Пастушка и королевство без слез

ЛАНА ВСЕЛЕННАЯ

ПАСТУШКА И КОРОЛЕВСТВО БЕЗ СЛЁЗ

Книга первая

Рукопись

Пролог

Пока ещё звучала музыка

Селеста очень любила музыку.

Правда, признавала она далеко не всякую. Торжественные марши, которыми во дворце встречали короля, казались ей слишком громкими, словно музыканты всякий раз боялись, что Его Величество не заметит собственного прибытия. Бальные мелодии утомляли своей бесконечной торопливостью, а придворных певцов Селеста и вовсе недолюбливала: по её мнению, большинство из них слишком старались показать, как прекрасно умеют петь, и слишком редко вспоминали, зачем людям вообще нужны песни.

Но когда играл Арден, она всегда останавливалась.

Так случилось и в тот вечер.

Селеста вернулась домой поздно. В маленькой прихожей пахло сушёной мятой, которую она утром оставила возле печи, и свежим хлебом. После долгого дня в лечебнице ныли плечи, пальцы всё ещё хранили горьковатый запах лекарственных трав, а в голове одна за другой всплывали мысли о пациентах, которых следовало навестить завтра.

Она уже собиралась пройти в комнату, когда услышала первые тихие звуки струн.

Селеста замерла прямо в дверях.

Арден сидел у окна спиной к ней. Последний вечерний свет лежал на его плечах, а пальцы неторопливо перебирали струны. Он явно знал, что жена вернулась, но не обернулся.

Селеста прислонилась плечом к дверному косяку и закрыла глаза.

Музыка была новой. Она никогда прежде её не слышала.

Несколько минут в комнате существовали только она и эта мелодия. Исчезли больные, дворцовая лечебница, незаконченные дела. Даже усталость будто отступила куда-то подальше.

Арден закончил играть и лишь тогда повернулся.

— Опять, — сказал он с довольной улыбкой.

Селеста открыла глаза.

— Что — опять?

— Закрыла глаза.

— Я устала.

— Неправда. Ты всегда так делаешь, когда я играю.

Селеста сняла с плеч лёгкий плащ и бросила его на спинку кресла.

— И что тебя в этом не устраивает?

Арден отложил инструмент и, чуть прищурившись, посмотрел на неё так, будто собирался сообщить величайшую тайну.

— Именно поэтому я на тебе и женился.

Селеста остановилась.

— Из-за того, что я закрываю глаза?

— Именно.

Она несколько мгновений молча смотрела на мужа.

— Не потому, что я красивая?

— Нет.

Арден ответил настолько серьёзно, что Селеста медленно подняла брови.

— Продолжай, — произнесла она. — Мне уже интересно, насколько сильно ты сегодня хочешь спать на кухне.

Уголки его губ дрогнули.

— Ты единственный человек во всём дворце, который слушает музыку с закрытыми глазами.

— Потому что мне мешает смотреть на тебя, — невозмутимо сказала Селеста.

Арден довольно кивнул, словно только что получил подтверждение собственной теории.

— Вот видишь. А ещё ты необыкновенно добра.

Подушка с кресла полетела в него раньше, чем он успел договорить.

Арден поймал её обеими руками и рассмеялся.

Из соседней комнаты тут же послышался тоненький голос:

— Я всё слышу!

Селеста невольно улыбнулась.

— Ты должна спать!

В дверном проёме показалась растрёпанная голова шестилетней Леи.

— А вы смеётесь.

— Это взрослые дела, — важно сообщил Арден.

Лея нахмурилась.

— Тогда почему смешно?

Арден посмотрел на жену.

— Хороший вопрос.

Девять лет они были женаты, а он всё ещё умел рассмешить Селесту тогда, когда ей меньше всего хотелось смеяться.

И шесть лет в их доме жила Лея — маленькое существо с удивительной способностью превращать любой разговор взрослых в разговор о себе.

Она вылезла из кровати босиком и теперь стояла в дверях в длинной ночной рубашке, прижимая к груди тряпичную лошадку.

— Раз уж ты всё равно встала, — вздохнула Селеста, — возвращайся в постель. Я тебя уложу.

Лея немедленно попятилась в комнату.

— И папа.

— Конечно, папа.

