Русская сила графа Соколова

В тот раз мы так и разошлись, ничего не договорившись. И тут такое горе: я вышел в двери вместе с Кугельским. Я сказал: «Семен, мы с тобой давно дружим. Пойдем ко мне домой и посидим».

Кугельский всегда любил спорить и делать наоборот. Он и тут возразил: «У тебя сидит Сарра, зачем мы будем волновать ее разговорами? Пойдем в трактир Брайнина, пропустим по рюмке водки и разойдемся по нашим домам в дружбе».

Мы пошли в трактир, пили много водки и еще больше спорили. Покойный Кугельский орал, что акции Восточносибирских чугуноплавильных заводов выгодней Харьковского банка взаимного кредита. Я возражал.

Кончилось тем, что мы хватали друг друга за лапсердаки, нетрезво обзывались и вообще вели себя шумно. Мне все это надоело. Я надел шляпу, отдал Бене Брайнину деньги за свою выпивку и пошел. На крыльце меня догнал Кугельский, просил прощения. Я вернулся в трактир, но лишь на минуту. Мы выпили по кружке пива, и теперь я уже окончательно ушел.

Напрасное обвинение

Бродский помолчал, повздыхал и продолжил:

– Утром меня разбудила Сарра. Она была в одной ночной рубахе и стонала: «Под окнами агент Дросинский и с ним много полицейских. Ты что, пьяница, натворил?» – «Ничего не творил. Правда, я поссорился с Кугельским. Отвори, Сарра, смело двери, ибо я ничего плохого не делал».

Когда я так наивно говорил, то забыл, что в России полицию бояться надо больше тем, кто ничего не делал, чем тем, кто делал.

Вошли полицейские и сказали, что я отравил вчера Кугельского и ограбил его.

Я думал, что все еще продолжается сон. «Как отравил?» – «Насмерть! – нахально улыбнулся Дросинский. – Куда дел награбленные деньги, часы, кольца?» – «Зачем вы говорите чепуху? – возмутился я. – Как можно убить человека из-за денег? Я этого не понимаю». – «Есть десять свидетелей, что ты, Иося, грозил его убить, когда он тебя утихомиривал в трактире. Отдавай награбленное сам, или мы найдем».

Я спокойно отвечал, хотя с этими босяками в форме нельзя быть спокойным: «Вы, господа полицейские, ошибаетесь. Я не мог отравить Кугельского. Мы свояки, друзья, да и яду ни разу в своих руках не держал. Я вчера ушел из трактира, Семен был не совсем трезвым, но вполне живым».

Тогда Дросинский, худший из всех евреев на свете, приказал: «Понятые – вперед. Начинаем обыск».

В это время пришел и сам Сычев. Он спросил на ухо: «Куда спрятал расписку?»

Я задумался: и впрямь, куда я положил ее? И не мог вспомнить. Я сказал: «Если вы, господин Сычев, принесли вернуть мне долг, то я получение выпишу вам на бланке приходного ордера. Только по вашим глазам я вижу, что вы хотите расписку, не отдавая денег».

Сычев опять сказал мне в ухо: «Отдавай расписку, иначе я тебе сделаю плохо!»

Я удивился: «Я сам не знаю, где она лежит. Куда-то сунул, не могу найти…»

Эти люди перерыли все деловые бумаги из моего письменного стола, выкинули на пол белье из ящиков, одежду из гардероба. Расписку они не нашли. Зато Дросинский, чтобы он сдох, веселым голосом заорал: «Господа понятые, смотрите сюда внимательно: вот серебряные часы фирмы „Павел Буре” на цепочке белого металла с пробой „84”, стало быть, тоже серебро. На ваших глазах вынимаю их из этой наволочки. Читайте сами, что написано на обороте: „Моему любимому сыну Семену Кугельскому к 16-летию. Папа Шмуел. 1.02.1903”», – и рассмеялся мне в лицо. – «Думал агента Дросинского провести, жид пархатый? Не вышло!»

Папа Дросинский был приличным человеком, на рынке содержал москательную лавку, а сын – выродок. Нынче это очень часто случается, когда у самых хороших родителей дети бывают просто ужасными.

Соколов внимательно посмотрел в глаза Бродского:

– Стало быть, тебе часы подложили?

