Альфонс и его дамы

Глава 41

Глава 40

Океан

Португалия встретила нас ветром. Не тем холодным, московским, который пробирает до костей, а тёплым, солёным, пахнущим водорослями и свободой. Самолёт приземлился в Лиссабоне ранним утром, и мы вышли из здания аэропорта, щурясь на непривычное южное солнце.

Лика взяла меня за руку.

— Мы дома, — сказала она.

— Дома, — повторил я.

В голове не укладывалось. Ещё вчера я сидел на кухне у матери, пил чай с мятой и смотрел на серое московское небо. А сегодня — Лиссабон, жёлтые трамваи, азулежу на стенах, люди, говорящие на непонятном языке, который казался музыкой.

Нас встретил Лева. Он стоял у выхода с потрёпанной гитарой за спиной и табличкой, на которой было написано: «Воронов и К°». Увидев нас, он заулыбался — широко, по-детски, и замахал рукой.

— Лёва! — крикнула Лика и бросилась к нему обниматься.

— Тише, тише, — он похлопал её по спине. — Гитару придавишь.

Я подошёл. Мы обнялись. Его руки были жёсткими, мозолистыми от струн, но объятия — тёплыми, почти отцовскими.

— Ну что, бродяги? — спросил он. — Как Москва?

— Серая, — ответил я. — Холодная.

— А люди?

— Разные. Некоторые простили. Некоторые нет.

— Ну и правильно, — Лева кивнул. — Не всех надо прощать. Иногда вина — это единственное, что остаётся.

— Философ, — усмехнулась Лика.

— Гитарист, — поправил Лева. — А философы — это те, кто не умеет играть. Поехали, Елена заждалась.

Мы сели в старенький «рено», который Лева где-то раздобыл, и поехали в Кашкайш. Дорога вилась вдоль побережья — океан слева, холмы справа, небо такое синее, что глазам больно.

— Как она? — спросил я.

— Елена? — Лева помолчал. — Лучше. Но всё ещё... не до конца. Понимаешь, двадцать лет страха не проходят за две недели. Она просыпается по ночам. Проверяет замки. Боится, что Борис вернётся.

— Он не вернётся, — сказал я. — Он в тюрьме. Дал показания. Его охраняют.

— Я ей говорил, — Лева вздохнул. — Но голова — штука сложная. Она помнит, как он убил Серёжу. Как охотился за ней двадцать лет. Такое не забывается.

Я замолчал.

— Ты главное — будь с ней, — продолжил Лева. — Не убегай. Не прячься. Просто будь рядом. Ей это нужно. И тебе.

— Я знаю, — сказал я.

---

Кашкайш. Домик на побережье

Елена стояла на пороге — в простом льняном платье, с распущенными седыми волосами. Она выглядела иначе, чем в Марокко и Лиссабоне. Спокойнее. Мягче. Но в глазах всё ещё таилась тень — та самая, которую не убрать отдыхом или солнцем.

— Здравствуй, тётя, — сказал я.

— Здравствуй, Мирон, — она улыбнулась и обняла меня. — Как мама?

— Хорошо. Передавала привет.

— Передавай привет обратно. Скажи, что я ей напишу. Мы не виделись двадцать лет. Пора восстанавливать родственные связи.

Я кивнул. Лика уже прошла внутрь и теперь стояла посреди гостиной, оглядываясь.

— А здесь уютно, — сказала она. — Вы сами обустроили?

— Лёва старался, — Елена усмехнулась. — Притащил кучу барахла с блошиного рынка. Говорит, это винтаж.

— Это не винтаж, — донёсся голос Лёвы из кухни. — Это антиквариат! Разница большая!

— Какая?

— Винтаж — это старый хлам. А антиквариат — дорогой старый хлам!

Мы рассмеялись. Все вместе. Впервые за долгое время — без надрыва, без горечи. Просто потому, что было смешно.

---

День. Пляж

Мы сидели на песке — я, Лика, Елена и Лева. Океан шумел, волны набегали на берег, оставляя пену. Чайки кричали в вышине. Солнце грело спины.

— Красота, — сказала Лика, запрокинув голову. — Почему мы не приехали сюда раньше?