— С музыкой.

Арден изобразил мучение.

— Вот так и живу. Ни одного свободного вечера.

Лея забралась под одеяло, устроила рядом лошадку и, дождавшись, когда родители сядут возле неё, сказала:

— Мою.

— Мы вчера играли твою, — напомнил Арден.

Дочка посмотрела на него так, словно отец только что сообщил что-то совершенно бессмысленное.

— Сегодня опять моя.

— А если король попросит марш?

Лея задумалась. Вопрос явно был серьёзным.

— Пусть подождёт.

Арден медленно повернул голову к жене.

— Слышишь, Селеста? Вот так начинается падение монархии.

Селеста рассмеялась, а Лея, не поняв ни слова, рассмеялась следом — просто потому, что родители смеялись вместе.

Арден взял инструмент.

Едва прозвучали первые ноты, девочка притихла.

Эту мелодию он написал в ночь её рождения.

Селеста тогда почти сразу уснула — измученная, счастливая, прижимая к себе крошечный тёплый свёрток. Арден же просидел возле них до рассвета. Сначала просто смотрел на дочь, а потом взял инструмент и стал тихо перебирать струны, будто пытался найти несколько нот, способных сказать новорождённому ребёнку то, для чего обычных слов оказалось мало.

Мы тебя ждали.

Ты дома.

Ты любима.

Позднее у мелодии появилось настоящее название, придуманное Арденом. Но Лея его не признавала.

Для неё это была просто моя песня.

Обычно девочка засыпала раньше последней ноты.

Так произошло и сегодня.

Арден продолжал играть ещё некоторое время, хотя маленькая ладонь, лежавшая поверх одеяла, уже расслабилась, а дыхание стало ровным.

Селеста осторожно убрала со лба дочери прядь волос.

В комнате горела одна свеча. Её свет ложился на лицо Леи, на руки Ардена, на знакомые стены их дома.

Селеста посмотрела на мужа.

Арден заметил её взгляд и едва улыбнулся, не переставая играть.

И вдруг Селесте стало тревожно.

Совершенно беспричинно.

Просто иногда счастья в этой маленькой комнате становилось так много, что она почти физически ощущала его — и тогда где-то внутри возникал нелепый страх.

Словно человеку не может быть позволено иметь сразу всё.

Любимого мужчину.

Ребёнка.

Дом, в который хочется возвращаться.

Работу, которая имеет смысл.

Селеста прогнала эту мысль и почти рассердилась на себя.

Глупость.

Счастье ведь не преступление.

За него не наказывают.

Она тогда ещё не знала, как быстро мир способен измениться, не спрашивая разрешения.

Эпидемия пришла в Альмерию в конце осени.

Поначалу о ней говорили негромко. Несколько человек заболели где-то далеко, в восточных деревнях. Потом болезнь добралась до семьи мельника у старого моста.

Через три дня закрыли городские ворота.

Ещё через неделю перестали звонить колокола на похоронах.

Не потому, что люди перестали умирать.

Наоборот.

Просто если бы колокол отмечал каждую смерть, он звонил бы с рассвета до глубокой ночи.

Король приказал открыть дворцовые склады. В храмах поставили дополнительные кровати. В больших залах ратуши разместили заболевших. Лекарей не хватало.

Селеста почти перестала бывать дома.

Она была одной из лучших целительниц при королевском дворе. Когда-то ей нравилось слышать, как люди говорили: если существует хоть один способ спасти человека, Селеста его найдёт.

Теперь эта фраза пугала её.

Потому что каждый день она встречала людей, для которых не существовало никакого способа.

Домой Селеста возвращалась далеко за полночь.

Арден научился узнавать её шаги ещё на лестнице и всегда оставлял возле огня ужин, хотя чаще всего еда так и оставалась нетронутой.

Первым делом Селеста долго мыла руки горячей водой с горькими травами. Кожа на пальцах покраснела и потрескалась, но ей всё равно казалось, что этого недостаточно.

Арден обычно молча ждал.

И только когда она заканчивала, Селеста спрашивала:

— Лея?

— Спит.

— Жара нет?

— Нет.

— Кашля?

— Нет, Селеста.

Только тогда её плечи немного расслаблялись.