Бродский окончательно разрыдался:

– Уверяю вам! Я часы не брал, у меня самого гораздо лучше, золотые. – Он посопел, почесал указательным пальцем волосатую макушку и горько вздохнул: – Если бы только эти несчастные часы! Дросинский поперся на кухню. И почти сразу заорал: «Глядите, вот коробочка с остатками мышьяка. Из нее ты, Бродский, насыпал Кугельскому. Признавайся, Иосиф, тебя мы приперли к стене!»

И тут же нашлись двое свидетелей, которые будто видели, как я сыпал страшный яд в пиво Кугельскому.

– И кто эти свидетели?

Бродский воздел к небесам руки:

– Боже, кто эти свидетели? Это не свидетели, а два уголовника, с которыми никто не пожелает встретиться на темной дороге. Фамилии их Годлевский и Ярошинский.

– А расписка обнаружилась?

– Сарра писала ко мне, что Сычев и Дросинский еще два раза приходили что-то искать, но уходили сердитые. Думаю, ваше благородие, что и прежде Сычев приходил вовсе не к Сарре, а искать расписку. Он с самого начала не собирался возвращать долг, поэтому и обещал невероятный процент.

* * *

Соколов сочувственным тоном сказал:

– В плохую историю ты, Иосиф, попал. Я тебе постараюсь помочь. Только ты мне скажи: куда ты столь хитро спрятал расписку? Если мы расписку найдем, то ты скоро ляжешь спать в родном доме под одним одеялом с Саррой.

Бродский ухватился за голову, его плечи затряслись в рыданиях.

– Господи, я и впрямь не понимаю, куда она делась.

– Ты на суде все рассказал?

Бродский застонал:

– Ваше благородие, будто вы не знаете российские суды! Разбойники милосердней. Судьи слушать меня не хотели, адвоката все время обрывали. – Бродский заплакал. – Зачем я не уехал за океан, как Дешалыты, Винники, Шмаровичи, Баткины и Керзнеры? Лучше родиться нищим одноглазым негром в Нью-Йорке, чем в России евреем…

Соколов философски утешил:

– Везде хорошо, где нас нет! – и заверил: – Я постараюсь, Бродский, тебе помочь.

* * *

Соколов прошел к начальнику тюрьмы Колченко, покрутил телефонный рычаг, снял трубку и приказал:

– Барышня, дай мне 4-77. – После паузы. – Але, это губернская тюремная инспекция? Захаров, ты? Запиши за мной ссыльнокаторжного Бродского Иосифа Гиршевича, он в Центральной пересыльной тюрьме. Не отправляй пока на этап. Отношение тебе пришлю.

* * *

Вечером Соколов отбыл в Петербург.

Старые друзья

15 апреля состоялся пасхальный прием в Царском Селе. Вместе с лицами свиты Соколов принес поздравление их величествам. Государь соизволил христосоваться со знаменитым сыщиком-графом, преподнес раскрашенное яйцо, а также серебряную чарку с двуглавым орлом и надписью «Графу Ап. Соколову. Собственноручное пожалование Его Императорского Величества Николая Александровича. Пасха 1913 г.». Кроме того, государь просил сказать поклон отцу Аполлинария Николаевича, старому графу Соколову, бывшему члену Государственного совета.

На приеме присутствовал давний приятель сыщика – бывший градоначальник Москвы, а с января 1913 года товарищ (заместитель) министра МВД Джунковский. Друзья решили:

– По обычаю встретимся вечером в ресторане «Вена».

О знаменитом на весь Петербург ресторане «Вена» мне уже доводилось рассказывать. Все литературное, артистическое находило здесь приют.

Среди посетителей Соколов сразу же заметил Шаляпина, который сидел в компании вечно хмурого Горького и Леонида Андреева – жизнерадостного красавца с гривой иссиня-черных волос, пользовавшегося бешеным успехом у дам и курсисток. Шаляпин помахал рукой:

– Садитесь к нам, гении сыска!

Соколов отрицательно покачал головой:

– Не буду портить аппетит Алексею Максимовичу! Ведь опять начнем спорить…

С Горьким, который давно сблизился с Ульяновым-Лениным и помогал ему из своих громадных гонораров, у Соколова происходили постоянные стычки. Горький считал Ленина гением, который показывает путь к всенародному счастью, при этом, правда, оговариваясь, что всех буржуев, вероятней всего, придется уничтожить. Так что получалось, что счастье будет далеко не для всего народа.

