Вечность для мотылька

Он выпрямился и, протянув мне тонкую горячую руку, помог подняться.

— А вы кто такой? —спросила я.

Вблизи его сила ощущалась еще явственней. Я пыталась понять ее, определить ее основную составляющую, но ощущала только ровное тепло, дружелюбное, внимательное и успокаивающее.

—Я—паладин, —ответил он спокойно. —Паладины ни слуги, ни учителя и ни хранители. Нас интересует только то, что хочешь ты. Ни чужие представления, ни цели, ни мнения. Только твои желания, твои внутренние порывы, твои чувства. —Он помолчал, о чем-то задумавшись. Потом заговорил снова: —Воспитание источника—сложная задача. Очень сложная. Его цели непонятны, его поступки странны, его чувства меняются каждое мгновение. Он не поддается анализу, потому что его суть иная, чем все, что мы знаем и понимаем. Паладины следят за тем, чтобы источник сохранял свою целостность, личность, индивидуальность. Чтобы его желания не искажались, чувства не запирались, свобода не ограничивалась.

Неожиданно степь исчезла. Мы стояли в хрустальном зале, заполненным ровным белым светом. Стены по структуре более всего походили на жидкое стекло, до такой степени прозрачное, что зал был растворен сам в себе. Он был совершенно пуст, если говорить о предметах интерьера. Но не ощущала его пустым. Может быть, потому что странный свет и был его наполненностью.

Паладин тоже изменился. Исчезли человеческое тело и одежда. Он стал таким же текучим и прозрачным как странный зал. Его хрустальность, чистота и глубинный свет теперь не скрывались за формой. Осталась только сила, спокойная, чистая, яркая и самодостаточная.

Он оставил меня и прошел в северную часть зала. Ее занимал странных сад. Прозрачные цветы казались стеклянными, и все же были живыми. Паладин коснулся цветов, и они тут же потянулись к нему, обвивая руки стеблями.

—Они растут из стены, —проговорила я с удивлением. —И похожи на жидкое стекло.

—Это плата за проход, —пояснил он. —Ты слишком ослаблена сейчас, чтобы дать ее.

Цветы медленно втянулись обратно в стену, которая тут же замерцала и растворилась.

Паладин обернулся. Его лицо существовало где-то на грани зрения и формы, как и его личность. Не как картинка с цветом глаз или волос, а черты характера, индивидуальность. Я понимала, что он смотрит на меня, но не видела его.

—Добро пожаловать в мир паладинов, —сказал он негромко и первым шагнул в открывшийся проход.

Я пересекла зал и вошла следом, ощущая давление стеклянных цветов. С легким содроганием я почувствовала болезненное покалывание и разочарование— но плата была получена, и цветам ничего не оставалось как пропустить меня.

Зал был таким же прозрачным и летящим, как и предыдущий, за исключением того, что здесь существовала форма. Он напоминал более всего внутренность затейливой резной шкатулки, вырезанной из цельного хрусталя. Прозрачные узоры текли и мягко мерцали, а лепка выглядела еще не застывшим жидким стеклом. В центре зала находилось круглое возвышение из белого материала, вокруг которого стояли фигуры, похожие на паладина.

—Сегодня праздник единения, —сказал он. —Но, прежде чем мы пройдем в зал, тебе нужно очиститься.

Он провел меня сквозь молчаливый зал и помог подняться на возвышение. Я ничего не успела спросить— вспыхнул яркий белый свет. Он был тяжелым и пекущим. Он что-то выжигал во мне. И это что-то выходило вязким темным киселем, сгорая словно порох. Было очень больно. Я упала на белый круг, извиваясь словно червь. Не помню, в какой момент это произошло—облегчение пришло сразу, боль отступила, и я наконец смогла дышать свободно. Кроме того, я перестала ощущать давящую силу белого света,

Паладины удовлетворенно зашептались. Мой паладин помог мне встать и спуститься с круга. За хрустальной чистотой и переливающимися очертаниями я тем не менее ощутила мягкость его ладони и исходящее от него тепло.

