Альфонс и его дамы

Глава 39

Глава 38

Москва. Возвращение

Самолёт шёл на посадку. За иллюминатором клубилась серая московская облачность — та самая, которую я помнил с детства. Низкая, тяжёлая, будто само небо давило на город.

Лика спала, положив голову мне на плечо. Руслан сидел через проход и бесцельно листал какой-то журнал, но я видел — он не читал. Пальцы слишком сильно сжимали страницы. Он тоже боялся. Просто не показывал.

— Через двадцать минут начинаем снижение, — объявила стюардесса.

Я закрыл глаза.

Восемь месяцев назад я улетал из этого города в панике, бросив всё — учёбу, девушек, квартиру, репутацию. Я был Мироном Вороновым — студентом-экономистом, манипулятором, альфонсом, человеком, который строил свою жизнь из чужих жизней.

Я возвращался другим.

Или хотел верить, что другим.

— Ты дрожишь, — голос Лики был сонным, тёплым.

— Холодно в самолёте, — соврал я.

Она открыла глаза и посмотрела на меня с той улыбкой, которая всё понимала, но не лезла в душу.

— Врёшь, — сказала она. — Но ладно. Дрожи. Я рядом.

Она сжала мою ладонь. Я выдохнул.

---

Шереметьево, зал прилёта

Толпа встречающих. Таблички. Цветы. Объятия. Обычная жизнь, которая текла мимо нас, пока мы не спали ночами, не бегали от убийц, не прятались в горах Марокко и не сдавали криминального авторитета португальской полиции.

Я огляделся.

Мать не знала, что я прилетаю. Я специально не сказал — боялся, что она не захочет меня видеть. Или захочет слишком сильно. Я не был готов ни к тому, ни к другому.

— Ты её не предупредил, — сказал Руслан, читая мои мысли.

— Нет.

— Правильно, — кивнул он. — Сюрпризы — это по-нашему.

Лика фыркнула.

— По-нашему — это когда по нам стреляют, а мы убегаем. Сюрпризы — это другое.

— А если она вызовет полицию? — Руслан хмыкнул. — Увидят меня — и сразу в наручники.

— Не вызовет, — сказал я. — Она моя мать.

— Это ничего не значит, — Руслан посмотрел на меня серьёзно. — Моя мать сдала меня ментам, когда узнала, чем я занимаюсь. Сказала: «Лучше в тюрьме, чем в могиле».

Я замолчал.

Лика взяла меня за руку.

— Поехали, — сказала она. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

---

Такси до центра Москвы

Серое небо. Грязный снег по обочинам. Реклама на билбордах — пластиковые улыбки, кредиты, новостройки. Всё то же самое. Ничего не изменилось.

Изменился я.

Водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти — включил радио. Играла старая песня «Машины времени». «Поворот». Я закрыл глаза и вдруг вспомнил отца.

Он любил эту группу. У нас дома была старая кассета, которую он переписывал с пластинки. Мы слушали её в машине, когда ездили на дачу. Мать сидела на переднем сиденье, улыбалась, а я смотрел в окно и считал столбы.

«Замыкая круг, ты назад посмотришь вдруг...»

Я открыл глаза.

— Всё нормально? — спросила Лика.

— Да. Просто... музыка.

Она не стала спрашивать какая.

---

Дом матери. Хрущёвка на юго-западе

Я стоял у подъезда и смотрел на облупившуюся краску на дверях. Знакомый запах — кошачьи метки, дешёвый табак, старость. Здесь прошло моё детство. Здесь мать растила меня одна, после того как отца «не стало» — она так говорила: «папы не стало», будто он потерялся в магазине.

Она не знала правды.

Она думала, что Сергей Воронов погиб в автокатастрофе. Ей так сказали. Она поверила. Потому что хотела верить — легче, чем знать, что мужа убили за какие-то документы.

— Я подожду здесь, — сказал Руслан. — Не хочу пугать твою мать своей рожей.

— Я с тобой, — Лика сжала мою руку.

— Нет, — я покачал головой. — Я сам. Первый раз — сам.

Она хотела возразить, но посмотрела в мои глаза и кивнула.

— Мы будем в машине, — сказала она. — Если что — звони.

Я вышел из такси. Поднялся на третий этаж. Кнопка звонка была старой, с облезлой позолотой. Я нажал.

За дверью зашаркали тапки.

— Кто там? — голос матери — хриплый, уставший.

— Мам, это я.

Тишина. Секунда. Другая. Третья.

Потом дверь открылась.

Наталья Воронова стояла на пороге — седая, худая, с красными глазами. В халате, который я помнил ещё со школы. В руках — старая фотография. Моя. Выпускной.

— Мирон? — голос дрожал. — Мирошка?

— Здравствуй, мам.

