Тёмный мёд

— Всё просто, — сказал я. — Ты будешь заглатывать этот нож, Кэролайн. Медленно. Глубоко. Я хочу видеть, как ты облизываешь лезвие. Хочу видеть, как сталь исчезает в твоём рту. Хочу видеть, как ты справляешься со страхом и делаешь это ради меня.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Но ты всё ещё здесь. И ты всё ещё не сказала «нет». Почему?

Она молчала.

— Потому что тебе это нравится, — ответил я за неё. — Потому что ты хочешь знать, как далеко я могу зайти. Потому что ты хочешь знать, как далеко ты сама можешь зайти. И потому что ты ждёшь награду.

— Какую награду?

— Если будешь хорошей девочкой, — я наклонился к её уху, понизив голос до шёпота, — наградой будет мой член, у тебя во рту.

Она вздрогнула. Я отстранился и увидел в её глазах шок. Она не ожидала такой прямоты. Она не знала, как реагировать. Но где-то внутри, я видел это по расширенным зрачкам, по приоткрытым губам, по тому, как она сжала бёдра, она хотела. Хотела, чтобы её наказали, чтобы её взяли. Хотела подчиниться.

И вдруг она истерично рассмеялась. Её смех заполнил бетонную коробку моей квартиры, отразился от стен, заметался эхом. Она запрокинула голову, и её волосы рассыпались по плечам. Она смеялась так, будто весь мир был шуткой, и она только что её поняла.

— Ты псих, — сказала она сквозь смех. — Ты реально псих. Нож? Серьёзно? Ты хочешь, чтобы я облизала нож? И ты думаешь, я испугаюсь?

— Ты уже испугалась. Но тебе нравится.

— Мне страшно, — призналась она и смех оборвался. — Мне страшно, но я не хочу, чтобы ты останавливался. Я не понимаю, что со мной. Я не понимаю, почему я...

— Потому что ты моя. И ты знаешь это.

Она замолчала. Посмотрела на меня. На нож. На мои губы под маской.

— На колени, — сказал я.

— Что?

— Ты слышала. На колени, Кэролайн.

Она колебалась. Я видел, как внутри неё борются гордость и желание. Потом она медленно, грациозно, опустилась на колени. Шёлк платья растёкся по бетонному полу, как вода. Она подняла на меня свои горящие глаза.

— Что дальше? — спросила она, в её голосе был сарказм, но под ним дрожала покорность.

Я протянул ей нож рукоятью вперёд.

— Оближи его. Медленно. От основания до кончика. Я хочу видеть, как ты это делаешь. Хочу видеть твой язык на стали. Хочу, чтобы ты представила, что это не совсем нож.

Она взяла его. Её пальцы дрожали, но она держала рукоять крепко. Поднесла к губам. На секунду замерла, глядя на своё отражение в лезвии, бледное лицо, растрёпанные волосы, дикие глаза. Потом высунула язык и медленно провела им по лезвию, от основания до кончика.

Сталь блестела от её слюны. Я смотрел и чувствовал, как внутри разгорается огонь.

— Вот так, — сказал я. — Хорошая, медленнее. Я хочу видеть каждый сантиметр.

Она продолжила. Её язык скользил по стали, влажный, розовый и нежный. Она закрыла глаза и облизала нож так, будто это было самое естественное занятие в мире. Будто она делала это сотни раз. Будто она родилась для этого.

— Открой глаза, — приказал я. — Смотри на меня.

Она открыла. Её янтарные глаза встретились с моими голубыми через прорези маски.

— Ты так же будешь облизывать мой член? — спросил я.

Она остановилась. Усмехнулась уголком губ, как делала всегда, когда пыталась скрыть смущение.

— Ты не узнаешь, пока не снимешь маску.

— Узнаю. Сегодня. — Я протянул руку. — А теперь отдай нож. Ты заслужила награду.

Она отдала. Я отложил нож в сторону и взял её за руку. Поднял с колен. Отнес в спальню. Сел на край кровати. Она стояла передо мной в черном шёлке, с растрёпанными волосами, с горящими глазами и припухшими от стали губами.

