печать.

— Некоторые. Об этом и говорю: мне нужны имена, а не одно удобное слово на всех.

Рокх отломил хлеб. Корка хрустнула неожиданно громко.

— Перечисляй.

Ромгар намочил палец в воде и провёл по столу три короткие линии.

— Святой Престол утверждает учение и назначает высших служителей. Великий Собор собирает старших от областей, решает, что объявить общей угрозой. На деле они спорят о доходах и пределах власти не реже, чем о вере. Варн управляет областью Светограда. Сейр заведует местной учёной службой. Гелл — командор Воинского Братства. Это вооружённая рука, которую инквизиция использует при исполнении приговоров.

— Значит, приказал один, решил другой, сжёг третий, а виноват туман.

— Очень часто. Инквизиция должна разбирать случаи опасного колдовства. Должна устанавливать, было ли преступление и кто пострадал. В чрезвычайном порядке она получила право сперва обезвреживать, потом разбирать.

— Как удобно, что потерпевший не возражает после обезвреживания.

— Поэтому чрезвычайный порядок нельзя оставлять навсегда. А здесь его продлевали столько раз, что выросли люди, не знающие другого.

Гном съел несколько ложек.

— Почему ты служишь им? — спросил Рокх.

— Моему дому разрешают держать перевалы и больничные дворы. Мы признаём часть церковных правил, Престол признаёт наши обеты. Когда угроза выходит за возможности местных отрядов, зовут нас. Я принял поручение расследовать твои действия и остановить тебя, если угроза подтвердится.

— Войско услышало только последнее.

— Я тоже сначала услышал последнее. Потом посмотрел на брод.

— Земля сказала, что я хороший?

Ромгар положил ложку.

— Земля показала, куда пришлись удары. Хороший человек ты или нет, предстоит выяснить из другого.

В кухне кто-то уронил крышку. Нера выругалась. Из общего зала донёсся смех, короткий и нервный. Рокх вдруг понял, как давно не сидел в доме, где люди занимались своими делами и не ждали от него очередного решения.

Он не был уверен, что ему это нравится.

— И что будет после разговора? — спросил он.

— Пока не знаю.

— Необычная честность для человека Престола.

— Не делай из неё заслугу. Просто не знаю.

Ромгар придвинул к магу миску.

— Ешь. Потом расскажешь, с чего у тебя всё началось.

Рокх не собирался рассказывать о детстве.

Он начал с Владыки. Так было удобнее: могущественный хозяин, запретные книги, поручения, Источник под горами. Здесь всё можно было объяснить расчётом. Ромгар слушал, не перебивая, и только один раз попросил уточнить, видел ли Рокх своего хозяина в человеческом теле.

— Тогда нет.

— Значит, демоном ты его считал.

— Я знал достаточно, чтобы не спорить с его желаниями.

— Это я понял. Почему вообще пришёл к нему?

Рокх отпил воды.

— За знаниями.

— У тебя уже была школа. По рукам видно. Ты пользовался чарами раньше, чем научился брать чужое.

Маг посмотрел на свои пальцы. Они лежали возле миски совершенно неподвижно.

— Ты многое выводишь из того, как человек держит ложку.

— Ты проверил еду на яд, не произнеся заклинания. Понюхал пар, коснулся края, потом только посмотрел силой. Так учат тех, кто ещё может умереть от обычной ошибки. Кто тебя учил?

За окном прошёл подросток с ведром. Вода плеснула на камни, и в запахе мокрой земли вдруг проступило давно забытое: поливочные канавки в саду, зелёная кожа недозрелых яблок, пыль на горячем подоконнике.

Рокх закрыл глаза не для того, чтобы вспомнить. Чтобы перестать видеть.

— Женщина по имени Мараэль.

— Она жива?

— Нет.

Ромгар подвинул кувшин ближе, убрал со стола пустую миску и ждал.

Молчание было неудобным. В нём не находилось ни вызова, на который можно ответить, ни жалости, которой можно оскорбить.

— Раньше меня звали Кинар, — сказал Рокх.

Он сам удивился тому, как просто прозвучало имя. Ромгар только кивнул.

— Кинар, — повторил гном, запоминая.

— Не называй меня так.

— Хорошо.

Это тоже оказалось неожиданным. Рокх привык, что найденной слабостью обязательно пользуются. Гном оставил имя лежать между ними и не потянулся к нему.

— Мне было двенадцать, когда заболели слуги. Сначала все думали, что виновата вода. У нас был нижний колодец, возле старой конюшни. Отец приказал закрыть его и носить воду из верхнего. Потом заболел сам.

Рокх говорил ровно, перечисляя, как будто составлял описание места после чужой смерти. Рассказ позволял держать прошлое на расстоянии. Но расстояние постепенно уменьшалось.

