Тёмный мёд

ТИШИНА

Он стоял под дубом, всё та же чёрная толстовка, белая маска с застывшей улыбкой. Я смотрела на него и молчала. Сердце колотилось где-то в горле, но я не двигалась. Хотя, наверное, должна была.

— Долго будешь наблюдать? — спросила я. — Или у вас, сталкеров, это называется «создание атмосферы»?

— У вас? — он хмыкнул. — Ты говоришь так, будто я состою в каком-то кружке.

— А ты не состоишь?

— Нет. Я индивидуалист.

— Это заметно. Индивидуалист в маске, который прячется по кустам. Очень... впечатляюще.

Он шагнул ко мне. Медленно.

— Ты сегодня разговорчивая. В прошлый раз дрожала при виде меня. Прогресс.

— Что-нибудь про адаптацию слышал? Мистер «я ношу маску, потому что загадочный»

— Слышал. — Он сделал ещё шаг. — И мне нравится. Но не думай, что я не заметил, как ты пытаешься скрыть страх за словами. Это мило. Но бесполезно. Я слышу твоё сбитое дыхание.

— От холода. — Пячусь я, но он наступает.

— Лжёшь. — Он был уже совсем близко. — Я вижу твои соски напряглись, Кэролайн. Ты так рада меня видеть?

Я скрестила руки на груди, надеясь, что он не заметит, как я покраснела.

— Ты слишком много о себе думаешь.

— А ты слишком много врёшь. Тебе не идёт, ведьмочка. Твоё тело говорит само за себя. Вот сейчас ты сжала бёдра. Думаешь, я не заметил?

Я замерла.

— Сбрось оковы, Кэролайн. Или всю жизнь хочешь делать то, что говорит тебе мамочка? — С издевкой произнес он.

— Что...? — Внутри что-то оборвалось.

— Мамочка говорила тебе, что ты... бракованная? Что лучше бы ты не рождалась... Что ты её главное разочарование. Она ведь говорила это? Шептала тебе на ухо, пока ты засыпала. «Почему ты не можешь быть нормальной, Кэролайн? Почему ты не можешь быть такой, как все, КЭРОЛАЙН?» Но ты стояла и молча глотала этот яд. А теперь смотришь на меня своими бракованными глазами и хочешь, чтобы я тебя пожалел?

Он произнёс это так легко, так внезапно, будто читал по бумажке. Слова, которые моя мать вбивала мне в голову годами. Слова, от которых я просыпалась в холодном поту. Слова, которые я никогда, никому не рассказывала.

— Не.. смей..

Он наклонился ближе, и его голос стал почти интимным.

— Не дождёшься, ведьмочка. Мне не нужна нормальная. Мне нужна ты. Сломанная. Бракованная. Моя.

Я смотрела на него, не в силах говорить.

— Она говорила, что ты второй сорт? Ложь. Ты Бесподобна... Блядь... Настолько, что я не могу отвести взгляд. Он наклонился ближе, его шёпот стал тягучим. — Она ошибалась... Это она ошибка, ОШИБКА! — Он залился истерическим смехом от которого у меня пошли мурашки.

Я не знала, что ответить. Мои глаза защипало. Он только что повторил слова матери и разбил их. Слова, которые разрушали меня годами. И теперь я стояла перед ним, человеком в маске и чувствовала, как внутри что-то ломается. Что-то, что держало меня в клетке.

— Зачем ты это говоришь? — прошептала я.

— Потому что это правда. А я, в отличие от твоей матери, говорю только правду. — Его пальцы скользнули вниз, по шее, по ключице. — Но есть одна вещь, которую я хочу исправить.

— Какую?

— Ты непослушная, Кэролайн. Это мило. Но заслуживает наказания.

Он резко развернул меня, я не успела опомниться, как оказалась прижатой к стволу дуба, лицом к коре. И в этот момент я почувствовала его. Не руками. Не словами. Всем телом. Он прижался ко мне сзади, и я ощутила его возбуждение, твёрдое, горячее, упирающееся в мою задницу. Огромное. Настолько, что у меня перехватило дыхание. Не просто большой, пугающе, как оружие, которое он прятал под одеждой и которое теперь заявляло о себе без слов.