Соколов, будучи лично знаком с главным большевиком, не отрицал его большого аналитического ума. Но, зная не понаслышке о тайных связях Ленина с германским правительством и планах подрыва изнутри России, полагал Владимира Ильича опасным смутьяном и террористом.

Во все стороны раскланиваясь со знакомыми, наши друзья прошли в Литераторский зал, сели на свое обычное место под образами.

Чудеса русской кухни

Вышколенные, все коротко стриженные (ради гигиены!) лакеи быстро заставили стол холодными закусками. За всем следил сам владелец ресторана Иван Соколов, бывший лакей, трезвостью и бережливостью сумевший скопить изрядный капитал.

– Извольте попробовать икру черную – наисвежайшая. Вот-с, с горячим калачиком под водку – сплошной восторг чувств! Семга и балычок-с, как всегда, самые нежные, малосольные-с. А вот, Аполлинарий Николаевич, ваш любимый салат рыбный – паризьен. И точно, наслаждение райское! Раки провансаль – брюхо просаль, самые крупные-с.

Джунковский удивился:

– Точно, по размерам не раки – животные прямо.

Ресторатор продолжал:

– А это осетрина претаньер.

– А что рекомендуешь на горячие закуски? – спросил Соколов, плотоядно оглядывая стол. После дворцового разговления у графа целый день во рту крошки не было.

Ресторатор поманил лакеев:

– Роман, Казимир, чтоб на этом столе сей миг были во всей красе горячие закуски: тарталет из дичи, канапе бекас, омары и лангустины америкен, суфле из анчоусов, крокет де валяй перегурдин. – И к гостям, с низким поклоном: – А что из супов-с, ваши превосходительства, как изволите распорядиться? Вам, Владимир Федорович, по обыкновению, уху из стерляди с расстегаями?

Джунковский лениво проговорил:

– Нет, прикажи сделать солянку сборную мясную…

– В единый миг-с! А вам-с, Аполлинарий Николаевич, излюбленное-с – солянку из осетрины? А то еще есть борщ «Царский», рассольник с курицей «Принцесса Анна», лапша с потрошками…

Соколов махнул рукой:

– Хватит, Иван Григорьевич!

Ресторатор с настоятельной угодливостью продолжал:

– А на рыбное горячее от нашего заведения вашему столу, как всегда-с, «Граф Соколов» – стерлядь паровая на шампанском, фаршированная крабами, черной и красной икрой-с!

Лакей разлил по рюмкам из запотевшей бутылки смирновскую водку – «Столовое вино № 31».

– Приятного апетикса!

Азарт

Джунковский поднялся:

– Первую, как заведено, за благополучие и процветание его императорского величества Николая Александровича!

Соколов крикнул:

– Ура, ура, ура!

Друзья с аппетитом выпили, закусили.

Малость насытившись, Соколов рассказал о нечаянной встрече в пересыльной тюрьме с Бродским. Джунковский жевал, внимательно поглядывал на сыщика. Утерев уста матерчатой салфеткой, спросил:

– Не врет ли? Точно ли оговорили этого Бродского?

– У меня создалось твердое убеждение, что это дело выдумали харьковские сыщики.

– Зачем им такой риск? А если бы разоблачили их?

– Риск им показался невеликим, Владимир Федорович. Действительно, сколько ни писал этот Бродский жалоб, на них даже ответы не пришли. Да и вообще неизвестно, вышли жалобы из стен тюрьмы или их выбросили в корзину с мусором? Да и кому нужны они, эти жалобы? Кассационная комиссия завалена ими. Не только опротестовывать решения суда – читать жалобы некогда. А тут страшное преступление: еврей отравил человека, лома у него обнаружили вещественные доказательства преступления – яд, украденные часы. Какие уж тут основания для протеста!

– С этим, Аполлинарий Николаевич, я согласен. Но ты не объяснил мне цель, какую преследовали харьковские пинкертоны, сажая в тюрьму якобы безвинного Бродского.

– Во-первых, запугать других, обложенных данью. Во-вторых, Сычев теперь может без помех посещать богатую красивую даму, оставшуюся до седых волос без компании с законным супругом. И не отдавать долг – две тысячи.