— Мать велела не входить в комнату. Я входил. Она уже не различала, кто принёс воду. Называла меня именем человека, который давно уехал из дома. Я тогда думал: если она не видит меня, значит, я могу делать всё правильно и никто не заметит.

Ромгар слушал, положив ладони на колени.

— Сестра боялась лекаря. Он пах дымом, потому что жёг какие-то травы перед дверью. Я говорил ей, что дым отпугивает болезнь.

Рокх остановился. Воспоминание пришло не картинкой, а тяжестью маленькой руки. Кожа была горячей. Потом, через несколько дней, он трогал ту же руку и не мог понять, почему она стала холоднее стены.

— Помогло? — спросил Ромгар негромко.

— Она перестала бояться дыма.

Гном опустил глаза.

За стеной Нера считала кому-то сдачу. Медные монеты звякали о дерево, одна за другой. Рокх смотрел на мокрый след от кувшина и продолжал, потому что остановиться теперь значило бы остаться в той комнате.

— К концу месяца дом опустел. Я не помню, сколько раз ходил за лопатой. Помню, как она становилась тяжелее к вечеру. Земля была сухая сверху и липкая внизу. Один из работников успел показать, как подрезать край, чтобы стенки не осыпались. Потом показывать было некому.

— У вас были соседи?

— Были. Мор не делает людей любопытными.

— А храм?

— Был храм. Были обещания. Я тогда перестал их различать.

Ромгар медленно провёл большим пальцем по краю стола.

— Двенадцатилетний ребёнок не должен заканчивать такое один.

Рокх усмехнулся без улыбки.

— Объясни это прошлому.

— Прошлому не объясню. Тебе скажу.

Маг хотел ответить резко, но не нашёл подходящих слов.

Рокх рассказал о женщине у ворот. О зелёном плаще и седой пряди возле виска. О том, как Мараэль не стала говорить, что всё будет хорошо. Сказала, что он не может остаться, и подождала, пока он возьмёт вещи. Он набил мешок бесполезным: медным подсвечником, отцовским ножом для бумаги, сломанной застёжкой. Она не заставила ничего выбросить. Через день пути он сам оставил подсвечник у дороги.

— Она знала твою семью?

— Возможно. Мне она этого не объяснила. Я слишком долго принимал спасение за ответ на все вопросы.

— А потом?

— Потом было что спросить важнее.

Лесной дом вспоминался яснее имения. Связки растений под потолком, деревянные ящики, подписи на склянках. Мараэль заставляла его узнавать корни с закрытыми глазами. Ошибался — чистил ступки до ночи. Попытался однажды ускорить работу первым выученным заклинанием и расколол единственную большую миску.

— Она наказала?

— Велела сделать новую. Без магии. Я возился почти неделю.

Ромгар впервые улыбнулся, слушая историю о наставнице.

— Толковая женщина.

— Ты бы перестал так говорить, увидев некоторые её уроки.

— Возможно. Пока слышал об одном.

Рокх рассказал, как в шестнадцать лет впервые увидел настоящий поток силы. До этого считал, что магия живёт в произносимых словах. Мараэль поставила перед ним чашку, подняла её над столом и попросила объяснить, что именно держит воду внутри. Он перечислил всё, чему успел научиться. Она перевернула чашку. Вода осталась висеть.

— «Теперь перестань смотреть на посуду», — сказала она.

Ромгар хмыкнул.

— У нас сначала дают камень. И очень долго запрещают бросать его в учителя.

— У твоего дома, должно быть, огромный опыт.

— Нынешние дети считают себя изобретательнее предыдущих. Пока ни одному не удалось доказать.

Рокх поймал себя на том, что хочет рассказать ещё один случай. О том, как Мараэль заставила его продавать на рынке мазь, запах которой отпугивал покупателей сильнее, чем отпугивал насекомых. Он передумал. Такое воспоминание слишком легко делало мёртвую женщину живой.

Вместо этого рассказал о путешествиях, чужих школах, городах Карна. О том, как к двадцати пяти годам начал считать себя взрослым и однажды спросил наставницу, почему она не стареет.

— Она солгала?

— Нет. Сказала: обряд. Жертвоприношение.

Ромгар перестал улыбаться.

— Кого приносили?

— Я не знал всего.

— Это не ответ.

Рокх поднял глаза.

— Это единственный ответ, который у меня есть. Я узнал, чем она занимается, и остался учиться. Меня не держали.

Гном некоторое время молчал.

— Продолжай.

— Ты уже решил, что её следовало сжечь?

— Я решил, что хочу знать, кого она убила. Это не одно и то же.

Защитить Мараэль от белого плаща было легче, чем ответить на этот вопрос. Рокх почувствовал, как в нём поднимается злость.

— Она лечила тех, кто не мог заплатить храму, — сказал Рокх. — Вытаскивала людей из лихорадки. Принимала детей, от которых отказывались собственные семьи. Могла быть жестокой. Но она не насылала мор на деревни.