Мои щёки вспыхнули. Внутри всё сжалось, не от страха, а от какого-то первобытного, тёмного предвкушения. И он хотел меня. Эта мысль пульсировала где-то внизу живота, отдаваясь горячей волной по всему телу.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Наказываю плохую ведьмочку.

Шлепок. Сильный. Такой, что я вскрикнула. Не от боли, от неожиданности. Кожа под тканью штанов загорелась. Я знала: там останется след. Красный. Чёткий. Его собственность.

— Это за «индивидуалиста в маске», — сказал он.

— Ты... — я хотела огрызнуться, но не успела.

Второй шлепок. По тому же месту. Ещё сильнее. Я застонала, впиваясь ногтями в кору дуба. Было больно. И было... горячо. Слишком горячо. Я чувствовала, как пульсирует кожа, как жар разливается по телу, спускаясь ниже.

— Ты хочешь ещё? — спросил он. Его ладонь легла на горящее место. — Хочешь, чтобы я продолжил? Или ты поняла, кто здесь главный? Я жду. Говори...

— Ты... главный, ТЫ ГЛАВНЫЙ — выдохнула я. — Ты... контролируешь.

— Умница. — Его ладонь погладила ушибленное место, и от этого контраста боли и нежности у меня подкосились колени. — Ты быстро учишься, ведьмочка. Мне нравится.

— Я тебя ненавижу.

— Опять врёшь, Кэролайн... — Его рука скользнула вниз, на моё бедро. — Ты хочешь меня.

— Я не...

— Тихо. — Его пальцы сжались на бедре. — Не лги мне. Я чувствую, как ты дрожишь. Я чувствую твой пульс. Вот здесь. — Он провёл пальцами по внутренней стороне бедра. — И здесь. — Я ощутила, как его пальцы проходят под тканью штанов, и уже через секунду под бельём, горячие, настойчивые. — Ты мокрая. Очень мокрая. Такая развратная. Моя.

Я молчала, кусая губы. Он не нуждался в ответе. Его пальцы двигались медленно, изучающе.

— Ответь, — прошептал он. — Это из-за меня?

— Да, — выдохнула я, и в этом слове было больше правды, чем во всём, что я говорила раньше.

— Хорошая девочка. — Его голос стал глубже. — Мне нравится, когда ты честна. Это возбуждает.

— Ты... ты такой...

— Какой?

— Уверенный. Наглый. Будто весь мир у твоих ног.

— Только когда ты рядом. — Его пальцы продолжили движение, и я застонала, не в силах сдержаться. — Тише. Не кричи. Ты же не хочешь, чтобы кто-то пришёл и увидел тебя такой? Прижатой к дереву. С моей рукой в штанах. Ласкающего тебя. С текущими бёдрами. Ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал, какая ты на самом деле?

— Какая? — выдохнула я.

— Живая. — Он коснулся маской моего уха. — Не та серая мышь, которую видит твоя мать. А настоящая. Которая стонет, когда её трогают. Которая хочет. Которая горит.

— Я... Я сейчас... — слова путались. Его пальцы двигались быстрее, и я была уже на грани.

Он остановился.

Убрал руку. Медленно. Почти лениво. Я осталась стоять, прижавшись к дубу, с дрожащими коленями и пульсирующей пустотой внутри. Воздух вокруг стал холоднее, и я почувствовала, как горят щёки. Он всё ещё стоял сзади, и я всё ещё чувствовала его огромного, твёрдого и готового. Но он не двигался. Просто ждал. Издевался.

— Что... — выдохнула я. — Почему ты...

— Потому что ты не заслужила, — сказал он. Его голос был спокойным, но в нём появилась новая интонация. Не просто холодная. Ревнивая. — Ты плохая, ведьмочка... Водишься с другими парнями.

— Какими ещё парнями? — я всё ещё пыталась отдышаться. Мысли путались.

— Ну, например, этот... как его... — он сделал паузу, будто вспоминал, хотя я чувствовала: он издевается. — Торн. Николас Торн. Высокий, симпатичный, с ледяными глазами. Вы с ним так мило беседовали после пары. Он даже прижал тебя к парте. Я видел.

Внутри что-то оборвалось.

