Стань моим героем

Глава 5. Дикарка.

Зайдя утром в школу, сразу ощущаю десятки колючих взглядов. Несколько девчонок у дверей тут же начинают шептаться. Кто-то скользнул по моему лицу взглядом полным жалости. Не снижая громкость музыки в наушниках, я шагаю дальше. Я знаю, что сегодня выгляжу ужасно уставшей и поникшей, потому что почти не спала. И уверена: все принимают мое состояние за ночные страдания по Марку.

На самом деле я почти не сомкнула глаз из-за мыслей о Роме.

Не буду врать: какая-то темная частичка меня верещала от гениального плана и идеи возмездия вместе с Катей. Было что-то в этом дьявольски притягательное. И Рома отлично подходил для этой роли. Даже слишком.

Рома был ходячим напоминанием для Марка о его собственной ничтожности.

Весной Марк задержался у школьного поля и вдруг просился поиграть в футбол к Роме и другим парням. Я стояла в сторонке, доедая шоколадный батончик, и ясно видела одно: он жаждал признания. Отчетливо помню, как расцвела гордость на лице Марка, когда Рома после его удачного паса крикнул на бегу: «Неплохо». Ему оставалось только завилять хвостом от внимания Акимова и позже возненавидеть себя за это.

Все, чего он так отчаянно хотел — легкость, право на неидеальность, искренняя дружба, смелость сказать «нет» даже Ярику — все это было у Ромы. Он просто был собой. Жил без фальши и давления, не пытался что-то доказывать другим. И эта естественность, ледяное спокойствие и уверенность — были для Марка заветной свободой.

Марк ненавидел его именно за это. Тут попадание в яблочко для совершения сладкой мести.

Втягивать Акимова в авантюру Кати мне не хотелось. Использовать его ради мести казалось мне подлым. Поэтому я закопала в себе эту глупую затею вместе со вчерашней злостью. Переживу. Главное — продержаться этот последний год и не наломать дров.

Подхожу к кабинету математики, сматывая провода наушников. Как только толкаю дверь — разговоры одноклассников смолкают, и на меня обрушиваются их оценивающие взгляды. Заметив на последней парте у окна Ангелину, а рядом — Марка, мои пальцы леденеют. Я резко торможу у первой же свободной парты и опускаюсь на стул. Спокойно достаю тетрадь и ручку, чувствуя, как все следят за каждым моим движением. Какая дикость.

Появление Оксаны Алексеевны переключает всеобщее внимание, и я наконец могу выдохнуть. Слушаю ее вдохновенную речь о важности выпускного года, которая звучит как заезженная пластинка. После чего начинается урок. Я впиваюсь взглядом в учебник и сосредоточиваюсь на повторении материала. Учеба — отличный вариант избавиться от сомнительных мыслей и спастись от самой себя. Направлю всю свою энергию в чертовы уравнения и больше не наделаю глупостей.

На уроке истории чувствую накатывающую сонливость. Все мое рвение к учебе моментально растворяется под монотонный голос нашего пожилого учителя. Едва не падаю лицом на парту, как вибрирует мой телефон.

Катя:

Ты подумала насчет Ромы?

Я думала насчет Ромы всю ночь, но признаться в этом Кате — подлить масла в ее и без того пылающий энтузиазм.

Я:

Да, это плохая идея.

Катя:

Значит, мало думала! Подумай еще!

Беззвучно усмехаюсь ее словам и блокирую экран.

Следующий урок — литература, который приносит долгожданное облегчение и возможность сделать передышку. Я позволяю себе расслабиться. Во-первых, литература и русский язык — мои любимые предметы, и я знаю, что экзамены по ним — моя сильная сторона. Во-вторых, наша молодая учительница — Евгения Дмитриевна.

Если часть педагогов относилась ко мне нейтрально, а другая — безуспешно пыталась скрыть отвращение, то Евгения Дмитриевна предпочитала делать выводы самостоятельно. И ее мнение было беспристрастным. Она просто видела во мне ученицу.