Она уронила фотографию. Я подхватил её на лету — рефлексы, выработанные годами опасности. И тут же оказался в её объятиях. Она плакала. Я не плакал. Но в горле стоял ком, который я никак не мог проглотить.

— Ты живой, — шептала она. — Живой. А мне сказали... сказали...

— Кто сказал?

— Из полиции звонили. Сказали, что ты в розыске. Что ты... что ты связался с плохими людьми. Я не верила. Я знала, ты не такой. Не такой!

Она отстранилась, посмотрела мне в лицо. Глаза — мои глаза, только старше, уставшие.

— Где ты был, Мирон? Восемь месяцев! Я с ума сошла!

— Всё расскажу, — сказал я. — Всё. С самого начала. Обещаю.

Она впустила меня внутрь.

Квартира пахла пирогами — она всегда пекла, когда волновалась. Я прошёл в комнату. Стол накрыт. Две тарелки. Две чашки. Будто ждала гостя.

— Ты кого-то ждала? — спросил я.

— Тебя, — ответила мать. — Каждый день ждала. Накрывала стол и ждала. На всякий случай. Вдруг придёшь.

У меня перехватило дыхание.

— Мам, прости...

— Не надо, — она села на стул и вытерла слёзы. — Ты здесь. Это главное. Садись. Рассказывай.

Я сел напротив. Взял чашку с чаем — горячим, крепким, с мятой, как я любил в детстве. И начал рассказывать.

---

Я говорил три часа.

Сначала — осторожно, выбирая слова. Потом — всё быстрее, как прорывая плотину. Об отце. О Борисе Ивановиче. О документах. О Елене. О Лике. О побегах, перестрелках, сделках. О португальской полиции. О том, что Борис арестован.

Мать слушала молча. Её лицо менялось — от недоверия к ужасу, от ужаса к боли, от боли к странному, почти пугающему спокойствию.

Когда я закончил, она встала, подошла к старому серванту, открыла дверцу и достала початую бутылку коньяка.

— Мне нужно выпить, — сказала она.

— Мам, ты же не пьёшь...

— Сегодня буду.

Она налила две рюмки. Одну выпила залпом, не закусывая. Вторую поставила передо мной.

— За отца, — сказала она. — За Серёжу. Который не разбился в автокатастрофе, а погиб как герой.

Я выпил. Коньяк обжёг горло.

— Почему ты мне не сказала? — спросил я. — Все эти годы. Почему врала?

Мать посмотрела на меня долгим взглядом.

— А что бы ты сделал, если бы узнал правду в десять лет? В пятнадцать? В восемнадцать? — она покачала головой. — Ты же Мирон. Ты бы полез мстить. И погиб бы. Как отец. Я не могла тебя потерять.

— Но я всё равно узнал.

— Узнал. И не погиб. Значит, я была права, что не сказала? — она усмехнулась. — Хотя какая к чёрту правота? Я просто испугалась. Трусиха старая.

— Ты не трусиха, — я взял её за руку. — Ты мать.

Она заплакала снова. Я обнял её. И мы сидели так долго — может, час, может, больше. Пока за окном не стемнело.

— А девушка твоя где? — спросила она, когда слёзы кончились.

— В машине ждёт. С другом.

— Зови. Я пирогов напекла.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.

---

Лика и мать понравились друг другу сразу.

Мать смотрела на Лику так, будто проверяла — достойна ли. Лика держалась просто, без фальши, рассказывала о себе, о коде, о том, как мы познакомились. Умолчала, конечно, о том, что я использовал её как «актив». Но мать и так всё поняла. Она всегда всё понимала.

Руслан сидел в углу, пил чай с пирогами и молчал. Мать косилась на него, но ничего не спрашивала. Потом, когда Лика ушла помогать с посудой, мать тихо спросила:

— А этот... он из тех, кто в тебя стрелял?

— Был из таких, — ответил я. — Теперь — друг.

Мать вздохнула.

— Странная у тебя жизнь, Мирон.

— Обычная, — сказал я. — Просто я раньше не знал, что за каждым углом — правда.

Она не ответила. Только погладила меня по голове, как в детстве.

---

Ночь. Комната матери

Я не спал. Сидел на кухне, смотрел в окно на двор, где когда-то гонял мяч с пацанами. Лика спала в моей старой комнате — на узкой кровати, среди моих школьных грамот и выцветших постеров.

Руслан ушёл в круглосуточный магазин за сигаретами — не курил, но ему нужно было побыть одному.

Мать вышла из спальни. В халате, с распущенными седыми волосами. Похожая на привидение.

— Не спишь?

— Не могу, — сказал я.

— Я тоже, — она села напротив. — Знаешь, о чём я думаю? О том, что Серёжа мог бы гордиться тобой.