— Ты... ты следил за мной? В аудитории?

— Я всегда слежу. — Он провёл пальцем по моей щеке. — И мне не понравилось то, что я увидел. Ты позволяешь ему быть слишком близко. Он тебя трогал?

— Я не...

— Ответь. — Его рука легла на моё горло. Не сжала. Просто легла. Как напоминание. — Он тебя трогал?

— Нет, — выдохнула я. — Он просто... прижал меня к парте. И всё.

— «И всё», — передразнил он. — Ты дрожала. Я видел. Ты смотрела на него так же, как сейчас смотришь на меня. Тебе нравится, когда тебя прижимают к твёрдым поверхностям, ведьмочка?

— Я...

— Не лги. — Его пальцы чуть сжались. — Я знаю, что тебе нравится. Я знаю, чего ты хочешь. Но ты должна понять одну вещь: ты моя. Не его. Моя. И когда ты позволяешь другим мужчинам быть рядом с тобой, ты меня злишь. А когда я злюсь, ты не получаешь то, чего хочешь. Всё просто.

— Ты сумасшедший, — прошептала я. — Ты даже не знаешь меня. Ты не можешь решать, с кем мне общаться.

— Могу. — Он наклонился ближе, и я снова почувствовала его твёрдого, огромного, прижатого ко мне. — Потому что ты сама дала мне это право. Ты пришла сюда. Ты надела моё кольцо. Ты позволила мне трогать тебя. Ты почти кончила от моих пальцев. Ты чувствуешь, что происходит? Чувствуешь, мой стояк? Это всё ты. Ты моя, ведьмочка. Просто признай это.

— Нет...

— Лжёшь. — Его голос стал ниже, грубее. — Ты моя с первой секунды. С первого взгляда. Ты просто ещё не поняла. А пока запомни: я не делюсь. Ни с Торном. Ни с кем либо ещё. Ещё раз увижу, что он к тебе прикасается и он пожалеет.

— Ты не знаешь Торна. Он опасен.

Фантом рассмеялся. Тихо. Искренне.

— Опасен? Торн? — он покачал головой. — Ты даже не представляешь, кто на самом деле опасен, ведьмочка.

Его рука соскользнула с моего горла.

— А теперь иди. Возвращайся в общежитие. Прими холодный душ. Думай обо мне. И помни: я слежу. Всегда. И если ты будешь хорошей девочкой, в следующий раз я позволю тебе кончить. Обещаю.

— Я тебя ненавижу, — сказала я, но голос дрогнул.

— Нет. — Он коснулся маской моего уха. — Ты хочешь меня. И это взаимно. Спокойной ночи, ведьмочка.

Он отступил в темноту. Белая улыбка исчезла последней, как у Чеширского кота.

Я осталась одна, с дрожащими ногами, горящей кожей и желанием, которое он оставил неудовлетворённым. И словами, которые звенели в голове.

«Ты моя».

«Я не делюсь».

«Ты даже не представляешь, кто на самом деле опасен».

Кто ты, Фантом? И почему, когда ты говоришь о Торне, твой голос звучит так... знакомо?

Ожоги

Не понимаю, как я добралась до общежития. Ноги несли меня сами, через парк и пустые аллеи кампуса, словно пытались сохранить во мне равновесие после той эмоциональной атаки, что произошла накануне. Каждый шаг отдавался в висках. Каждый вдох был слишком громким. Я шла и не чувствовала земли под ногами. Лишь пустоту, которая разрасталась где-то в груди, заполняя всё.

«Твоя мамочка, наверное, говорила тебе, что ты бракованная? Что ты... разочарование».

Его слова не переставали бить меня. Они были кулаками, которые колотили в дверь внутри моей головы. В дверь, которая вот-вот должна была открыться. В дверь, за которой лежало то, что я прятала так долго. То, что мой мозг запер в самой тёмной памяти и выбросил ключ.

Я проскользнула в комнату, стараясь не разбудить Лору. Дверь закрылась за мной тихим щелчком и я сползла по ней на пол, чувствуя, как темнота комнаты смешивается с темнотой внутри меня. Густой, удушливой и до боли невыносимой. Осознание подкралось не сразу, оно поднималось откуда-то из груди. И тогда дверь внутри меня с хрустом открылась.

