Исключение

— Потому что формально она добровольная.

— Реард.

— Ты попросила ответить нормально, я отвечаю. Её никто не заставляет.

— И ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю.

Он сказал это спокойно, без привычного желания немедленно объяснить мне, почему система всё равно необходима. Я чуть прищурилась.

— И?

— И мне это не нравится.

Я даже планшет опустила.

— Подожди. Повтори, пожалуйста, я сейчас запишу.

— Вот поэтому я иногда предпочитаю тебе ничего не говорить.

— Ты только что добровольно признал, что в вашей великолепной системе что-то тебе не нравится. Это исторический момент.

— Саша, я никогда не говорил, что мне нравится всё, что в ней происходит.

— Нет, ты просто каждый раз находишь пятнадцать причин, почему без этого всё развалится.

— Потому что чаще всего так и есть.

Я встала, дошла до холодильника достала себе еду и разогрела в микроволновке. Реард остался за столом. Он вообще часто так делал — просто сидел рядом, пока я ужинала, хотя ему самому от человеческой еды не было никакого толка. Когда-то мне это казалось странным. Теперь я даже не замечала. Я поставила тарелку перед собой, села и включила планшет. Реард протянул руку и забрал устройство.

— Эй.

— Ешь.

— Я ем.

Я потянулась за планшетом, но он положил его чуть дальше от меня. Я посмотрела на него, потом всё-таки вернулась к ужину.

— Через неделю полетишь со мной в Улан-Удэ? — спросил Реард спустя время.

Я подняла глаза.

— Зачем?

— Я буду там неделю.

— Это я поняла. Я спрашиваю, зачем туда лечу я.

Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

— Со мной.

Я улыбнулась.

— Очень исчерпывающее служебное обоснование. Так и запишем: «Александра Николаевна Лёвушкина направлена в другой регион по причине того, что господину Арею не хочется лететь одному».

— Не хочу без тебя проводить неделю.

Вот ведь знал, зараза, что после таких фраз у меня обычно за секунды заканчиваются все заготовленные издевательства. Я опустила взгляд в тарелку.

— Это уже звучит чуть убедительнее.

— Хорошо. Тогда полетишь?

— А мне там делать что-нибудь дадут или я буду семь дней сидеть в комнате и ждать, когда великий проверяющий закончит наводить ужас на местную администрацию?

— У них большой репродуктивный сектор. Можешь заранее оформить командировку по своей линии. Посмотришь, как они ведут программы, сравнишь показатели, если тебе обязательно нужна официальная причина.

— То есть официальную причину ты придумал уже после того, как решил меня взять.

— Да.

Я рассмеялась.

— Мне нравится твоя честность. Обычно люди хотя бы пытаются сделать вид, что всё наоборот.

— Зачем?

— Затем, что не все готовы признаться: «Я просто хочу, чтобы моя женщина неделю находилась в пределах досягаемости».

— Я готов.

Я посмотрела на него. Реард совершенно спокойно выдержал мой взгляд. Просто готов.

— Хорошо, — сказала я. — Полечу. Тем более я никогда нормально Улан-Удэ не видела. Правда, с твоей способностью превращать любую поездку в совещание длиной в сутки я уже заранее подозреваю, что самым интересным местом окажется коридор между жилым блоком и вашим управлением.

— Я постараюсь не задерживаться.

— О да, проходили, знаем.

— Правда.

Я прищурилась.

— Ладно, уговорил.

— Я хочу, чтобы ты полетела.

— Я уже согласилась.

Он протянул руку под столом и положил ладонь мне на колено.

— Знаю, я рассчитывал на это.

Я посмотрела на его руку. Потом на него.

— Самоуверенный вампир.

Я накрыла его ладонь своей и снова взялась за вилку.

— Я в душ, — сказал он спустя время.

Он вышел и через несколько секунд закрылась дверь ванной, а я доела ужин, собрала со стола и снова посмотрела на оставленный планшет.

Двадцать восемь беременностей. Цифра как цифра. В следующем месяце будет тридцать две, потом двадцать пять, потом сорок. Где-то в соседней таблице уже посчитано, сколько из этих детей должны родиться здоровыми, сколько женщин вернутся к работе через положенный срок, сколько новых мест понадобится в ясельных корпусах и сколько доноров система получит через восемнадцать лет.