— Потому что нас убивали, — напомнил я.

— Да, это было неудобно.

Елена улыбнулась.

— Вы как дети, — сказала она. — После всего, что пережили — как дети.

— А кто мы? — спросил Лева. — Мы и есть дети. Большие, лысые, с гитарами. Но дети.

Он взял гитару и заиграл что-то тихое, печальное. Фаду. Португальская музыка о тоске по тому, что никогда не вернётся.

— Саудади, — сказала Елена.

— Что? — не понял я.

— Саудади. Португальское слово. Его не перевести на русский. Это смесь тоски, ностальгии, любви и надежды. Грусть о том, чего больше нет, и радость от того, что это было.

— Сложно, — сказал я.

— Жизнь сложная, — ответила Елена. — Но красивая.

Я посмотрел на Лику. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на океан. Ветер трепал её рыжие волосы. Веснушки на носу казались золотыми в лучах заходящего солнца.

— О чём ты думаешь? — спросил я.

— О маме, — ответила она. — Я ей не звонила два месяца.

— Позвони.

— Боюсь.

— Чего?

— Что она спросит, где я. Что мне придётся врать.

— Не ври, — сказал я. — Расскажи правду. Не всю, конечно. Но достаточно.

Лика посмотрела на меня.

— Ты прав, — сказала она. — Какой смысл бежать от правды, если мы за неё боролись?

Она встала, отошла в сторону и достала телефон.

Я смотрел, как она говорит — сначала робко, потом всё увереннее. Она улыбалась. Плакала. Смеялась. И когда вернулась, её глаза блестели.

— Ну? — спросил я.

— Она рада, — сказала Лика. — Сказала, что я дура, что не звонила. И что она меня любит. И чтобы я берегла себя. И что она хочет познакомиться с тобой.

— Со мной?

— Да. С человеком, который украл её дочь.

— Я не крал...

— Знаю, — она улыбнулась. — Я пошутила.

Я обнял её. Сильно. Крепко.

— Спасибо, — прошептал я.

— За что?

— За то, что ты есть.

---

Вечер. Дом

Мы сидели за большим деревянным столом на веранде. Елена приготовила ужин — рыбу, рис, овощи. Лева открыл бутылку местного вина. Лика рассказывала про свои хакерские подвиги — то, о чём можно было рассказать.

Я слушал и думал.

Восемь месяцев назад я был другим человеком. Я строил империю из лжи, использовал людей, боялся правды. А теперь сидел здесь, среди тех, кто стал мне семьёй, и чувствовал, как внутри разливается тепло.

Не месть. Не победа.

Покой.

— О чём задумался? — спросила Елена.

— О том, что я счастлив, — ответил я.

— Впервые?

— Впервые в жизни.

Она улыбнулась. Лева поднял бокал.

— За это, — сказал он. — За то, чтобы мы все нашли свой океан. Свой дом. Свою правду.

Мы чокнулись.

Океан шумел за окном. Чайки кричали в темноте. Звёзды зажигались одна за другой.

Я смотрел на Лику, на Елену, на Леву, и думал о том, что отец гордился бы мной.

Не потому, что я победил Бориса. Не потому, что я раскрыл правду.

А потому, что я наконец перестал бояться.

И начал жить.

---

Ночь. Терраса

Я не спал. Вышел на террасу, сел в кресло, укрылся пледом. Океан дышал — тихо, мерно, как огромное живое существо.

— Не спится? — Елена вышла следом, с чашкой чая.

— Нет.

— Мне тоже, — она села рядом. — Знаешь, о чём я думаю?

— О брате?

— О Серёже, — кивнула она. — О том, как он любил море. Мы ездили в Крым, когда были маленькие. Он мог сидеть на берегу часами и просто смотреть на волны. Я тогда не понимала — зачем? А теперь понимаю.

— Зачем?

— Море — это бесконечность. Оно напоминает, что мы маленькие. Что наши проблемы — песчинки. Что жизнь течёт, несмотря ни на что. Волны набегают и уходят. И мы — такие же. Пришли, ушли. Главное — оставить след.

Я молчал.