— Сядь на пол, ведьмочка.

— Стой, я даже не знаю твоего имени. Твоего лица. Как я могу делать... это... с тобой?

— Если ты будешь послушной, ты узнаешь, кто я. — Я взял её за волосы не сильно, но властно, пальцы скользнули в её чёрные пряди, сжались на затылке. — А теперь, ведьмочка, садись и приступай.

Она опустилась на колени передо мной.

— Открой рот, — сказал я, как будто знал, что она подчинится, как будто её тело уже приняло решение, которое её разум ещё не осознал. Она открыла рот медленно, неуверенно и я провёл головкой по её губам, размазывая влагу по припухшей коже, оставляя блестящий след на нижней губе. Она вздрогнула, и её розовый язык скользнул по губам, слизывая мой вкус, пробуя его, и этот жест был таким невинным и таким порочным одновременно, что у меня перехватило дыхание.

— Тебе нравится, — прошептал я, наклоняясь ближе, и мои губы почти касались её уха. — Ты можешь отрицать сколько угодно, Кэролайн, но твоё тело тебя выдаёт. Твои расширенные зрачки, как у кошки в темноте, твоё сбитое дыхание и ты сжимаешь бёдра, хотя думаешь, что я не вижу. Ты грязная, ведьмочка. Грязная, порочная, голодная и именно поэтому ты моя.

— Я не... — начала она, но я не дал ей договорить. Я легонько хлопнул членом по её губам раз, другой, третий, и каждое прикосновение оставляло на её коже влажный след, как будто я ставил печать, которую она никогда не сможет смыть.

— Не лги мне, — сказал я, и мой голос был низким, обволакивающим, как дым. — Не лги мне, когда стоишь на коленях с приоткрытым ртом и ждёшь, что я сделаю дальше. Ты хочешь этого. Ты хочешь, чтобы я взял тебя за волосы и трахнул в рот. Ты хочешь почувствовать меня глубоко и ты хочешь, чтобы я кончил тебе на язык и заставил проглотить каждую каплю. Конечно, блядь, хочешь.

Её молчание говорило громче слов. Глаза, полные стыда и желания, смотрели на меня снизу вверх и в них было всё от страха до возбуждения. Она не отвечала, но и не отстранялась. Она ждала. И это ожидание было слаще любых признаний.

— Скажи это, — прошептал я, проводя головкой по её губам снова медленно, мучительно медленно. — Скажи, что хочешь. Скажи, что ты грязная. Скажи, что ты моя. Я хочу услышать это от тебя, Кэролайн. Не от твоего тела, оно уже всё сказало за тебя.

— Я... — её голос сорвался и она облизала губы — те самые губы, которые я только что покрыл собой. — Я не знаю, что со мной. Я не знаю, почему я...

— Потому что ты хочешь, — закончил я за неё. — Потому что ты чувствуешь то же, что и я. Потому что ты моя, с первой секунды, с первого взгляда. И сейчас ты просто признаешь это. Давай, Кэролайн. Скажи. И я дам тебе то, чего ты хочешь.

— Я хочу, — выдохнула она, и эти два слова были самыми честными из всего, что она когда-либо говорила. — Я хочу, чтобы ты... сделал это. Я хочу попробовать. Я хочу... тебя.

— Умница, — прошептал я, и моя рука скользнула в её волосы, сжимая их на затылке. — Моя хорошая, послушная, грязная ведьмочка. А теперь открой рот шире. Я покажу тебе, что бывает с теми, кто признаёт свои желания.

Я дал ей секунду. Всего одну. Чтобы привыкнуть к наполнению, к давлению, к тому, как моя головка касается её нёба. Она дышала носом часто, неровно и её пальцы вцепились в мои бёдра, не отталкивая, а просто держась, как за единственную опору в этом сером бетонном мире.

— Расслабь горло, — прошептал я, и моя рука на её затылке чуть сжалась. — Если напряжёшься будет неприятно. А я хочу, чтобы тебе нравилось, Кэролайн.