Мне восемь лет.

Я сидела на полу гостиной над разбитыми кусочками маминой вазы и не понимала, как так вышло. Осколки рассыпались по паркету, словно пазл, который уже никогда не собрать. Мама стояла надо мной. Высокая, прямая, в идеальном костюме цвета слоновой кости. Её чёрные волосы подчёркивали острые скулы, а серые глаза смотрели на меня и в них не было ничего. Только мрачная пустота.

Я привыкла, что мама иногда бывала строгой. Но сейчас... сейчас я видела в её глазах то, чего никогда не замечала раньше. Она смотрела на меня как на вещь. Как на сломанную игрушку, которую можно выбросить.

— Что. Ты. Сделала.

— Мамочка, я не хотела... я случайно...

Она поднимает осколок. Самый крупный. Тот, на котором осталась часть гравировки, буква «Б». Беатрис. Она смотрит на него. Потом на меня.

— Как ты мне надоела. — Осколок летит в сторону.

Эти слова первые бьют меня в самое сердце. Я не понимаю. Мама никогда так не говорила. Её бесило, когда я медленно убирала игрушки. Она качала головой, когда я пачкала платье. Но «надоела» это другое. Это про меня? Про то, что я проблема?

— Почему ты не можешь быть нормальной?

Я не знаю, что ответить. Я не знаю, что значит «нормальной». Я думала, что я нормальная. Я думала, что все дети иногда разбивают вазы. Папа говорил, что так бывает. Что вещи можно починить. Но его сейчас нет. Он на работе. И мама... мама смотрит на меня как на врага.

— Почему ты не можешь быть такой, как все дети? Послушной и тихой, Кэролайн. Я столько для тебя делаю. Я стольким жертвую. А ты... ты мой крест.

Я не понимаю этих слов. Что значит «крест»? Что значит «жертвую»? Мама никогда так не говорила. Она просто... была мамой. Иногда строгой, но мамой. А теперь передо мной стоит чужая женщина с её лицом и говорит мне, что я ей надоела.

Я хочу плакать. Я уже плачу. Но мама не утешает меня. Она хватает мою руку. Сильно. Её пальцы впиваются в кожу. Я пугаюсь. Мама никогда не делала так. Никогда.

— Мамочка, пожалуйста...

Она тащит меня через коридор. Я спотыкаюсь. Падаю. Она не останавливается. Она тащит меня по паркету, и мои колени скребут по дереву. Я чувствую, как кожа сдирается. Как кровь течёт по ногам. Но это не самое страшное. Самое страшное, что мама не оборачивается. Не говорит «прости». Она вообще ничего не говорит.

Дверь в подвал медленно открывается. Я никогда там не была. Папа говорил, что там мыши. Что там холодно и детям туда нельзя. Я всегда слушалась.

— Нет, мамочка, нет, пожалуйста, я больше не буду, я исправлюсь, я никогда...

Она толкает меня. Я лечу по ступенькам вниз. Считая их спиной, головой, всем телом. Больно. Очень больно. Я приземляюсь холодный на бетон. Пахнет плесенью и чем-то гнилым. Я оборачиваюсь и вижу, как дверь закрывается. И последний проблеск света исчезает.

— Мама! МАМА!

Щелчок замка. Темнота.

Я кричу. Зову маму, папу, кого угодно. Мой голос срывается. Мои руки разбиты в кровь. Я не понимаю, за что. Я не понимаю, почему. Я просто разбила вазу. Просто вазу. Разве за это... разве за это можно запирать меня в тёмном подвале?

Время исчезает. Темнота съедает его. Я не знаю, сколько я здесь. Час? Два или пять? Я перестаю кричать, голоса больше нет. Я перестаю плакать, слёз тоже нет. Я просто сижу на холодном полу, обхватив колени руками и дрожу. Холод проникает под кожу и мысли.

«Мама не любит меня». «Я заслужила это». «Я плохая дочь. Я всегда всё порчу. Если бы меня не было, мама была бы счастлива».

Мне восемь лет. Я сижу в подвале никому не нужная. Папа на работе. Мама наверху. А я здесь, в подвале. И я это заслужила.