Джунковский отложил серебряный прибор, задумчиво побарабанил пальцами по краю стола.

– Даже не верится, что подобное возможно! – Заглянул в лицо сыщика. – Аполлинарий Николаевич, займись этим делом, раскрути его. Хотя… – опять постучал пальцами, – хотя думаю, что доказать невиновность Бродского будет ох как тяжело. Ведь все против него!

А главное, тебе придется состязаться в хитрости не с глупыми воришками, а с опытным, знающим все законные и противозаконные уловки начальником сыскной полиции. Возьми с собой толковых людей и выезжай в Харьков.

Соколов широко улыбнулся:

– Владимир Федорович, я поеду в Харьков один. Трудно? Но это лишь увеличивает мой азарт.

– Что ж! Выпьем за твой грядущий триумф, гений сыска. Поверь, буду молиться за тебя.

Друзья обнялись.

Божественный Шаляпин

На эстраде знаменитый Василий Андреев дал знак, и «Великорусский оркестр» грянул «Боже, царя храни!». Зал дружно поднялся и запел:

Боже, царя храни!Сильный, державный.Царствуй на славу, на славу нам.Царствуй на страх врагам.Царь православный…

Волшебный голос Шаляпина не затерялся в этом могучем хоре, звучал с небывалой мощью, трогая до слез чарующей прелестью.

Лакеи на громадном подносе в роскошном оформлении лангустами и зеленью несли крупные фаршированные стерляди – «Граф Соколов».

Гостеприимный Харьков

Поезд несся к губернскому городу Харькову. За окном мелькали тщательно возделанные поля, побеленные к Пасхе стены мазанок, стоящие на высоких местах церкви с золотыми куполами, цветущие сады, стада коров. И повсюду работящие крестьяне в самобытных, цветастых одеждах.

Сыщик тщательно обдумывал план действий. Вариантов было несколько. Соколов усмехнулся: «Никто в одиночку не вызвался бы распутывать такое дело! Местные пинкертоны сделают все, чтобы спрятать концы в воду. Страх перед наказанием заставит их пойти на крайние меры. Какие? Пока не ведаю. Впрочем, у меня есть преимущество – внезапность. Ведь этот Сычев с подручными никак не ожидает ни нового следствия, ни тем более моего приезда. Вот и схлестнемся, посмотрим, кто кого!»

Сыщик в предвкушении захватывающих событий улыбнулся и азартно потер ладоши.

* * *

Солнце уже клонилось к горизонту, когда извергающий клубы шипящего пара, сотрясая голубой эфир короткими веселыми гудками, поезд последний раз лязгнул буферами и остановился на харьковском перроне.

Соколов ловко преодолел густую вокзальную толпу. Его чемодан тащил пахнувший чесноком и перегаром носильщик. Посапывая, он на ходу уговаривал:

– Барин, ежели в гостиницу, так лучше «Большой Московской» не бывает. Чтоб мне на этом месте треснуть! И езды – что рукой до…

Соколов вспомнил: путеводитель рекомендовал именно «Большую Московскую» как «самую дорогую, но весьма комфортабельную, с вежливой прислугой, с рестораном, в котором отличные повара».

Носильщик, оказавшись на широкой привокзальной площади, заорал:

– Ей, Пармен, давай сюды! – За каждого клиента он получал чаевые от владельцев гостиницы. – Позвольте, ваше благородие, поклажу в коляску водрузить.

И вас подсадить-с! Спасибо за денежную награду, пошли вам Святая Богородица того, чего хочется.

* * *

Соколов взял люкс – за пять рублей в сутки. Он сделал небольшую силовую гимнастику, принял душ, побрился и, по обычаю, тщательно одевшись, вышел на улицу.

Он держал путь к начальнику сыскного отделения.

Именины сердца

Сычев оказался упитанным и веселым до развязности мужчиной сорока лет. Смолоду он служил в конной гвардии и даже достиг подполковничьего звания. Но потом у него произошла какая-то история с супругой командира полка. В результате всех этих романтических событий Сычев получил от командира по морде и увольнение с военной службы.

Вернувшись в родной Харьков, бывший конногвардеец нашел применение своей энергии в сыскной полиции. Вверенную ему территорию он рассматривал как поверженный вражеский город, в котором все принадлежит ему, Сычеву: и добро в лавках, и жены обывателей. И хотя по новой службе мундир и шашка ему были не положены, Сычев для пущей важности носил то и другое. По отношению к подчиненным и просителям он держался очень строго.