Я ненавидела эту систему. Наверное, уже не так яростно, как несколько лет назад. Ненависть вообще плохо умеет жить в чистом виде долго. В неё постепенно примешивается привычка, понимание, иногда — самое неприятное — признание того, что кое в чём всё действительно работает. Работало, зараза, почти всё. Люди больше не умирали тысячами от голода и вируса. Никто не бегал по лесам с ножом за банкой тушёнки. Работали электростанции. На действующие базы вовремя приходили продукты, лекарства, одежда. Где-то добывали нефть, где-то её перерабатывали, производили топливо, обслуживали железную дорогу, ремонтировали машины и вертолёты. Больных лечили, детей кормили, учили, прививали, осматривали. Беременных освобождали от донорства, переводили на лёгкую работу, давали нормальное питание. Мир снова функционировал. Просто души в нём не было ни черта.

Никто наверху не спрашивал, хорошо ли женщине отдавать ребёнка через несколько дней после родов. Никого не интересовало, хочет ли мужчина работать именно там, куда его распределили, скучает ли мать по сыну или что чувствует ребёнок, которому объясняют, что маму он увидит через три недели, потому что именно такое число стоит напротив его фамилии. Система не была злой. Наверное, это и бесило сильнее всего. Злого можно было ненавидеть, обвинять, с ним можно было бороться. А этой было всё равно, она просто считала.

Первые месяцы, когда я начала действительно в это вникать, меня выворачивало. И хуже всего оказалось даже не то, что я видела вокруг. Я не могла отделить от этого Реарда. Сейчас сама мысль казалась уже нелепой. Я знала его слишком хорошо. Знала, что он сделает, когда я заболею, как будет сидеть рядом, пока не убедится, что всё прошло. Знала, как он ищет меня рукой во сне, если я встаю раньше. Как ненавидит мои нарушения правил и потом всё равно идёт разбираться с последствиями. Как раздражается, когда я лезу туда, куда не надо, и первым лезет следом. Но тогда всё было иначе. Я только начинала понимать, насколько глубоко он был частью этого мира. Не жертвой обстоятельств. Не тайным революционером, который просто ждал появления прекрасной человеческой женщины, чтобы немедленно осознать всю порочность вампирского общества. Его этот порядок в целом устраивал. Он понимал его и считал необходимым. Защищал. И однажды меня прорвало.

Я уже не помнила, из-за чего именно мы тогда поссорились. Кажется, речь шла о переводе какой-то семьи между секторами. А может, о донорском графике. За эти годы поводов хватало. Помнила только, как стояла напротив него и в какой-то момент выпалила, что он ничем от них не отличается. От всех и от этой системы в том числе. Реард тогда долго на меня смотрел.

— Не делай этого, Саша.

— Чего?

— Не ставь меня рядом со всем, что ты ненавидишь только потому, что я не согласен с тобой.

Я тогда, конечно, уже слишком завелась, чтобы остановиться.

— А куда мне тебя ставить, Реард? Ты сам только что полчаса объяснял мне, почему всё это правильно.

— Я объяснял, почему это существует.

— Какая огромная разница.

Он подошёл ко мне. Помню, я даже очень демонстративно отвернулась. С тем детским желанием показать ему, насколько сильно он меня сейчас достал.

Реард встал напротив так, что отвернуться второй раз означало бы уже практически начать ходить вокруг стола.

— Посмотри на меня.

— Я прекрасно тебя вижу.

— Саша.

Я всё-таки посмотрела. И вот тогда он сказал то, что осталось со мной гораздо лучше всех наших бесконечных споров.

— Я родился вампиром и прожил в этом мире намного дольше, чем ты вообще существуешь. Я не могу взять сто восемьдесят лет своей жизни и решить, что всё, что я знал до встречи с тобой, было неправильным только потому, что тебе больно это видеть.

Я уже открыла рот, но он не дал мне заговорить.

— Дослушай. Ты хочешь, чтобы я посмотрел на всё твоими глазами. Иногда я смотрю и намного чаще, чем ты думаешь. Есть вещи, которые теперь кажутся мне другими только потому, что однажды ты спросила меня, почему мы делаем именно так, а я впервые понял, что никогда даже не задавал себе этого вопроса. Но я не стану человеком, Саша. Ни в мыслях, ни в поступках. Я не могу им стать.