Прежде всего я ценила ее за непоколебимую справедливость. Евгению Дмитриевну совершенно не волновало: сидит ли перед ней звезда школы или племянник завуча. Она здраво оценивала способности каждого и всегда давала возможность любому желающему исправить оценку в конце четверти.

Я не была образцовой ученицей и могла не сделать несколько домашних заданий, но на ее уроки являлась неизменно подготовленной. В ее кабинете мой голос что-то значил.

— Сегодня наш первый урок, поэтому давайте проведем его в расслабленном темпе и пообсуждаем прочитанные книги, — произносит Евгения Дмитриевна с мягкой, ободряющей улыбкой. Она заправляет выбившуюся из пучка темную прядку, небрежно опирается бедром о стол и, скрестив руки на груди, обводит взглядом класс. — Кто хотел бы начать?

Оля робко тянет руку, и учительница жестом разрешает ей говорить.

— Меня больше всего впечатлила повесть «Олеся» Куприна, — произносит тихо Морозова. — Это история про барина Ивана Тимофеевича и молодой девушки Олеси, которую считали ведьмой.

— Прекрасный выбор, —в глазах Евгении Дмитриевной загорается интерес. — Мне самой очень нравится эта повесть. Чем она тебя зацепила?

— Своей… историей про трагичную любовь.

— Бесспорно, — кивает учительница. — Трагичная любовная линия — основа этой повести. На что еще обратили внимание?

— Мне нравится главная мысль, что у каждого — своя роль, — уверенно вклинивается Ангелина. — Олеся выбрала жизнь вне общества. А общество должно защищать свои границы.

— Интересное мнение, Ангелина, — хмыкает задумчиво Евгения Дмитриевна. — Продолжим. Что бы вы еще отметили?

— Я бы сказала, что основа повести — столкновение двух миров, — не выдерживаю я.

Класс затихает.

— Как банально, — язвит Ангелина.

— Ангелина, — предостерегающе, но спокойно произносит Евгения Дмитриевна, а затем переводит взгляд на меня. — Продолжай мысль.

— Естественность против жестокости, — говорю я, разворачиваясь к Ангелине вполоборота. Наши глаза сталкиваются, и я выдерживаю ее прищуренный взгляд. — Девушка против толпы. Общество не защищало свои границы, а просто набросилось на Олесю.

Я снова поворачиваюсь к доске, игнорируя ее, но чувствую, как у меня пересохло в горле.

— Как ты считаешь, Кристина, толпа идет против Олеси из-за суеверий? — спрашивает меня учительница.

Простой вопрос виснет в воздухе, становясь тяжелым грузом. Я напрягаюсь всем телом, делаю глубокий вдох.

— Я бы сказала из-за страха. Они боятся того, чего не хотят понять. Им проще обвинить ее в колдовстве и уничтожить, чем принять. Общество не готово к тем, кто, как она не живет по их шаблону.

В классе кто-то ехидно фыркает. Следом проносится прерывистый шепот. Евгения Дмитриевна поднимает бровь, глядя на остальных, а потом снова смотрит на меня.

— Интересно, — тихо говорит она. — А Иван Тимофеевич? Почему не спас?

Опустив глаза на парту, я какое-то время молчу. В голове проносится вчерашний разговор с Марком и его растерянное выражение лица.

— Он испугался, — наконец вырывается у меня. — Испугался, что его самого затравит эта же толпа. Что его удобная жизнь рухнет. Он был слаб и нерешителен.

В классе становится так тихо, что я отчетливо слышу собственное гулкое сердцебиение.

— Слабой была именно Олеся, — лениво и громко произносит Ярик. — Лесная дикарка против целой деревни. Тут развязка очевидна, — я слышу ухмылку в его голосе, отчего меня бросает в жгучую ярость. — Иван был здравомыслящим, а не трусливым. В жизни так и есть — либо ты со всеми, либо ты враг.