Увидав в своем кабинете Соколова, одетого в штатское платье и вошедшего без доклада дежурного, он раздул щеки и грозно выкрикнул:

– Кто р-разр-решил? Чего пр-решься без доклада? Соколов невозмутимо отвечал:

– Я на тебя, Сергей Фролович, без доклада еще и наручники нацеплю.

Сычев на мгновение остолбенел, но тут же выскочил из-за стола, сжимая кулаки и готовый броситься в драку. Однако, выяснив, что перед ним стоит порученец товарища министра, да к тому же сам знаменитый Соколов, осклабил зубастую пасть:

– Нет, в такое счастье верить невозможно! Вы, граф, простите мою горячность. Служба, сами знаете, беспокойная, каждая рвань норовит досадить. Виноват-с!

– Ничего, я не обиделся!

– Коллега, ваш приезд, как говорил покойный Гоголь, такая радость, прямо именины сердца!

И Сычев от полноты чувств собрался было хлопнуть гостя по плечу. Однако под леденящим взглядом Соколова рука повисла в воздухе. Сычев подергал себя за ус и крякнул.

– Оченно приятно! Эй, Фроленко, никого не пускать! – Повернулся к Соколову: – Разрешите, граф, величать вас по имени и отчеству?

– Разрешаю.

– Аполлинарий… э-э…

– Аполлинарий Николаевич!

– По доброму русскому обычаю, Аполлинарий Николаевич, позвольте распорядиться насчет обеда. – Сычев выразительно щелкнул себя пальцем по горлу. – Покушать после трудной дороги – дело разлюбезное.

– Не хлопочи…

Соколов с удовольствием заметил, что Сычев изрядно разволновался. Приезд столь важного гостя его явно встревожил: слишком много грехов водилось за начальником сыска, слишком много жалоб на него отправляли обыватели. Правда, приятель-почтмейстер такие жалобы в общей корреспонденции вылавливал и передавал Сычеву, но это никак не гарантировало спокойствия. Сычев судорожно налил и махом выпил стакан зельтерской воды. Взглянул из-под кустистых бровей:

– Аполлинарий Николаевич, вы где остановились? В «Большой Московской»? Если желаете, можно у меня дома. Места много, я человек одинокий! Служанка из себя, хе-хе, хоть на парижскую выставку.

– Не стоит беспокойства, Сергей Фролович. Служанка тебе пригодится для собственного употребления. Как процветаешь в богоспасаемом граде Харькове?

Сычев малость подумал и затараторил:

– Забот много! Покрасили фасад губернской тюрьмы, заставили самих заключенных. Ловко? Устроили в тюрьме мебельную мастерскую – плетеные кресла, парты для гимназий. Хотя это вовсе не наша прямая обязанность. – Сычев долго рассказывал про свои замечательные успехи, про местных жуликов, аферистов, фармазонов, про их исключительную хитрость. Наконец закончил: – Но мы, себя не жалея, без отдыха и сна преступников ловим.

Романтическая история

Гений сыска молча уперся взглядом в Сычева.

Тот заерзал в кресле. На его физиономии ясно читалась мысль: «С чем приперся этот столичный ферт? Случайно? Или чего пронюхал? В любом случае следует задобрить».

Соколов насмешливо сказал:

– Наслышан про твои героические подвиги! Опасного убийцу Бродского на каторгу отправил.

Сычев запыхтел, как перестоявший под жаром самовар:

– Как же, очень опасный тип. Ничего святого нет у этого гнусного народца – отравить собственного товарища, ай-ай-ай! А вроде бы вполне обеспеченный, репутация солидная… Ну и нравы!

Соколов решил: «Тертый калач! От такого можно ждать любой каверзы».

Сычев вновь заговорил:

– Там история романтическая. Убитый, по фамилии Кугельский, имел амурную связь с Саррой, супругой Бродского. Убитого понять можно: Сарра очень хороша собой, нравов вовсе не ветхозаветных, – рассмеялся, – а самых передовых, эмансипированных. Бродский, когда прознал про измену, понятно, возмутился и на почве ревности его и того, отправил к праотцам.

Соколов иронично покачал головой:

– Ах, Отелло Харьковской губернии!