Я тогда смотрела на него и уже понимала, что злость куда-то уходит, хотя очень не хотелось позволять ей уходить. Реард подошёл ещё ближе.

— Но и ты не смей делать из меня систему.

Я нахмурилась. Он взял меня за подбородок, заставляя смотреть прямо на него.

— Система не любит тебя. Я — люблю.

И я замолчала, потому что, блин, спорить после этого было совершенно нечестно. Он это прекрасно видел.

— Система решает, что правильно для всех. Я каждый день решаю, что правильно для тебя, для меня и для нас. Иногда эти решения совпадают. Иногда нет. Ты сама прекрасно знаешь, сколько раз я уже сделал то, чего делать не должен был.

Тогда мне стало совсем нечего сказать. Он провёл большим пальцем по моей щеке и уже тише добавил:

— Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Ты можешь ненавидеть порядок, в котором живёшь. Можешь спорить со мной из-за него сколько угодно. Скорее всего, будешь делать это до конца своей жизни.

— Очень оптимистично.

— Я реалист.

— Зануда ты.

— Возможно. Но когда ты смотришь на меня и видишь только одного из них, ты ошибаешься.

Он на секунду замолчал, а потом сказал совсем просто:

— Не путай то, чему я подчиняюсь, с тем, что я выбираю. Я выбрал тебя.

Тогда я окончательно заткнулась и, наверное, именно поэтому помнила этот разговор до сих пор.

Вода зашумела сильнее, выдёргивая меня из воспоминаний. Я посмотрела на дверь ванны и улыбнулась. Несговорчивый, высокомерный, до невозможности рациональный вампир, который мог полчаса доказывать мне необходимость какого-нибудь совершенно людоедского регламента, а потом лично нарушить три других, если хоть один из них угрожал мне.

С тех пор я научилась отделять одно от другого. Иногда меня всё же заносило, и тогда Реард напоминал. Наверное, это и было максимумом, которого можно было добиться, если однажды совершенно случайно влюбиться в представителя вида, захватившего твою планету.

Я поднялась, поставила тарелку в мойку и снова посмотрела на планшет.

Двадцать восемь беременностей. Мой взгляд задержался на графе «детский сектор», вспоминая женщину и в груди неприятно кольнуло. В ванной выключилась вода. Я бросила планшет на стол и пошла в комнату. С системой я могла разбираться завтра. Сегодня дома был Реард.

Глава 2

Утром Реард уехал раньше меня. Я поняла это ещё до того, как окончательно проснулась: рядом никого не было, а из дома не доносилось ни единого звука. Потом вспомнила, что сегодня у него какое-то совещание, которое, по его словам, должно было закончиться быстро, а значит, скорее всего, растянется до обеда.

Через сорок минут, уже окончательно проснувшись, я вышла из дома, закинула сумку с планшетом на пассажирское сиденье и села за руль. Машина была моей, но в нынешнем мире слово «моя» вообще стало довольно условным. В документах она числилась за медицинским сектором, топливо выдавалось по служебному лимиту, техническое обслуживание проходило там же, но последние два года на ней никто, кроме меня, не ездил.

Я завела двигатель, дождалась, пока ворота откроются, и выехала из посёлка. За прошедшие годы город изменился. Сначала вампиры пытались поддерживать слишком много, потом начали считать. И когда они начинали считать, у всего лишнего обычно быстро заканчивались шансы на существование. Людей переселяли ближе к рабочим и донорским секторам. Отдельные районы закрывали. Отопление отключали сначала в нескольких домах, потом во всём квартале. Что-то разбирали на материалы, что-то оставляли как есть, и постепенно бывший человеческий город сжимался вокруг нескольких живых узлов.