Евгения Дмитриевна хранит молчание и непроницаемо смотрит на Тихонова.

— Ну, объективно, она сама нарвалась, — он разводит руки в стороны и откидывается на спинку стула. — Нечего было лезть. Толпа всегда сильнее человека. Особенно, если речь о лесной дикарке.

Его слова звучат как плевок. Чувствую, как желудок скручивается в узел, а на лбу выступает холодный пот. Мне сейчас при всех объявляют войну, правильно понимаю? Это уже выходит за рамки обсуждения книги.

Сжимаю руки так, что костяшки белеют. Меня разрывает на части: хочется разрыдаться здесь и сейчас и в то же время перевернуть его парту. Держать лицо перед Катей и Марком — это одно, а делать это в одиночку приравнивается к какой-то пытке. Учитывая, что один из них принял окончательное решение и пошел против меня. Я оголена, как провод под напряжением, и все это видят. Катя ошибалась. Этот год будет адским.

— Да! — Ангелина звонко восклицает, поддерживая Ярика. — Она же просто невоспитанная дикарка, которая не знает правил! Конечно, общество должно защищать себя от таких. Иван правильно сделал, что уехал. Связываться — только себе дороже.

Эти двое, словно срываются с цепи и открыто атакуют, жаждут моей крови. Они с новым, свирепым азартом набрасываются на меня, и та крошечная частичка чего-то, что еще связывала меня с Марком, испаряется без следа. Это уже не просто шепот за спиной. Это демонстративная угроза.

Евгения Дмитриевна смотрит на них, и на ее лице впервые мелькает что-то похожее на брезгливость.

— Поразительно, — произносит она. — Агрессия как единственный ответ?

— Евгения Дмитриевна, неспроста существуют система и определенные порядки, — вновь самоуверенно говорит Тихонов. — Чтобы быть в обществе нужна гибкость. И тогда никакой агрессии не будет.

— И кому нужно такое общество? — не выдержав, я вскакиваю с места и обращаюсь к нему.

Он, судя по вспыхнувшему неприятному блеску в глазах, только этого и ждал. Чертов провокатор.

— Кристина! — голос Евгении Дмитриевны звучит резко, в нем слышится и понимание, и явное неодобрение.

Меня трясет от злости, и я не способна утихомирить этот сшибающих с ног шторм эмоций.

— Они кичатся своим благочестием, считают себя лучше других, ходят в церковь, — выпаливаю я, глядя прямо на Ярика, — и при этом пытают и издеваются над себе подобными! Это ты называешь «порядками общества»?

Все внимание одноклассников приковано к нему. Он молчит, лишь рассматривает меня таким взглядом, будто ищет новое, еще более уязвимое место, куда можно нанести следующий удар. Да побольней.

— Кристина, сядь. Сейчас же, — говорит Евгения Дмитриевна холодно и уже без тени снисхождения.

Я покорно опускаюсь на стул, но продолжаю ждать ответа от Ярика. Смотрю на него с вызовом.

Тихонов медленно, со скрипом наклоняется вперед. Кладет локти на парту, сцепляет пальцы и, не сводя с меня глаз, обращается к Марку:

— Марк, дружище, а что думаешь ты?

Тот вздрагивает, будто его хлестнули по лицу. Он бледнеет. Взгляд Марка прикован к собственным рукам. Ангелина не сдерживает едкой ухмылки.

Дружище? Ни один друг не перекинул бы так ответственность.

— Я… — он сглатывает. — Она… Олеся была другой. Их миры оказались слишком разными. Он просто понял, что не может дать того мира, где ей будет безопасно. Иногда отпустить — это и есть проявление чувств.

Какое жалкое зрелище.

Пустые, ничего не стоящие слова. «Отпустить — проявление чувств»? Своим предательством он прикрывается «проявлением чувств»? Его трусость, его самооправдание лишает меня дара речи. Он даже не осмеливается посмотреть в мою сторону.