— Ты оставил след, Мирон, — сказала Елена. — Ты не отомстил. Ты сделал лучше — ты рассказал правду. И эта правда живёт. В документах. В показаниях. В суде. В сердцах людей, которые тебя услышали.

— А в твоём?

— И в моём, — она улыбнулась. — Я наконец могу жить спокойно. Не бегать. Не прятаться. Просто жить. Спасибо тебе.

— Это ты спасибо, — сказал я. — Если бы не ты, я бы никогда не узнал правду.

— Узнал бы. Рано или поздно. Правда всегда находит дорогу.

Она встала, поцеловала меня в макушку.

— Спи, Мирон. Завтра новый день.

— Завтра, — повторил я. — Он больше не страшный.

— Нет, — она улыбнулась. — Не страшный.

Она ушла. Я остался один — с океаном, звёздами и тишиной.

И впервые в жизни я не боялся того, что будет завтра.

---

Утро. Новый день

Я проснулся от того, что кто-то щекотал мой нос. Открыл глаза — Лика. Она сидела на краю кровати и улыбалась.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — я потянулся. — Который час?

— Восемь. Солнце уже высоко. Елена сделала завтрак. Лёва играет на гитаре и поёт про любовь. Океан шумит. Жизнь прекрасна.

— Правда?

— Правда, — она наклонилась и поцеловала меня. — Вставай, соня. Нас ждут дела.

— Какие дела?

— Обычные. Жить. Дышать. Радоваться. Может, купим билеты в кино. Или просто пойдём гулять по пляжу.

Я встал, подошёл к окну.

Океан сиял на солнце. Волны набегали на песок. Чайки кружили в вышине.

Где-то далеко, за горизонтом, была Москва — с её серостью, холодом и людьми, которых я обидел. Где-то в тюрьме сидел Борис Иванович и давал показания. Где-то в Лондоне Марк готовил к публикации полное расследование. Где-то в России Руслан пил чай с моей матерью и сторожил квартиру.

А здесь, в Кашкайше, начиналась новая жизнь.

Не та, которую я планировал. Не та, которую я заслуживал.

Та, которую я выбрал.

Свободную. Честную. Настоящую.

Лика подошла сзади, обняла.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О том, что долг мой наконец выплачен, — ответил я. — Не перед Борисом. Не перед отцом. Перед самим собой.

— И что теперь?

— Теперь — жить.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Солнце поднималось над океаном, и новый день обещал быть тёплым.

Через несколько месяцев.

Я сидел в том же кресле на террасе и писал эту книгу. Лика спала в комнате — укрывшись пледом, свернувшись калачиком. Елена и Лева уехали в Лиссабон за продуктами. Океан шумел, как всегда.

Я думал о том, что жизнь — штука странная. Ты никогда не знаешь, где окажешься через год. Год назад я был альфонсом, манипулятором, человеком без совести. А сегодня — я просто Мирон. Тот, кто сделал ошибки. Тот, кто заплатил за них. Тот, кто нашёл любовь.

Я не знаю, что будет дальше. Может, мы останемся в Португалии. Может, вернёмся в Россию. Может, улетим ещё куда-нибудь.

Но я знаю одно: я больше не боюсь.

Потому что правда — это не оружие.

Правда — это свобода.

Я наконец это понял.

Глава 42

Глава 41

Тень прошлого

Три месяца спокойствия. Три месяца утра, когда я просыпался рядом с Ликой, пил кофе на веранде, смотрел на океан и думал, что всё кончено. Три месяца, за которые я почти поверил, что можно жить без оглядки.

Я ошибался.

Всё началось с письма. Не электронного — бумажного, в старом конверте без обратного адреса, который опустили в наш почтовый ящик где-то между рассветом и завтраком.

Лика нашла его первой.

— Мирон, — её голос был странным. Напряжённым.

Я вышел на веранду. Она стояла с конвертом в руках, и её лицо побледнело даже под загаром.

— Что там?

— Не знаю. Я не открывала. Он адресован тебе.

Я взял конверт. Бумага была плотной, дорогой — не из тех, что продают в супермаркете. Имя и адрес написаны каллиграфическим почерком, чёрными чернилами.

Внутри — один лист.

«Мирон.

Ты думал, что всё кончено? Ты думал, что Борис — это вся наша организация?