По основной дороге всё выглядело как раньше. Асфальт ремонтировали, зимой снег чистили, светофоры работали. У погрузочной площадки разгружали ящики с одеждой. Чуть дальше двое мужчин катили тележку с продуктами в сторону распределительного пункта. Всё вовремя и по графику. По встречной полосе прошёл тяжёлый грузовик, следом за ним — автобус с людьми на утреннюю смену. Чуть дальше стояла цистерна, ожидая разрешения на въезд в промышленный сектор. Если смотреть только сюда, можно было поверить, что мир просто стал немного тише. Стоило свернуть на две улицы в сторону — и начиналось другое. Тёмные окна, трава в трещинах асфальта, выцветшие вывески магазинов, которые никто не стал снимать. Детская площадка между двумя пустыми домами, заросшая по пояс. За пять лет я привыкла и к этому. Наверное.

На первом контрольном пункте загорелся зелёный сигнал, система считала пропуск с машины, и шлагбаум поднялся. Я уже собиралась проехать, когда какое-то движение справа заставило меня повернуть голову. За металлическим ограждением стоял морт — один, хотя раньше на этом посту их было четыре. Выглядел он хуже тех, которых я помнила в начале. Тело усохло сильнее, плечи остро выступали под серой кожей, голова была опущена вперёд. Одна рука не двигалась, пальцы другой время от времени судорожно сгибались.

Машина впереди остановилась у шлагбаума. Водитель протянул пропуск через открытое окно, и морт вдруг всем телом дёрнулся в его сторону. Человек мгновенно отдёрнул руку.

Вампир у поста гортанно произнёс команду. Морт застыл, но не сразу. На какую-то долю секунды позже, чем должен был. Я тоже замерла, глядя на него. Потом существо медленно опустило голову, шлагбаум перед ним поднялся, и машина проехала вперед, следом тронулась я.

Несколько месяцев назад я уже спрашивала Реарда о слухах. Говорили о них мало и вполголоса: в нашем прекрасно организованном новом мире не особенно любили непроверенную информацию, особенно если из неё следовало, что организовано в нём далеко не всё. Но люди всё равно разговаривали. Где-то морт бросился на рабочего раньше приказа, на другой базе двоих пришлось уничтожить, в промышленном секторе погиб человек. Официально — нарушение техники безопасности. Неофициально — морт не остановился по команде.

Я тогда дождалась Реарда дома и спросила прямо.

— Что происходит с мортами?

— Их численность сокращается, — нехотя ответил он.

— Это я и сама вижу. Почему?

— Физиологическая деградация. Их организм оказался менее устойчивым, чем предполагалось.

Выяснилось, что фильмы нам нагло врали. Нельзя взять человеческое тело, превратить его в нечто, очень похожее на зомби, а потом рассчитывать, что оно десятилетиями будет шататься по территории, жрать мясо и исправно выполнять команды. Суставы изнашивались, мышцы разрушались, органы постепенно отказывали. Вирус позволял мортам существовать гораздо дольше, чем когда-то считалось возможным, но бессмертными их не сделал.

— А нападения?

Реард замолчал буквально на секунду.

— Какие нападения?

— Вот только не надо. Я живу не в звуконепроницаемой коробке. Люди говорят.

— Люди всегда говорят.

— Реард.

Он посмотрел на меня и всё-таки ответил:

— Подтверждённых случаев потери контроля нет.

После этого ответа я окончательно поняла, что случаи были. Просто подтверждать их никто особенно не торопился.

Я свернула к медицинскому сектору. Впереди уже виднелись корпуса. Здесь город становился плотнее и живее. Я припарковалась возле своего корпуса, заглушила двигатель и на секунду осталась сидеть. Рабочий день начинался через семь минут, а у меня сегодня было три первичных регистрации, два продления восстановительного периода и одна женщина, которая уже третий раз подавала заявление на участие в репродуктивной программе. С последней мне особенно не хотелось встречаться. У неё уже было двое детей. И обоих она видела реже, чем я Реарда в самый загруженный месяц. Я захлопнула дверь машины и пошла к корпусу.

В репродуктивном секторе уже сидела очередь. Я на ходу сняла кофту, сунула её в шкаф и прошла к своему месту. Мы сидели в одном большом помещении: несколько столов, терминалы, две стойки для приёма. Моё место было у окна, третье от двери. По документам, конечно, никакого «моего» места не существовало, но за несколько лет люди удивительным образом способны приватизировать даже одинаковый казённый стул.

До обеда ничего особенно интересного не происходило. Беременности регистрировались, сроки сверялись, анализы терялись и находились, кто-то пытался доказать, что пропустил обследование по уважительной причине, кто-то уже в третий раз приходил уточнить, когда именно после родов вернут прежний рацион. Обычный день.