Противный, визгливый треск звонка разрывает тишину. И он звучит, как приговор к казни.

Я не слышу, что говорит Евгения Дмитриевна в завершение. Вижу, как Ярик, хлопнув Марка по плечу, выходит, бросив на меня торжествующий взгляд. А Марк, не поднимая глаз, судорожно сгребает вещи в рюкзак, пока Ангелина что-то довольно верещит ему в лицо. Замечаю, как Оля исподтишка смотрит на меня с сочувствием.

Они устроили суд.

И вынесли свой вердикт: Олеся сама виновата.

Общество выигрывает.

Поднявшись с места, я с неестественным спокойствием складываю вещи в рюкзак. Чувствую на себе беспокойный взгляд Евгении Дмитриевны. Она даже протягивает руку, будто пытаясь остановить, но я делаю вид, что не замечаю. Мои ватные ноги сами несут меня прочь. Не хочу оправдываться, не хочу ничего слышать и обсуждать — я просто не выдержу.

В коридоре вижу впереди идущих Ярика во главе своей компании. Он что-то говорит Марку, корча жалкие гримасы и активно жестикулируя. Ангелина виснет на руке Марка с другой стороны. Оля плетется позади, отчаянно стараясь протиснуться к своей подружке. Влад с сияющими глазами ловит каждое слово Тихонова и радостно поддакивает. Леша сосредоточенно глядит под ноги, словно его ничего больше не интересует.

Их неприятный хохот глухо разносится, отдаваясь в висках. Ощущение, будто я тону в этом звуке.

Марк, словно почувствовав мое присутствие, оборачивается через плечо. И в эту секунду я его совершенно не узнаю. Его лицо искажает змеиная, самодовольная улыбка. Затем он нарочито громко, на весь коридор, бросает, глядя прямо на меня:

— Точно! Вы были правы, что она тянула меня вниз и только портила.

— Друзья и нужны для того, чтобы вовремя открыть глаза и не позволить совершить очевидную ошибку, — подхватывает также громко Ярик, поняв, что я стою позади и все слышу.

Вот как.

Тянула его вниз. Испортила.

Эти слова не ранят. Они выжигают во мне все дотла. Все теплые воспоминания — его признания, прогулки, когда он слушал про мою семью, его тайные мечты о музыке, наш первый, неловкий поцелуй у подъезда — все это рассыпается в прах в одно мгновение. Ни обиды, ни жалости. Только звенящая пустота, а за ней — нарастающая злость.

Мой взгляд скользит дальше и натыкается на две высокие фигуры, проходящие мимо их компании. Рома и Тимур.

Поравнявшись с ними, Ярик и его свита на секунду притихают. Авдеев ерошит свои темные, короткостриженые волосы, что-то оживленно рассказывая другу. Рома идет, слегка ссутулившись, руки в карманах серой джинсовки, накинутой поверх рубашки. Его взгляд привычно отстраненный. Я не двигаюсь с места, застыв, словно у края обрыва. И чего-то жду. Знака? Спасения? Решимости на безумный шаг? Я не знаю.

Наши взгляды встречаются.

Если раньше мы, сталкиваясь глазами, тут же отводили их, то сейчас оба замираем. Эти несколько секунд становятся такими долгими.

И тут он делает это. Краешек его губ приподнимается.

Моя ответная улыбка выходит кривой и вымученной, хотя внутри меня бушует пламя, готовое спалить всю эту школу дотла.

Замечаю легкое, почти невидимое замешательство в лице Ромы, когда я твердым, решительным шагом направляюсь к нему. Теперь на меня смотрит и Тимур, запоздало осознав происходящее.

— Герой, в чем дело? — Акимов прищуривается, в его голосе слышна настороженность. Он видит меня насквозь.

Герою нужно оружие.

— Привет, — оказываюсь прямо перед Ромой, но поворачиваюсь к Тимуру. Мой голос звучит до нелепости звонко. — Извини, что врываюсь. У меня срочное дело к Роме.