Она попыталась. Я почувствовал, как мышцы её горла дрогнули, пытаясь принять меня глубже, и это ощущение тугое, горячее, было почти невыносимым. Я начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, давая ей привыкнуть к ритму. Вход. Выход. Её губы скользили по стволу, натягиваясь на головке при каждом выходе, и каждый раз, когда я входил снова, она принимала меня чуть глубже, чуть увереннее.

— Вот так, — выдохнул я, и мой голос был хриплым, как будто я сам задыхался. — Хорошая девочка. Ты создана для этого. Посмотри на себя, ты на коленях, с моим членом во рту и глаза у тебя горят ярче, чем когда ты споришь со мной. Знаешь, что я вижу? Я вижу девушку, которая наконец перестала притворяться. Которая наконец позволила себе хотеть.

Она что-то промычала в ответ, вибрация прошла по стволу, и я застонал, уже не сдерживаясь. Мои пальцы сжались в её волосах крепче и я ускорил темп. Теперь это был не урок. Это было обладание. Я трахал её в рот так глубоко и ритмично, что с каждым толчком проникал всё дальше, пока её нос не уткнулся в мой живот. Я чувствовал, как её горло сжимается вокруг меня в спазме, но она не отстранялась. Она принимала. Терпела. Училась дышать в паузах между толчками.

— Ты моя, — шептал я, и слова падали, как капли расплавленного воска на обнажённую кожу. — Ты моя, Кэролайн. Каждый дюйм твоего тела. Каждый вздох. Каждая слеза, которая сейчас течёт по твоим щекам. Ты плачешь и это прекрасно. Ты плачешь не от боли, от удовольствия, которое тебе стыдно признать. Но я знаю. Ты мокрая, ведьмочка. Мокрая, и твои бёдра дрожат, хотя я ещё даже не прикоснулся к тебе там.

Она всхлипнула и этот звук был самой эротичной вещью, которую я когда-либо слышал. Мои движения стали резче, глубже, я уже не контролировал ритм, он сам вёл меня, древний, как мир, слепой и всепоглощающий. Я чувствовал, как приближаюсь. Как огонь внизу живота разгорается в пожар. Как мышцы напрягаются, готовясь к разрядке.

— Сейчас, — прорычал я, и мои пальцы в её волосах сжались до боли. — Я сейчас кончу, Кэролайн. И ты примешь каждую каплю. Ты проглотишь всё, что я тебе дам. Потому что ты моя. Потому что ты хочешь этого. Потому что ты грязная, послушная, идеальная ведьмочка, и сегодня ты наконец это признала..

— Сейчас. Глотай. Всё.

Я кончил. Глубоко. До самого горла. Волна прошла через всё тело. Ослепительная, выжигающая. Я чувствовал как она глотает, как её горло сокращается, выпивая меня до дна. Это было не просто физическое удовольствие. Это было завершение. Обладание. Абсолютная, бесповоротная власть и одновременно абсолютная, бесповоротная капитуляция перед ней. Потому что я принадлежал ей так же, как она мне. И в этот момент мы оба это знали.

И в этот момент я снял маску.

Она увидела моё лицо и мир вокруг неё, кажется, рухнул в одну секунду, как карточный домик. Её глаза, всё ещё мокрые от слёз, которые она пролила, пока я трахал её в рот, расширились так, что я видел в них своё отражение.

Николас Торн, фантом, парень с мотоцикла. Человек, который писал ей анонимные сообщения, оставлял кольцо с чёрной вдовой, прижимал к дубу в парке и шептал на ухо слова её матери. Всё это был я.

Она инстинктивно отшатнулась, как отшатываются от огня, который только что обжёг, но мои пальцы уже держали её за подбородок, не давая сбежать, не давая спрятаться от правды, которая теперь стояла перед ней во всей своей обнажённой, беспощадной красоте.