Иногда Арден подходил сзади и обнимал жену, прижимаясь губами к её волосам.

Она позволяла себе закрыть глаза.

На несколько секунд.

Потом отстранялась.

— Не надо. Я весь день была среди больных.

— Ты моя жена.

— Именно поэтому не надо.

Арден не спорил.

Утром Селеста уходила снова.

Она целовала Лею только в макушку.

Девочка сначала возмущалась.

— Почему раньше ты целовала меня вот сюда?

И показывала пальчиком на щёку.

— Потому что сейчас у мамы такая работа.

— Дурацкая работа.

Селеста присаживалась перед дочерью и поправляла ей волосы.

— Сейчас немного дурацкая.

— А когда болезнь уйдёт?

— Скоро.

— Обещаешь?

Селеста замолчала.

Целителей учили никогда не давать обещаний, которых они не могут выполнить.

Она знала это лучше многих.

Поэтому вместо ответа Селеста взяла маленькую ладонь дочери в свою.

— Я очень постараюсь.

Лея серьёзно кивнула.

В шесть лет этого оказалось достаточно.

Через двенадцать дней девочка заболела.

Селеста поняла всё сразу.

Едва коснулась губами её лба.

Слишком горячий.

Она отстранилась медленно, словно ещё могла обмануть сама себя.

Арден стоял у двери.

Он ничего не спросил.

По лицу жены понял.

Селеста резко поднялась.

Страх пришлось запереть куда-то глубоко. Сейчас он был бесполезен.

Сейчас она была целительницей.

— Вскипяти воду. Много.

Арден уже двигался к кухне.

— Чистые простыни. Всё, что есть. И открой нижний ящик в моём шкафу. Там синяя склянка и мешочек серебрицы.

Он остановился на полпути.

Всего на мгновение.

Но Селеста увидела его глаза.

За девять лет она видела в них всё: любовь, усталость, раздражение, веселье.

Такого страха — никогда.

— Арден, — тихо сказала она.

Он кивнул и ушёл выполнять её распоряжения.

Лея дрожала под одеялом.

— Мамочка, мне холодно.

— Я знаю, родная.

Селеста накрыла её ещё одним одеялом.

— Сейчас станет легче.

Она сказала это так уверенно, что сама почти поверила.

Всю ночь Селеста боролась.

Меняла холодные полотенца.

Готовила настои.

Считала удары сердца.

Прислушивалась к каждому вдоху.

Она знала травы, способные остановить кровь. Умела возвращать дыхание. Ставила на ноги людей, от которых отказывались другие лекари.

Но жар Леи не спадал.

К утру девочка почти перестала открывать глаза.

А потом вдруг прошептала:

— Папа…

Арден мгновенно оказался рядом.

— Я здесь, солнышко.

Лея с трудом повернула голову в его сторону.

— Мою.

Арден застыл.

Селеста посмотрела на него.

Ей хотелось сказать: не надо.

Она сама не знала почему.

Наверное, потому, что если Арден сейчас сыграет эту песню, всё станет слишком похоже на прощание.

Но муж уже понял просьбу дочери.

Он медленно взял инструмент.

Сел у окна на своё обычное место.

Руки его дрожали.

Первая нота прозвучала неверно.

Лея едва заметно улыбнулась.

— Неправильно…

Арден опустил голову. Несколько мгновений ему понадобилось, чтобы справиться с собой.

— Знаю, — ответил он дочери. — Сейчас исправлю.

Он начал снова.

На этот раз всё было правильно.

Селеста сидела возле кровати и держала Лею за руку.

Музыка заполняла комнату.

А она считала вдохи.

Один.

Второй.

Третий.

Четвёртый.

Пятый.

Пауза.

Селеста замерла.

Лея вдохнула снова.

Мать закрыла глаза на мгновение.

Шестой.

Седьмой.

Ещё одна пауза.

На этот раз слишком длинная.

— Лея?..

Арден продолжал играть.

То ли ещё не понял.

То ли понял и боялся остановиться.

Селеста прижала пальцы к шее дочери.

Ничего.

Переставила руку.

Потом положила ладонь на маленькую грудь.

— Нет.

Музыка оборвалась.

Селеста потянулась к лекарствам.

— Арден, дай синюю склянку.