Тимур бросает быстрый, вопросительный взгляд на друга, его брови ползут вверх. Он собирается что-то сказать, но я действую быстрее.

Хватаюсь за джинсовку Ромы, встаю на цыпочки и резко, со всей силой отчаяния, притягиваю его к себе и впиваюсь в губы.

Он не успевает среагировать и застывает. В моем поцелуе кричащая неестественность, мольба и вызов. Мне становится не по себе от осознания своей же глупости. Я действую на каком-то инстинкте. Чувствую холодный аромат мяты на его коже. Сосредотачиваюсь на запахе, чтобы успокоиться и приглушить угрызения совести. Я поступаю эгоистично и плохо по отношению к Роме.

В коридоре повисает абсолютная, оглушительная тишина. Ни единого звука.

И тут я ощущаю тепло рук — его пальцы слабо обхватывают мои запястья. Он останавливает этот неловкий и странный поцелуй на публике. Мягко отстраняется от меня.

Я поднимаю на него взгляд. Сердце в волнении грохочет, а ноги словно приросли к полу.

В его прозрачных глазах орудует снежная буря. Он смотрит с такой смесью эмоций, что я едва сдерживаю вопль.

Тимур таращится на нас с открытым ртом, а потом радостно, разряжая напряжение, свистит. Кто-то в толпе даже подхватывает.

Мы стоим, продолжая смотреть друг на друга. И наш немой диалог громче этой бурной реакции публики.

— Не знаю, что на тебя нашло, — Рома наклоняется так, что его губы почти касаются моего уха. Его голос низкий и тихий. — Но в следующий раз хотя бы предупреди.

Он отдаляется, и его лицо снова оказывается передо мной. И теперь я вижу в его ледяном взгляде на секунду вспыхнувшее пламя.

— Мы договорились, герой? — говорит он мягко, но настойчиво.

Я вздрагиваю, не в силах вымолвить ни слова. На деревянных ногах разворачиваюсь и иду прочь под провожающие взгляды толпы.

— Эй, а что ты, собственно, сделал-то? — доносится сзади взбудораженный голос Тимура.

— Ничего, — без какой-либо интонации отвечает Рома.

— Ничего?! Да ты издеваешься!

Вот же черт.

Глава 6. Условие.

Происходит информационный взрыв.

Едва я вырываюсь из школы и топаю на пустую площадку, телефон в кармане начинает сходить с ума и разрывается от бесконечного потока уведомлений и сообщений. Я усаживаюсь на скамейку, слепо смахивая пальцем всплывающие окна с целью добраться до диалога с Катей. Однако она опережает меня входящим вызовом. На экране светится наша фотография с ее дня рождения, где мы обе корчим забавные рожицы, распластавшись на газоне дома семейства Яшиных.

— А я только хотела написать, чтобы ты с ним хотя бы поговорила или просто подружилась! — голос подруги звенит от переполненного восторга, пока в моих висках отдает неприятная пульсация. — Но ты решила пойти ва-банк!

— Я сделала глупость, да? — выдавливаю я и морщусь.

— Шутишь? Это было гениально, Крис!

Легче мне не становится, хоть радостный и воодушевленный тон Кати пытается смягчить ситуацию. Сейчас на меня накатывает вся тяжесть содеянного. Слабость распространяется по всему телу. Зачем я только втянула его в это?

В этот момент с силой распахивается школьная дверь, и на площадку выходит Марк. Он твердым шагом идет в мою сторону. Я мгновенно собираю внутри весь остаток решимости.

— Ты с ума сошла?! — он останавливается в двух шагах, и его лицо искажено паникой.

Обещаю созвониться с Катей позже и сбрасываю вызов. Краем глаза замечаю новое сообщение от неизвестного номера.

Где ты?

Мне хватает доли секунды, чтобы узнать отправителя по фото профиля: на фоне размытых огней ночного города, стоит темноволосый парень; его лицо слегка отвернуто, а руки спрятаны в карманы серой джинсовки. Сердце пропускает удар. Теперь мне будет сниться, как я хватаю его за эту самую джинсовку, притягиваю к себе, а после трусливо сбегаю.