— Нет, — выдохнула она, и это «нет» было не отрицанием, а попыткой осознать, попыткой вместить в себя то, что не вмещалось. — Нет, этого не может быть. Ты... ты и он... вы... боже, вы один человек? Всё это время? Каждый раз, когда я отвечала на его сообщения, это был ты? Каждый раз, когда он приходил в парк, это был ты? Каждый раз, когда ты смотрел на меня в аудитории, ты уже знал, что я... что он... что мы...

— Что мы, — повторил я, и мой голос был низким, спокойным, как вода в глубоком колодце. — Да, Кэролайн. Всё это время. Я знал о тебе всё и хотел знать ещё больше. Я следил за тобой, потому что одержим. Я писал тебе, потому что хотел слышать твой голос даже в сообщениях. Я приходил в парк, потому что хотел быть рядом в маске или без неё. Я был Фантомом, потому что ты не подпустила бы к себе Торна. А я хотел, чтобы ты подпустила. Хотел, чтобы ты узнала меня настоящего, а уже потом любимчика публики Николаса Торна.

Она смотрела на меня, в её глазах эмоции сменяли друг друга, как кадры в кино, которые прокручиваются слишком быстро. Шок, неверие, гнев, боль и где-то под ними, то самое, что она прятала даже от себя. Возбуждение, которое не исчезло даже сейчас, когда правда выплыла наружу, как тело утопленника, которое слишком долго пролежало на дне.

— Ты псих, — сказала она наконец и её голос дрожал, но в нём не было ненависти. — Ты настоящий, клинический псих. Ты похитил меня. Ты заставил меня... ты заставил меня делать это... а теперь ты стоишь здесь и говоришь, что я знала?

— Ты знала, — сказал я. — И ты не сопротивлялась. Ни разу. Ни в парке, ни здесь. Ты могла закричать, ударить, убежать, но ты осталась. Потому что хотела. Потому что тебе нравится. Потому что я единственный, кто видит тебя настоящую. Со всеми твоими шрамами. Со всей твоей тьмой. С пауками, с зажигалкой, с матерью, которая издевалась над тобой. Я вижу тебя и не отворачиваюсь. Разве этого тебе недостаточно?

Она замолчала. Её губы, всё ещё хранящие мой вкус, дрогнули и я наклонился и поцеловал их. Не грубо, не властно, а так, как целуют то, что боятся разбить. Она ответила не сразу. Её пальцы, которые только что впивались в мои плечи, расслабились и скользнули вверх, к моим волосам. Она целовала человека, который только что трахнул её в рот. Который похитил её, был её сталкером и мучителем, её кошмаром. И она целовала его так, будто он был её спасением.

Я немного отстранился, чтобы видеть её лицо, губы и глаза, в которых всё ещё плескалось изумление, смешанное с чем-то, что она сама не могла назвать.

— Знаешь, что самое забавное? — спросил я, проводя большим пальцем по её губам. — Я только что тебя накормил. В самом буквальном смысле. Но, боюсь, одной порции белка будет недостаточно, чтобы ты перестала дрожать.

Она моргнула.

— Так что сейчас мы сделаем паузу. Я приготовлю ужин, ничего выдающегося, просто спагетти с томатным соусом, а ты поешь. Всё, до последнего кусочка. Потому что мне нужна живая ведьмочка, а не умирающий лебедь.

— Ты... серьёзно? — её голос дрогнул где-то между недоверием и истерическим смехом. — После всего, что ты со мной сделал, ты собираешься кормить меня пастой?

— А ты предпочла бы, чтобы я оставил тебя голодной? — я приподнял бровь. — Я, конечно, тот ещё ублюдок, но даже у меня есть принципы. Так что поднимайся, и не спорь. На сытый желудок ты будешь лучше соображать, а тебе это понадобится, потому что разговор у нас ещё впереди.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом её холодные пальцы сжались вокруг моей ладони.

— Ладно, — сказала она тихо. — Паста. Но если она будет невкусной, я добавлю это в список твоих преступлений.

— Договорились. — Я помог ей встать. — А теперь идём, ведьмочка. И да, потом я спрошу тебя про ожоги. И ты мне ответишь.