—Ваш мир… он большой? — спросила я негромко, поглядывая в сторону невозмутимых фигур.

—Нет. Нас всего сто двенадцать, —ответил он.

—Ты главный над ними?

— Не совсем. Паладины все равны по силе и власти. Каждый из нас самодостаточен и каждый настолько силен, что может противостоять всему высокому миру. Мы свободны в своем выборе, свои чувствах и поступках. И подчиняемся только своему закону. Наша единственная задача—сохранить неповрежденной твою суть. Пойдем.

Хрустальная дверь открылась, и мы оказались в необъятном зале, разграфленном на разноцветные квадраты словно шахматная доска. В цветах преобладала бледная пастель — нежный салатный, бледно-голубой и желтый, мягкий серый, все оттенки фиолетового. Зал был полон. Фигуры стояли в квадратах по трое. Они были очень разными чертами, одеждой. манерой держаться и силой, которая от них исходила.

—Это представители все уровней высокого мира, —заговорил паладин тихо, ведя меня к квадратной площадке у дальней стены, —физических и духовных, разных уровней плотности, формы и силы, созданных энергий, мысли, материи, чувств. Это очень большая честь для них—находиться здесь, —добавил он.

—А они понимают, где они и что с ними? —спросила я шепотом, беспокойно вглядываясь в молчаливых, замерших словно на параде, людей и не людей, высокомерных Сияющих, бледных пилигримов и надменных рыцарей.

Здесь были представители всех цивилизаций, островов и родов, которые я знала и о которых даже не догадывалась. С некоторым удивлением я заметила бледное лицо Ариэля, но он даже не посмотрел в мою сторону, молчаливый и вытянувшийся в струну, как и все вокруг.

—Сейчас ты взойдешь на алтарь, —сказал паладин торжественно. —Ты увидишь каждого, почувствуешь каждого, как частицу мира, который они представляют, и той энергии, которую они несут в себе. Ты впитаешь эту энергию, пропустишь ее сквозь себя, соединив в единое целое. Ты потеряешь свою суть и обретешь ее снова.

Ничего не понимающую, растерянную и испуганную, он провел меня сквозь зал, ловко маневрируя между стоящими, и поставил на алтарь.

Я молча замерла, не представляя, что должна делать и должна ли вообще. Когда это пришло.

На меня упал белый свет.

Он был мягким, теплым и плотным словно мед. Он покатился по залу, окутывая каждую фигуру.

Я почувствовала перемену на сразу. Сначала пришли смутные ощущения присутствия. Что-то бережно коснулась моей души, словно приветствие. Потом лавина нахлынула—и поглотила меня. Потоки разноцветной силы—темной и светлой, яркой и хмурой, тяжелой и легкой словно дуновение ветра —ринулись ко мне, оплетая словно тонкие нити.

Я испуганно дернулась, пытаясь отстраниться, но напор был таким сильным, что моя защита рухнула. Задыхаясь, я упала в ощущения— безудержные, глубокие— и впустила их.

—Сплети из воедино. —шептал голос. —и коснись своего внутреннего «я».

Задыхаясь, я вылепила из разноцветных нитей яркий шарик света—и открыла невидимую дверь, за которой полыхало голубое и яркое. Внутри голубого горела ослепительная белая точка—и я коснулась ее разноцветным шаром.

Мой мир вспыхнул, извергая потоки ярчайшего хрустального света. Свет покатился по залу, оседая на застывших фигурах, превращая их одежду в светлую, переливающуюся, текучую.

На пике этого мучительного сладкого страдания паладин вскочил на алтарь—и ударил меня хрустальным кинжалом в грудь.

Я вскрикнула, но не умерла. Я стала растекаться, растворяться, сливаться с тем, что мне было подарено и что подарила я. То, что плавилось, было мертво, то, что рождалось после переплавки, становилось живым. Я почувствовала свою чистоту и свободу еще до того, как осознала себя.

К алтарю медленно подошли паладины.

Тот, кто привел меня сюда, кто всадил мне в грудь клинок, держал в руках хрустальный венок. Паладины остановились у алтаря. Зал молчал.