— Крис! — Марк почти кричит, привлекая мое внимание.

Поднимаю на него голову и блокирую экран телефона. В глазах Марка уже привычная мне растерянность и неподдельный испуг.

— Сошла ли я с ума? — говорю я тихо, четко выговаривая каждое слово. — Определенно. В тот самый день, когда согласилась встречаться с тобой.

— Ты знаешь, о чем я! Зачем ты это сделала? — его голос срывается.

Я знала, конечно, что произведу крышесносный эффект, но и представить себе не могла что настолько. Марк смотрит на меня так, будто я на его глазах совершила акт непростительного преступления, а не просто поцеловала кого-то.

— А что не так-то? — пожимаю я плечами, стараюсь сохранять безразличие. — Какая тебе разница что и зачем я сделала?

Честно говоря, я не ждала, что он кинется в погоню, точно ревнивый муж из плохого сериала. Он молча топает ногой, резким движением проводит пальцами по волосам и отворачивает голову — явно взбешенный и не находящий слов. Счет 1:0 в мою пользу. Но эта победа почему-то не приносит мне удовлетворения. Сейчас я чувствую только раздражение и не хочу продолжать этот разговор.

— Ты… и Акимов? — говорит он куда-то в сторону, а затем качает головой, будто осознает всю глупость сказанных слов. — Кристин, серьезно?

Фраза задевает меня, но я не успеваю ответить.

К нам подходит еще один человек. И, судя по выражению его лица, вопрос Марка тоже не вызывает у него восторга.

— А что не так с Акимовым? — Рома останавливается рядом с Марком, ровняясь с ним плечом к плечу. В его голосе сквозит холодом.

Марк дергается и резко поворачивается к нему, будто получив удар током. Он судорожно сглатывает и рефлекторно, почти незаметно, отступает на полшага назад.

Молчание тянется и с каждой секундой становится невыносимее. Темная бровь Ромы медленно выгибается. Он терпеливо требует ответа.

— Просто… — теряется Марк, рассеянно жмет плечами и поджимает губы. — Неожиданно.

Я завороженно наблюдаю за этой сценой: хищный волк заставляет только одним своим взглядом дрожать кролика от страха. Вот это зрелище.

— Не знал, что вы… близки, — добавляет он.

Рома по-прежнему молчит. Он лишь склоняет голову набок, оценивающе оглядывая Марка сверху вниз.

— А вы уже нет, — произносит Акимов таким тоном, что по моей спине проходится волна мурашек. — Не оставишь нас, Макар?

Я прикрываю ладонью рот, чувствуя, как внутри все сжимается от неожиданного приступа смеха.

— Меня зовут Марк.

— Так ты уходишь или мне нужно проводить тебя?

Что-то невнятно бурча, Марк ретируется под пристальным взглядом Ромы до самого здания школы.

Я едва успеваю перевести дух и собрать мысли в кучу, как Акимов делает шаг ко мне. И теперь уже я ощущаю себя тем самым трясущимся кроликом, попавшим на глаза опасному зверю. Он неспешно присаживается на корточки прямо передо мной. Внутри меня разливается странное тепло, смешанное с адреналином. Все его осязаемое, давящее раздражение, что висело в воздухе секунду назад, бесследно испарилось. Прищурившись от слепящего солнца, он смотрит на меня, и уголки его губ дергаются вверх.

— Ну что, твой спектакль — это какой-то единоразовый выпад или мне следует быть готовым ко второму акту? — его голос звучит уже безо льда, но с легкой, едва уловимой усмешкой.

Оцепенев от его проницательности, я молчу. И, кажется, моя реакция развлекает Рому — его улыбка становится только шире и выглядит по мальчишески озорной. В этот миг он совершенно не похож на того угрюмого Акимова, которого все видят в коридорах школы.