Ты глупый мальчишка.

У Бориса были партнёры. Друзья. Люди, которым не нужна его сделка со следствием. Люди, которые не хотят сидеть в тюрьме. И они знают, кто их сдал.

Мы знаем, где ты живёшь. Мы знаем, кто с тобой. Мы знаем всё.

Ты убил нашу империю. Теперь мы убьём тебя.

Жди гостей».

Подписи не было. Только маленький символ в углу — чёрная птица с расправленными крыльями.

Ворон.

Не мой. Другой.

— Что там? — спросила Лика.

Я не ответил. Протянул письмо ей.

Она прочитала. Её лицо не изменилось — оно стало каменным, как в те дни, когда мы бежали от Бориса.

— Нам нужно уезжать, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Хватит бегать.

— Мирон, это не шутка. Они знают, где мы живём.

— Значит, встретим их здесь.

— Ты с ума сошёл? — Лика повысила голос. — Это не Борис. Это его партнёры. Те, кого не взяла полиция. Они опаснее. Они хотят мести.

— Я тоже хотел мести, — сказал я. — И что? Это меня не спасло.

— Но...

— Лика, — я взял её за плечи. — Послушай. Мы бежали полгода. Из России в Оман, из Омана в Турцию, из Турции в Марокко, из Марокко в Португалию. Хватит. Я устал. Ты устала. Мы заслужили дом. И я не отдам его без боя.

Она смотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Но мы будем умными. Не героическими.

— Договорились.

---

Елена и Лева

Я рассказал им за завтраком. Елена побледнела, но промолчала. Лева отставил чашку и посмотрел на меня с уважением.

— Ты уверен? — спросил он.

— Да.

— Тогда я с тобой, — он встал. — У меня есть кое-какие знакомые в Лиссабоне. Бывшие... ну, не друзья. Но должники. Они помогут.

— Чем?

— Оружием. Информацией. Убежищем, если понадобится.

— Лева, нет, — Елена наконец подала голос. — Мы не будем в это ввязываться. Мы только начали жить спокойно.

— Лена, — Лева взял её за руку. — Спокойно не получится. Пока эти люди живы, они будут охотиться за Мироном. И за нами. Потому что мы — семья. А семью не бросают.

Елена закрыла глаза. Я видел, как она борется с собой. Двадцать лет страха. Двадцать лет бегства. И теперь снова — угроза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но я не буду прятаться. Я буду с вами.

— Нет, — сказал я резко. — Ты поедешь в безопасное место.

— Мирон...

— Тётя, — я посмотрел ей в глаза. — Я не переживу, если с тобой что-то случится. Пожалуйста. Уезжай. Хотя бы на время.

Она хотела спорить, но Лева покачал головой.

— Он прав, Лена. Ты нужна нам живой.

Она сдалась. Кивнула.

— Куда?

— В Лондон, — сказал я. — К Марку. Он спрячет тебя.

— А вы?

— Мы остаёмся.

---

Лиссабон. Встреча с прошлым

Лева привёз нас в старый район Алфама — узкие улочки, крутые лестницы, запах жареных сардин и фаду из открытых окон. Мы поднялись к маленькому домику на вершине холма. Дверь открыл мужчина лет шестидесяти — крепкий, лысый, с татуировкой на шее.

— Лева, — сказал он с португальским акцентом. — Сколько лет, сколько зим.

— Здравствуй, Жуан, — Лева кивнул. — Это мои друзья.

— Знаю, — Жуан посмотрел на меня. — Ты Мирон. Тот самый, кто посадил Бориса.

— Да, — сказал я.

— Смелый, — он усмехнулся. — Или глупый. Заходите.

Мы прошли внутрь. Домик был маленьким, но уютным — старые карты на стенах, оружие в закрытых шкафах, запах табака и пороха.

— Ты знаешь, кто за ним охотится? — спросил Лева.

— Знаю, — Жуан сел в кресло. — Чёрная птица. Символ старой группировки, которую Борис возглавлял. Теперь у них новый лидер. Его зовут Тимур. Был правой рукой Бориса. Умный, жестокий, без принципов. Он не пошёл на сделку со следствием — сбежал за день до ареста.