—Прими, —сказал чистый голос, и руки протянули мне венок. —Возложи его на головы принимающих служение.

Я взяла венок. Венок замерцал —и стал множиться, расплываясь над паладинами. Он опускался на головы, и я ясно видела мягкие волосы и нежные лица, скрытые за дрожащим прозрачным хрусталем. Едва коснувшись паладина, венок менялся, впитывался, превращаясь в легкую дымку, загорался тоникой вязью на лбу.

Паладины опустились на одно колено и склонили головы.

Часть 2. Мантия серебряной луны

—Это все происходит не впервые. —Паладин смотрел на меня с печалью и даже какой-то болью. —И это не любовь. Скорее болезнь. Те, кто коснулся источника, иногда теряют здравый смысл.

Я стояла среди темноты о молчала.

—Мы не знаем, почему это происходит, —продолжал он. —Взаимоотношения с источником всегда очень личные. Просто однажды ты просыпаешься и понимаешь, что эту жажду невозможно сдерживать. Это сродни зависимости наркомана. Болезнь, которая разрушает. —Он помолчал. —Не надо винить себя. Ты ни в чем не виновата. Мир идеала, мир рассвета тоже прошел через это.

—О чем ты говоришь?

—Об этом.

Он протянул мне руку, и мы перенеслись в голубую сверкающую бездну. В ней плавал хрустальный город. Он был совсем прозрачным, похожим на мираж. Только его контуры не текли, не расплывались. Казалось, он был где-то там, за солнечным светом, невесомый, летящий. Далекий.

—Это сучилось после первой войны, —сказал паладин печально.

—В мире идеала была война?! Но как такое возможно?!

—Это было в самом начале, —ответил паладин. —Мы еще не отошли от пламени первородного огня, только прошли черную пустыню. Мы были первыми, кто вошел в этот мир. И стали с воодушевлением строить себе дом. —Он помолчал. —Вокруг Источника… Война разгорелась за право первому стоять у его престола. Мы испытали настоящий экстаз, когда погрузились в его сияние и нежность. Нам все время хотелось коснуться его, почувствовать, что он рядом, что не оставит нас. Ревность, жажда, желание, любовь— все смешалось в безумии. Оно охватило все города, всех жителей. Мы опомнились слишком поздно—многие их нас уже были мертвы.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него. Лучше бы я этого не делала.

Ему было больно. В глазах стояли слезы. Сцепив руки на груди, он смотрел на плывущий в переливающейся волнами прозрачной бездне город словно на кладбищенский памятник. Наконец, он очнулся и посмотрел на меня уже спокойно.

—Я хочу показать тебе кое-что, —сказал он. —Сегодня праздник Мантии Серебряной луны. Он для нас как напоминание о той войне. Потому что так же символичен. Серебряная луна распускается очень редко, и жители города, где она растет, собираются, чтобы посмотреть на нее. Это очень сильная жестокая зависимость. От запаха. От света. Они погружаются в состояние, близкое к эйфории, и не выходят из него, пока цветок не уснет снова. Они нечего не делают, ни о чем не думают, ничего не желают. Они просто смотрят. —Он отвернулся и добавил глухо. —Это чувство горькое и отрезвляющее. Мы научились жить с ним. Потому что научились отпускать тебя.

—О чем ты?

—Твой дом… Теперь он не стоит на одном месте. И не является центром мира рассвета. Теперь это не дворец, а просто большой дом, который перемещается по миру идеала, выныривая то тут, то там. Жители всегда ждут его, но никогда не знают, когда он появится. Для нас это всегда праздник и большое счастье—почувствовать близость источника, коснуться его сладости. Мы дали тебе пространство, свободу, одиночество, в которых может разместиться твоя сила. Мы больше не удерживаем тебя. Мы просто знаем, что ты придешь.

Мы отвернулись от призрака и зависли рядом с плывущим в небе живым белым городом. Когда мы пересекли невидимую грань, неожиданно стало темно.

—Жители специально убирают свет, —сказал паладин негромко, когда мы шли по тихим улочкам. —Чтобы лучше видеть всю красоту Серебряной луны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.