Он не пошевелился.

— Арден.

— Селеста…

Она повернулась к нему.

— Синюю склянку.

Арден смотрел на дочь.

Когда он заговорил, голос его почти исчез.

— Она ушла.

Селеста несколько секунд словно не понимала слов.

— Нет.

Она сама схватила склянку.

Потом другую.

Начала искать что-то ещё.

Пузырьки падали на пол. Один разбился, потом второй. По комнате поплыл густой запах полыни и сладкой вербены.

— Я могу её спасти.

Арден подошёл.

— Селеста…

— Не трогай меня.

Он всё-таки обнял её.

Селеста рванулась.

— Отпусти!

Но Арден только крепче прижал её к себе.

— Я могу её спасти! — крикнула она, пытаясь вырваться. — Я просто ещё не вспомнила что! Дай мне подумать!

Арден молчал.

— Я могу!

И тогда Селеста почувствовала на своей щеке его слезу.

Она перестала бороться.

Медленно повернула голову.

Арден плакал.

Совершенно беззвучно.

И впервые за девять лет совместной жизни он смотрел на неё без веры в то, что она сумеет всё исправить.

Именно тогда Селеста поняла.

Лея умерла.

Крик, который вырвался из неё, не был похож ни на один звук, который ей доводилось слышать прежде.

Через четыре дня заболел Арден.

После Леи Селеста уже не пыталась убедить себя, что всё обязательно закончится хорошо.

Но боролась всё равно.

На второй день Арден лежал возле открытого окна и наблюдал, как ветер гоняет по двору мокрые листья.

В какой-то момент он неожиданно улыбнулся.

— Забавно.

Селеста, сидевшая рядом с чашкой лекарства, настороженно посмотрела на него.

— Что именно?

— Лея всё-таки была права.

— В чём?

Арден повернул к ней осунувшееся лицо.

— Королю действительно придётся подождать.

Селеста несколько секунд смотрела на мужа.

А потом совершенно неожиданно для самой себя рассмеялась.

Всего один раз.

Коротко.

Живо.

И тут же закрыла рот рукой.

Арден заметил, как изменилось её лицо.

— Что?

Селеста покачала головой.

— Не смеши меня.

— Почему?

Она долго не отвечала.

— Потому что потом я буду помнить, что смеялась в то время, когда Лея уже умерла.

Арден посмотрел на неё с такой нежностью, что Селесте захотелось отвернуться.

— А я хочу, чтобы ты помнила.

— Не начинай.

— Всё помнила, Селеста.

Она поднялась слишком резко.

— Арден.

— Не только последние дни.

— Хватит.

Он говорил тихо, но каждое слово почему-то причиняло ей почти физическую боль.

— Наш дом. Как Лея впервые сказала, что её тряпичная лошадка — настоящая. Как ты однажды сожгла пирог и три дня обвиняла печь. Как мы танцевали на кухне, когда она уже спала…

— Замолчи.

— Даже боль нужно помнить.

Селеста обернулась.

— Зачем?

В её голосе впервые прозвучала злость.

Арден выдержал её взгляд.

— Потому что она появилась не из пустоты.

Селеста молчала.

— Нам больно только потому, что до этого было что-то очень хорошее, — продолжил он. — Если выкинуть одно…

Он не закончил. Кашель согнул его пополам.

Селеста бросилась к нему, поддержала за плечи, дала воды.

Когда приступ прошёл, Арден откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Не говори больше, — попросила она.

Он улыбнулся.

— Видишь? Всё-таки командовать умеешь лучше короля.

Селеста стиснула его руку.

Больше они об этом не спорили.

Перед рассветом Арден попросил открыть окно.

Снаружи пахло мокрой землёй.

Селеста укрыла мужа плотнее.

Он посмотрел на светлеющее небо, затем на неё.

Долго.

Будто хотел унести её лицо с собой.

— Селеста…

— Я здесь.

Арден сжал её пальцы.

— Не становись тишиной.

Она нахмурилась.

— Что ты такое говоришь?

Но он уже закрыл глаза.

— Арден?

Селеста наклонилась.

— Арден.

Несколько минут спустя его рука стала тяжёлой и неподвижной в её ладони.

После похорон Селеста вернулась домой одна.