Но тьма растворяется. Дверь медленно открывается. Мама стоит на пороге. Она смотрит на меня и я вижу, что её лицо спокойно. Удовлетворённо. Как будто она хотела сделать это давно, запереть меня в подвале.

— Ну вот, — говорит она. — Теперь ты хорошая девочка. Молодец, Кэролайн.

Она протягивает руку. Я смотрю на неё. На пальцы с идеальным маникюром. На ту самую руку, которая толкнула меня в темноту несколько часов назад. И я беру её. Потому что хочу, чтобы мама меня любила. Потому что я всё ещё верю, что если я буду достаточно хорошей, она меня полюбит.

Я беру её за руку. Она выводит меня из подвала. Я щурюсь от света. Мои колени и ладони в крови.

— Спасибо, мамочка, — говорю я.

И она улыбается.

Я открываю глаза. Мне восемнадцать. Я сижу на полу в общежитии. Но та девочка всё ещё тут. И ждет, что кто-то откроет дверь и скажет: «Ты хорошая. Ты достойна любви».

«Такие вещи нельзя делать с детьми. Такие вещи нельзя делать с детьми. ТАКИЕ ВЕЩИ НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ С ДЕТЬМИ».

Эта мысль билась в голове всё сильнее и сильнее. Я забыла, запечатав это воспоминание. Мой разум похоронил это так глубоко, что я жила, не зная. Но теперь оно вырвалось. И требовало ответа.

Почему она это сделала? Почему я взяла её за руку? Почему я сказала «спасибо»? Почему я до сих пор хочу, чтобы она меня любила?

Я засмеялась. Смех был тихим, горьким, почти беззвучным. Он душил меня изнутри. Я смеялась и не могла остановиться. По щекам текли горькие слёзы. Это было самое страшное, что я когда-либо чувствовала.

Лора спала. Она не слышала. Я не хотела, чтобы она слышала. Не хотела вмешивать её в это. Не хотела, чтобы она видела меня такой разбитой, жалкой и сломанной.

Я встала на ватные ноги. Подошла к тумбочке. Достала зажигалку и побежала в ванную.

Закрыла дверь. Защёлкнула замок. Я стянула штаны. Посмотрела на свои бёдра. Покрутила колёсико зажигалки. Раз. Два. Три. Вспышка. Огонь танцевал на кончике.

«Ты — моя гордость. Ты — моя кровь», — шептал папа.

«Лучше бы тебя не было», — отвечала мама.

Я прижала зажигалку к коже. Острая боль пронзила бедро. Из груди вырвался сдавленный крик, закусив губу до крови. Запахло палёной плотью. Я смотрела, как кожа краснеет и вздувается. Я расслабилась, ведь, на секунду, всего на одну грёбаную секунду, голоса замолчали.

— Вот так, — прошептала я. — Вот так, Кэролайн. Ты это заслужила.

Я прижала зажигалку снова, и снова, и снова. Три ожога. Четыре. Пять. Десять. Я не считала. Я просто делала. Каждый раз, когда голос матери становился громче, я прижигала кожу и он затихал.

Я смотрела на свои бёдра израненные, обожжённые и улыбалась.

— Ну вот, — прошептала я. — Теперь ты хорошая девочка. Молодец, Кэролайн.

И громко расхохоталась, даже истерично. Слёзы текли по щекам. Я смеялась и плакала не останавливаясь. Я не хотела останавливаться.

Где-то там, снаружи, Лора спала. Где-то там, этот мудак сталкер ждал меня. Где-то там мать, наверное, смотрела на мою фотографию и думала, что я её главная ошибка.

Но здесь, в ванной, были только я, моя боль и огонь.

«Ты моя гордость. Ты моя кровь».

— Прости, папа, — прошептала я. — Я не справляюсь. Я больше не могу.

Я прижалась лбом к холодному кафелю. Закрыла глаза.

«Кто я? Кто я такая? Не знаю. Я сломана, разбита. Я никто».

Порог

Квартира встретила меня прежней пустотой. В воздухе стоял горьковатый привкус табака, смешанный с приторным ароматом орхидеи и едким запахом моего одиночества. Мне до дрожи хотелось, чтобы тишину этой комнаты разбил её голос. Всё, что угодно, лишь бы не это звенящее безмолвие.