Ближе к двенадцати напротив меня села молодая женщина. На вид здоровая, ухоженная, спокойная, она устроилась удобно, положила руки на стол и внимательно посмотрела на меня.

— Первый раз участвуете в программе?

— Да. Раньше не хотела.

— Сейчас передумали?

— Да.

Я просмотрела обследования.

— По здоровью предварительно всё нормально. Дополнительные анализы назначат после осмотра врача. Если противопоказаний не будет, сможете подать окончательное согласие, после этого вам подберут материал и поставят в очередь. Срок ожидания сейчас небольшой.

— А льготы начинаются сразу?

Я подняла взгляд.

— После подтверждённой беременности.

— Донорство полностью снимают?

— На время беременности и восстановительного периода — да.

Она кивнула, будто именно это и хотела услышать. Я продолжила объяснять условия, а она слушала внимательно, иногда задавала вполне нормальные вопросы. Про работу, рацион, восстановление, обследования. Потом спросила:

— А ребёнка когда забирают?

— После выписки матери из послеродового сектора. Первое время он будет в младенческом корпусе. Все данные и график посещений вам выдадут отдельно.

— Часто видеть можно?

— По установленному графику.

Она задумчиво покивала.

— Понятно.

Я уже собиралась перейти к следующему разделу, когда она вдруг сказала:

— А можно вас кое о чём спросить? Не по программе.

Я посмотрела на неё.

— Можно спросить, но не обещаю, что отвечу.

Она улыбнулась как-то слишком уж понимающе.

— Про вас многое говорят.

Ну, конечно.

— Интересно.

Коллега за соседним столом чуть повернула голову, но продолжила работать. Девушка улыбнулась шире.

— Говорят, вы живёте не в жилом секторе, а в доме за городом.

— И?

— И что живёте там с вампиром.

Я спокойно положила стилус на стол.

— С чего вы это взяли?

— Ну... слухи же не просто так ходят.

— Правда? А я всегда думала, именно так они обычно и ходят.

Она слегка усмехнулась.

— Но вы же действительно живёте за городом.

— Действительно.

— И условия у вас другие.

— Какие?

Вот теперь она поняла, что разговор пошёл немного не туда, куда рассчитывала, но отступать не стала.

— Ну, жильё. Машина. Говорят, у вас с донорством тоже по-другому.

— С чего вы взяли, что я вообще не сдаю кровь?

Она замялась на секунду.

— Я не говорила, что совсем не сдаёте.

— Только что именно это и подразумевали.

— Я просто спросила.

— Нет. Вы сначала сообщили мне, с кем я живу, потом — как устроено моё донорство, а теперь почему-то решили, что это вопрос.

Коллега за соседним столом очень старательно смотрела в монитор. Женщина чуть прищурилась, но не смутилась. Даже наоборот.

— Хорошо. Тогда спрошу прямо. Это правда, что, если вампир выбирает человека, тому могут изменить условия?

— А с чего вы решили, что такие отношения возможны?

Теперь она откровенно улыбнулась.

— Ну у вас же возможны.

Я тоже улыбнулась.

— Вы опять выдаёте слух за факт.

— Но вы и не говорите, что это неправда.

— А я должна?

Она несколько секунд смотрела на меня.

— Нет.

— Прекрасно. Тогда мы наконец в чём-то согласны.

Я потянулась за стилусом, но она ещё не закончила.

— Я просто думала... мало ли. Может, вы могли бы с кем-нибудь познакомить.

Я откинулась на спинку стула.

— Вас?

— Ну да.

— С вампиром?

— А что такого?

И ведь сказала совершенно спокойно. Я посмотрела на неё внимательнее. Она прекрасно понимала, что предлагает, и чего именно надеется этим добиться.

— Ничего, — сказала я. — Просто пытаюсь понять, в какой момент в мои должностные обязанности добавили подбор вампиров для улучшения жилищных условий.

Её лицо сразу изменилось.

— Я не из-за жилья.

— Конечно.

— А вам, значит, можно? — елейность исчезла из голоса.

— Что именно мне можно?