Я усмехнулся.

— Мам, я альфонс. Манипулятор. Я использовал девушек. Я обманывал, воровал, сбегал. Чем тут гордиться?

— Тем, что ты остановился, — сказала она. — Тем, что выбрал правду. Тем, что не стал как Борис. Тем, что пришёл ко мне. Сказал всё. Не спрятался.

Я молчал.

— Твой отец тоже ошибался, — продолжила мать. — Он думал, что можно победить систему в одиночку. И погиб. А ты — ты понял, что одному нельзя. Ты нашёл людей. Семью. Это важнее любых документов.

— Ты говоришь как психотерапевт, — усмехнулся я.

— Я говорю как мать, которая чуть не похоронила сына, — она посмотрела на меня строго. — Завтра поедешь в университет?

— Да. Нужно поговорить с деканом. И с... некоторыми.

— С девушками, — кивнула мать. — Которых ты использовал.

— Да.

— Ты готов к тому, что они не простят?

Я задумался. Вспомнил Алису — её крик, слёзы, разбитую вазу. Полину — холодное «ты мне не нужен». Веронику — предупреждение, которое я проигнорировал. Марину — ту, чей отец продал меня Борису.

— Нет, — ответил честно. — Не готов. Но это не важно. Главное — я должен попытаться.

Мать кивнула, встала и поцеловала меня в лоб.

— Спи, Мирон. Завтра будет трудный день.

Она ушла. Я остался один.

За окном шёл снег. Крупный, мокрый, апрельский — тот, который уже не лежит, а тает на лету. Как моя прошлая жизнь.

Я достал телефон. Написал сообщение.

Не Алисе. Не Полине. Не Марине.

Елене.

«Мать всё знает. Мы в Москве. Всё хорошо. Как вы там?»

Ответ пришёл через минуту.

«Лева купил гитару. Играет с утра до ночи. Соседи жалуются. Океан красивый. Возвращайтесь скорее. Я скучаю».

Я улыбнулся. Спрятал телефон.

Лёг на диван, накрылся пледом, который пах нафталином и детством.

И впервые за многие месяцы заснул без снов.

---

Утро. Университет

Мы стояли у главного входа — я, Лика и Руслан. Здание экономического факультета — серое, сталинское, с колоннами. Место, где всё начиналось. Где я познакомился с Алисой, Полиной, Вероникой. Где строил свою империю из лжи.

— Ты уверен? — спросила Лика.

— Нет, — ответил я. — Но пойду один.

— Позвони, если что.

— Позвоню.

Я поцеловал её и шагнул вперёд.

Стеклянные двери. Охрана — новый дядька, не знает меня. Турникет. Пропуск — просрочен, но я проскользнул.

Коридор. Запах казёнщины и дешёвого кофе. Доска объявлений — расписание, кружки, приглашение на конференцию.

Всё то же самое.

И я — тот же?

Нет.

Я поднялся на третий этаж. Кабинет декана.

Постучал.

— Войдите, — голос Завьялова — уставший, раздражённый.

Я открыл дверь.

Игорь Сергеевич сидел за столом, перебирал бумаги. Увидел меня — и замер.

— Воронов? — голос сел. — Ты... как ты здесь?

— Здравствуйте, Игорь Сергеевич, — сказал я. — Мне нужно с вами поговорить.

— О чём?

— Об Алисе. О том, что я сделал. И о том, что вы имеете право знать правду.

Декан молчал. Потом медленно опустился в кресло.

— Я слушаю, — сказал он тихо.

Я закрыл за собой дверь.

И начал говорить.

Глава 40

Глава 39

Исповедь

Кабинет декана пах старыми книгами и валерьянкой. Игорь Сергеевич Завьялов сидел напротив меня, и его лицо было серым — не от возраста, а от напряжения. Когда-то этот человек был для меня всего лишь фигурой в системе: декан, которого нужно обманывать, чтобы получать зачёты автоматически. Теперь я видел в нём отца, чью дочь я использовал.

— Я слушаю, — повторил он. — Но предупреждаю: если ты пришёл оправдываться, можешь уходить.

— Я пришёл не оправдываться, — сказал я. — Я пришёл сказать правду. Ту, которую должен был сказать восемь месяцев назад.

Он молчал. Я начал.

Я рассказал всё. С самого начала. Как познакомился с Алисой на первом курсе. Как понял, кто её отец. Как решил, что она станет моим «активом» — пропуском в мир, где деканы не ставят троек, а ставят пятёрки автоматом.

Завьялов побелел.

— Ты использовал мою дочь, — сказал он глухо. — Как вещь.

— Да, — я не опустил взгляд. — Я использовал её. И Полину. И Веронику. И других. Для меня они были инструментами. Рычагами. Кнопками, которые нужно нажать, чтобы получить нужный результат.