И только тогда поняла, насколько огромным может быть маленький дом, когда в нём больше никто тебя не ждёт.

Тряпичная лошадка Леи лежала на кровати.

Шарф Ардена висел на стуле.

На столе стояла его чашка с маленькой трещиной возле ручки.

У окна — инструмент.

Селеста три дня почти ни к чему не прикасалась.

В первый день она плакала.

Во второй тоже.

На третий проснулась до рассвета и несколько мгновений не могла понять, что её разбудило.

Потом вспомнила.

Лея.

Арден.

Боль обрушилась сразу.

Люди говорили ей, что нужно время.

Они лгали.

Время ничего не лечило.

Время означало лишь ещё один час без них.

А потом ещё один.

И ещё.

И таких часов впереди были тысячи.

Селеста сидела на полу, прижимая к груди ленту Леи, когда вспомнила о старой книге.

Через несколько часов она уже стояла в запретном хранилище под дворцовой лечебницей.

Она нашла нужную страницу быстро.

Об отделении памяти от чувства.

Под описанием заклинания стояло предупреждение:

Нельзя забрать боль, не коснувшись того, из чего она родилась.

Селеста понимала его смысл.

Боль не рождается сама по себе.

Прежде была любовь.

Поэтому теперь так больно.

Перед глазами возник Арден у окна.

Лея под одеялом.

«Мою».

Селеста закрыла глаза.

— Мне всё равно.

В следующие дни Селеста возвращалась к книге снова и снова.

Она поставила две свечи.

Между ними положила ленту дочери.

Рядом — ноты Ардена.

И только тогда начала читать.

Когда погасли свечи, боль пришла вся сразу.

Селеста снова услышала смех дочери.

Голос мужа.

Последние вдохи.

Последнюю песню.

Она рухнула на колени.

— Хватит…

Но заклинание не останавливалось.

Перед ней возник Арден.

Живой.

Улыбающийся.

Селеста протянула к нему руку.

И коснулась пустоты.

— Забери!

Темнота вокруг будто дрогнула.

— Забери это!

Боль стала невыносимой.

Селеста закричала:

— Забери всё!

И внезапно наступила тишина.

Она лежала на холодном полу и дышала.

Раз.

Другой.

Третий.

Ничего не болело.

Селеста подумала о смерти Леи.

Ничего.

Об Ардене.

Ничего.

Она медленно поднялась.

Получилось.

Домой Селеста вернулась на рассвете.

В комнате всё оставалось таким же.

Маленькая кровать.

Лошадка.

Шарф.

Инструмент возле окна.

Селеста посмотрела на игрушку.

Она знала, кому та принадлежала.

Лея.

Её дочь.

Шесть лет.

Она попыталась представить лицо девочки.

И не смогла.

Селеста нахмурилась.

Какие у Леи были глаза?

Она знала, что смотрела в них каждый день шесть лет.

Но цвета не помнила.

Селеста резко повернулась к инструменту.

Арден.

Её муж.

Девять лет вместе.

Она помнила имя.

Помнила факты.

Но не могла вспомнить его голос.

Селеста коснулась струн.

Одна нота нарушила тишину комнаты.

Где-то за ней должна была быть вторая.

Она это знала.

Потом третья.

Существовала мелодия, которую Арден играл сотни раз.

Очень простая.

Очень важная.

Селеста попробовала её подобрать.

Не получилось.

Она закрыла глаза.

Попыталась снова.

Ничего.

И тут впервые поняла, что сделала.

Селеста хотела испугаться.

Но страха не было.

Хотела заплакать.

Но слёз тоже не было.

Она лишь стояла возле окна, глядя на ноты человека, которого когда-то любила больше жизни, и пыталась вспомнить песню, под которую засыпала их дочь.

От песни осталось только то, как называла её Лея.

Моя песня.

— Моя песня, — тихо повторила Селеста.

Слова прозвучали чужими.

За окном медленно поднималось солнце.

Пока ещё — как всегда.

Глава первая

Колокольчики

Утро начиналось хорошо ровно до тех пор, пока Ася не услышала, как кто-то ест её занавеску.

Звук был негромким — мягкое шуршание ткани, прерываемое ленивым чавканьем. Сквозь сон Ася решила, что за окном просто ветер. Перевернулась на другой бок, подтянула одеяло к плечу и спрятала лицо в подушку.