Я налил виски и первый глоток обжёг горло, за ним тут же последовал второй, но алкоголь так и не смог перебить её запах, оставшийся на пальцах. Сандал, запах старых книг и что-то неуловимое, что принадлежало ей одной и не имело названия. Этот запах въелся в кожу, как въедается в древесину горький дым, как проникает в кровь медленный яд и вытравить его было невозможно, потому что он стал частью всего, что осталось от неё.

«Она была моей с тех самых пор, как только я её увидел, её глаза затянули меня в омут и утопили в безразличии, с которым она на меня смотрела, вероятно, это и зацепило меня».

Рука сама потянулась к телефону, я открыл чат с ведьмочкой и каждая строчка в нём была мизансценой моего приватного театра. Где я выступал в трёх ролях: режиссёром, придумавшим этот сюжет, актёром, вложившим в него всего себя и единственным зрителем, которому не с кем было разделить финал.

«Сладких снов, ведьмочка. У тебя очень красивые глазки».

Она не ответила. Я не удивился, ведь было поздно, она наверняка спала или лежала обдумывая то, что случилось в парке. То, что я с ней сделал.

«Она была великолепна сегодня, моя горячая Кэролайн. Я до сих пор чувствую, как она дрожала под моими руками, как с её губ срывались стоны, один слаще другого, а особенно меня сводит с ума то, что она ни разу не сказала «нет». Глупышка, просто отдалась мне вся, без остатка».

Я отправил сообщение и отложил телефон, уже зная, что утром она прочтёт каждое слово. И теперь, как бы она ни старалась, как бы ни убеждала себя в обратном, вычеркнуть меня из памяти ей не удастся. С этими мыслями я лёг спать.

Но утро встретило меня тишиной в телефоне. Сообщения не были прочитаны. Я перевернулся на спину и уставился в потолок, чувствуя, как где-то глубоко внутри, где у нормальных людей должны быть эмоции, что-то слабо пульсирует.

«Она не прочитала и не написала, хотя отвечала всегда. Пусть односложно, пусть с раздражением и той особенной ведьминской колкостью, без которой она, кажется, уже и сама не могла обходиться, но сегодня не было ничего, только гулкая тишина и это начинало бесить по-настоящему».

Я написал ещё несколько сообщений, но ответа так и не последовало.

«Игнорируешь меня, ведьмочка. Понравилось, когда наказывают?»

Экран телефона оставался пустым. Ни уведомлений, ни прочитанных галочек, лишь сообщения, застрявшие в цифровой тишине, словно слова, брошенные в пустую комнату, где никто так и не появился, чтобы их услышать.

«Ладно. Значит, увидимся в Лоутергейте. Ты же хорошая девочка, Блэквуд. Не пропускаешь ни одной пары».

Я накинул первое что попалось под руку, толстовку, джинсы, кроссовки и отправился в университет.

Я ждал её, сидел на последнем ряду в аудитории, надвинув капюшон толстовки почти до глаз и смотрел на пустое место в третьем ряду, где она часто сидела. Студенты заходили, рассаживались, доставали конспекты. Профессор начал лекцию. А её всё не было.

Пара закончилась. Я вышел в коридор и достал телефон. Кристиан ответил после второго гудка.

— О, Торн, какая честь. Ты всё-таки вспомнил о моём существовании. Ну хорошо, я слушаю твои признания в любви, но если ты сейчас скажешь что-то вроде «привет», а не «я не могу без тебя жить», я сочту это личным оскорблением.

— Кофетерий. Через десять минут.

— Звучит как свидание. Мне надеть что-то особенное? У меня есть парадные трусы с сердечками.

— Вейл.

— Понял. Уже бегу любимый.

Кристиан появился в кофетерии ровно через десять минут, как всегда безупречный и улыбкой, которая могла бы осветить небольшой город. Он оглядел меня с ног до головы и присвистнул.

— Ого Ник, ты выглядишь почти как человек. Что, твой гардероб с тряпками отнятыми у бомжей сгорел? Или ты решил притвориться простым смертным и слиться с толпой? Боюсь, не выйдет, у тебя всё ещё лицо серийного убийцы.