— Ты чудовище.

— Возможно. Но я здесь не за тем, чтобы вы меня простили. Я здесь, чтобы вы знали правду. Всю. До конца.

Я рассказал про арт-схему. Про Марину и Славу. Про то, как обманывал Алису, улетая с Ликой на Мальдивы. Про скандал. Про то, как отец Алисы — он, Игорь Сергеевич — уничтожил моё будущее в университете. Справедливо. По делу.

Завьялов слушал, не перебивая. Его руки дрожали.

— А потом? — спросил он. — Что было потом? Ты исчез. Моя дочь плакала месяц. Хотела бросать универ. Ты знаешь, что она... — он запнулся.

— Что?

— Она хотела покончить с собой. Из-за тебя.

Земля ушла из-под ног. Я знал, что Алисе было больно. Но чтобы так...

— Я не знал, — сказал я. — Простите.

— Простите? — он вскочил. — Ты пришёл через восемь месяцев сказать «простите»? Ты думаешь, это что-то меняет?

— Нет, — я тоже встал. — Не думаю. Но я должен был прийти. Потому что я изменился. Потому что понял, что каждый мой шаг, каждое слово, каждый «актив» — это человек. С чувствами. С болью. С жизнью.

Завьялов смотрел на меня. В его глазах была ненависть. Но в глубине — что-то ещё. Любопытство.

— Что с тобой случилось? — спросил он тихо. — Ты был циничным мальчишкой. А теперь... говоришь как старик.

— Я узнал, кто убил моего отца, — сказал я. — И чуть не погиб. И понял, что ложь — это не оружие. Это клетка.

Я сел. Рассказал про Бориса Ивановича. Про побеги, перестрелки, про то, как меня предали и как я предавал. Про документы, про арест, про португальскую полицию. Про Елену — тётю, о которой не знал двадцать лет.

Завьялов слушал. Его лицо медленно менялось — от ненависти к изумлению, от изумления к чему-то, похожему на уважение.

— Ты прошёл через ад, — сказал он.

— Да. Но это не оправдание. Я сделал больно вашей дочери. И я не прошу прощения. Я просто... хочу, чтобы вы знали. Чтобы Алиса знала. Что я был не просто подонком. Я был подонком с причиной.

— С причиной? — усмехнулся декан. — У каждого подонка есть причина. Вопрос в том, что ты с этой причиной сделал.

— Я выбрал правду, — сказал я. — И теперь хочу заплатить за свои долги.

Он долго молчал. Потом открыл ящик стола, достал пачку сигарет — хотя на университетской территории курить было запрещено, — и закурил прямо в кабинете.

— Алиса сейчас в общежитии, — сказал он. — Готовится к экзаменам. Она... она не та, что раньше. Замкнулась. Ни с кем не общается.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Нет, — резко сказал Завьялов. — Ты сделал достаточно. Я не пущу тебя к ней.

— Игорь Сергеевич, — я посмотрел ему в глаза. — Я понимаю вашу злость. Но если я не поговорю с ней сейчас, она никогда не узнает правду. А правда... она лечит. Даже если больно.

Декан затянулся. Выдохнул дым в потолок.

— Ты изменился, Воронов, — сказал он. — Не знаю, надолго ли. Но... чёрт с тобой. Иди. Если Алиса захочет тебя видеть. Если нет — уходи.

Я кивнул и вышел.

---

Общежитие

Старое здание с облупившейся штукатуркой. Запах борща и сигарет. Общага — место, где я познакомился с Ликой. Где строил свою сеть. Где впервые почувствовал, что ложь имеет границы.

Лика ждала меня у входа.

— Ну как? — спросила она.

— Страшно, — признался я. — Очень страшно.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет. Это я должен сделать один.

Она кивнула. Поцеловала меня в щёку.

— Я буду здесь. Если что — звони.

Я вошёл.

Коридор. Обшарпанные стены. Доска объявлений с объявлениями о пропавших кошках и репетиторах по английскому. Комната Алисы — 417. Я помнил номер.

Постучал.

— Кто там? — голос Алисы — глухой, безжизненный.

— Мирон.

Тишина. Потом звук шагов. Дверь открылась.

Алиса стояла на пороге. Она изменилась. Похудела. Под глазами — тени. Волосы тусклые, без блеска. В ней не было той ухоженной, самоуверенной девушки, которую я знал. Была — тень.

— Ты, — сказала она. — Живой.

— Да.

— А я думала, ты сдох где-нибудь в канаве.

— Почти, — сказал я. — Можно войти?

Она колебалась секунду. Потом отошла в сторону.

Комната была такой же, как я запомнил — розовые обои, плюшевые игрушки, фотографии на стенах. Но всё выглядело выцветшим, как старая кинолента.