— Жить отдельно, ездить на машине. Не стоять в очередях за половиной того, за чем стоят остальные. И при этом сидеть здесь и рассказывать нам про правила.

Я почувствовала, как внутри неприятно дёрнулось.

— Вы сюда пришли о моей жизни поговорить?

— Я пришла в программу.

— Вот ей и займёмся.

— Я просто спросила.

— И я вам ответила. У меня нет каталога свободных вампиров. Нет контактов службы «вампир на дом». И я не могу выдать вам одного вместе с улучшенным рационом, машиной и загородной недвижимостью. Если всё это было скрытой частью вашей репродуктивной стратегии, боюсь, придётся придумать другую.

Женщина напротив побледнела от злости.

— Вы прекрасно поняли, что я имела в виду.

— Прекрасно. Именно поэтому предлагаю закончить эту тему.

Я повернула к ней экран.

— Теперь ещё раз. Вы пришли добровольно. Все условия программы вам объяснены…

Я еще раз прошлась по списку правил.

— Продолжаем оформление или нет?

Она смотрела на меня ещё несколько секунд.

— Продолжаем.

Я снова взяла стилус. Остаток разговора прошёл совершенно нормально. И это раздражало больше всего. Ещё десять минут назад она открыто пыталась выяснить, не существует ли способа пристроиться к вампиру и получить вместе с ним другой уровень жизни, а теперь спокойно отвечала на вопросы о хронических заболеваниях.

Когда она ушла, я ещё некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь. Коллега первой нарушила молчание:

— «Вампир на дом»?

Я повернулась к ней.

— Даже не начинай.

— Я просто уточняю, вдруг у тебя всё-таки есть номер. Мне не вампир нужен, я бы от машины не отказалась.

Я посмотрела на неё, выдержала секунды две и прыснула от смеха.

— Иди нахрен.

— Всё, молчу.

Она вернулась к своей карточке, а я открыла следующую. Улыбка ушла быстро. Такие разговоры случались не каждый день, но достаточно часто, чтобы я давно перестала удивляться. Большинство людей ничего не спрашивали в лицо. Просто знали, что я живу не там, где остальные. Что утром приезжаю сама. Что некоторые двери открываются для меня легче, чем должны открываться для обычного сотрудника. Дальше начинались версии. Кто именно обеспечил мне эти условия, обычно тоже знали все, кроме меня. По крайней мере официально.

Я никогда не подтверждала слухи о Реарде. Да и объяснять людям, что я живу с вампиром не для улучшения жилищных условий, мне тоже не хотелось. Кому-то было проще считать именно так. Некоторые смотрели с любопытством, другие — с завистью. Были те, кто пытался осторожно выяснить, нельзя ли повторить мой предполагаемый успех. А были те, кто не спрашивал вообще. Я знала и другое слово. Услышала его первый раз около года назад в коридоре, когда две женщины не заметили, что я стою за поворотом.

Вампирская шлюха.

Тогда я почему-то остановилась, сейчас, наверное, прошла бы мимо. Но иногда всё равно хотелось поймать очередного особенно осведомлённого человека за рукав и сказать: вы вообще ни хрена не знаете. Потом я решила, что объяснять каждому встречному, кто такой Реард для меня, — занятие настолько унизительное, что проще действительно послать всех нахер. Пусть думают. Люди всегда любили простые объяснения. Если женщина живёт лучше остальных, значит, обязательно потому, что правильно раздвинула ноги. Гораздо сложнее было представить, что однажды вампир полез за ней в горящий сектор, а потом несколько лет методично разрушал собственную спокойную жизнь просто потому, что не сумел от неё отказаться. И уж точно никто из них не знал, чего стоило Реарду само моё существование рядом с ним.

К концу дня я всё-таки отправила заявление на временный перевод. Долго над ним не сидела. Улан-Удэ, семь дней, репродуктивный сектор, ознакомление с организацией работы и новой системой учёта. Последний пункт я переписала дословно из запроса, который появился у меня в терминале после обеда. Инициатор: господин Арей.

Я посмотрела на строчку и усмехнулась. «Не хочу без тебя проводить неделю» в официальной системе почему-то выглядело значительно скучнее. Заявление ушло на подтверждение, а минут через двадцать мне пришло сообщение, что нужно подойти в административный блок. Вот тут я напряглась.