Шуршание повторилось.

Теперь к нему добавился короткий хруст.

Ася нахмурилась, не открывая глаз.

Ветер обычно не хрустел.

Она прислушалась.

Несколько секунд было тихо.

И тут совсем рядом раздалось удовлетворённое:

— Ме-е-е.

Ася открыла глаза.

У кровати стояла Груша.

Овца смотрела на неё с тем выражением невинности, которое появлялось у неё исключительно в тех случаях, когда она уже успела сделать что-нибудь совершенно недопустимое. Край льняной занавески исчезал у неё во рту.

Ася некоторое время лежала неподвижно.

Груша тоже не двигалась.

Только методично жевала.

— Даже не хочу знать, как ты сюда попала, — хрипло произнесла Ася.

Овца моргнула.

Утренний свет едва пробивался сквозь ставни, и в комнате ещё сохранялась ночная прохлада. На стуле возле кровати лежало платье, брошенное туда накануне. На сундуке стояли сапоги. В углу висела связка высушенной лаванды, которую Марта зачем-то продолжала вешать каждое лето, хотя запаха от неё почти не осталось.

Всё находилось на своих местах.

Кроме овцы.

Груша осторожно потянула занавеску на себя.

Ася медленно приподнялась на локте.

— Нет.

Уши Груши чуть дрогнули.

— Ты прекрасно понимаешь слово «нет».

Овца сделала ещё одно жевательное движение.

Ася села.

— Положи.

Груша попятилась.

Занавеска натянулась.

— Я сказала — положи.

На этот раз овца дёрнула сильнее.

Ася откинула одеяло и босиком спрыгнула на пол.

Груша, оценив серьёзность намерений хозяйки, попыталась унести завтрак с собой.

— Ах ты…

Следующие несколько секунд прошли в молчаливой борьбе.

Ася обеими руками тянула занавеску на себя, Груша — в противоположную сторону. Овца упёрлась копытами в пол и оказалась неожиданно сильным противником.

— Ты. Ешь. Траву, — процедила Ася сквозь зубы.

Груша мотнула головой.

— Траву! Ты овца!

Из кухни донёсся голос Марты:

— Думаю, она об этом знает.

Ася перестала тянуть и повернула голову к двери.

Груша немедленно воспользовалась преимуществом и отвоевала ещё несколько вершков ткани.

— Бабушка!

— Доброе утро.

— Почему у меня в спальне овца?

На кухне что-то стукнуло — должно быть, Марта поставила горшок на стол.

— Откуда мне знать?

В бабушкином голосе было столько спокойствия, что подозрения Аси мгновенно окрепли.

— Ты открывала дверь в загон?

— Открывала дверь во двор.

— И Груша случайно вошла в дом.

— Выходит, так.

— Потом случайно поднялась по крыльцу.

— Похоже на то.

— Случайно прошла через кухню.

Небольшая пауза.

— Очень целеустремлённое животное.

Ася закрыла глаза.

Груша тем временем снова принялась жевать.

— Я тебя когда-нибудь поймаю, — громко сказала Ася.

Из кухни донеслось:

— Меня или овцу?

— Пока не решила!

Ей показалось, что Марта засмеялась.

Совсем тихо.

Ася наконец вытащила занавеску из зубов Груши, обхватила овцу за шею и потащила к двери. Та шла крайне неохотно, время от времени оборачиваясь на оставленный завтрак.

Когда они пересекали кухню, Ася бросила на бабушку обвиняющий взгляд.

Марта сидела возле стола и нарезала хлеб. На ней было старое серое платье, поверх которого она уже успела повязать передник. Серебристые волосы были собраны на затылке, хотя одна прядь выбилась возле виска.

Вид у Марты был совершенно невиновный.

Почти такой же, как у Груши.

Это само по себе говорило о многом.

— Я ничего не делала, — сказала она, даже не подняв глаз от хлеба.

— Я ничего не спрашивала.

Марта наконец посмотрела на внучку.

В её глазах мелькнуло веселье.

— У тебя очень громкое лицо.

Ася хотела ответить, но Груша внезапно рванулась обратно к кухонному столу.