– На почве ревности многие преступления совершаются. Тут прочитал в «Полицейском вестнике» замечательную статью, автор пишет о преступниках «по страсти». Повышенное половое влечение часто толкает на преступления. Помню, у нас в полку… – На мгновение задумался, махнул рукой. – Впрочем, к делу это не относится. О чем говорить? Бродский сам во всем признался. И яд у него нашли. И часы Кугельского. Подлец, одним словом!

Соколов хитро прищурился:

– Стало быть, и ты, Сергей Фролович, был на волоске от смерти?

Сычев выпучил глаза:

– То есть?

– Ты ведь тоже пользуешься у Сарры успехом.

Сычев на мгновение смутился, зачмокал губами, но решил последнюю реплику пропустить мимо ушей. Он лишь с самым глубокомысленным видом повторил:

– История романтическая, да-с! Трудно в нее поверить, но двое свидетелей видели, как Бродский насыпал в пиво Кугельскому белый порошок, а сам после этого быстро ушел из трактира. Несчастный выпил пиво, вскоре начались резкие желудочные боли, изо рта пошла пена и – летальный исход.

Соколов вопросительно поднял бровь:

– Так как же Бродский мог похитить с мертвеца часы, если он ушел прежде, чем Кугельский умер?

Сычев невозмутимо продолжал:

– А может, он часы прежде взял – поносить, а отравил, чтобы не возвращать? Эх, Аполлинарий Николаевич, это такой народец ушлый, что его и не поймешь – пройдохи.

– Скажи, Сергей Фролович, зачем богатому человеку рисковать ради какого-то пустяка – часов?

Сычев помахал пальцем:

– Нет, Аполлинарий Николаевич, не знаете вы этих прохиндеев. Они чем богаче, тем жаднее. И потом, как я заметил – чувство ревности толкает на самые мерзкие поступки, на кровавые.

Соколов усмехнулся:

– Говоришь, двое свидетелей? И фамилии свидетелей – Годлевский и Ярошинский? Так?

Сычев не смутился, напористо ответил:

– Они самые, а что?

– Фигуры очень непристойные. Первый три раза сидел за воровство, второй отбыл семилетнюю каторгу за грабежи.

– Ну и что? У них неприязненных отношений с Бродским не было, их показания заслуживают доверия. Сам Бродский куда отвратительнее их обоих.

Соколов расхохотался:

– Но деньги у него ты не брезговал брать! Не ошибаюсь?

Сычев шумно задышал, раздул щеки:

– Какие деньги? Чтобы я, кавалерийский подполковник, у какого-то торговца стал деньги брать? Никогда!

– Неужто запамятовал? Две тысячи – это большие деньги. И расписочку давал.

Сычев сидел, потупив взор в пол, стиснув зубы. Нервно дернул головой:

– Поклеп, оговор! Это Бродский нарочно сочинил, клеветник позорный.

Упорное запирательство

Соколов продолжил самым ласковым голосом:

– Сергей Фролович, бери лист бумаги и пиши объяснительную записку.

Сычев упрямо помотал головой:

– Не брал! И писать не буду.

– Вот как? Не хочешь признаться в малом?

– Не в чем признаваться.

Соколов задушевно продолжал:

– Нет, не уважаешь ты меня, Сергей Фролович, совсем ко мне не испытываешь ни почтения, ни страха. И напрасно! Тогда тебе придется отвечать за вымогательство двухсот тысяч и за прочие художества. Это я тебе обещаю.

Сычев так и подскочил в кресле, театрально взмахнул руками и выпучил глаза:

– Каких таких двухсот тысяч?

– Потерял память? Бедняга! – Вздохнул. – Неужто лечиться на Сахалин поедешь? Жалость какая! Ведь еще и лишат всех прав состояния.

– Одни ваши фантазии!

– Видит Бог, я не кровожаден. Последний раз говорю: одумайся, не запирайся! Ведь ты такой мужественный, такой прямой и честный. Лай, к примеру, тебе два-три эскадрона, да ты впереди всех понесешься на боевом скакуне, первым влетишь с шашкой на вражеские бастионы. Чего здесь ты трусишь? А? Обещаю: если будешь мне помогать распутывать это дело, сделаю все возможное, чтобы облегчить тебе участь. Ну?

Сычев долго молчал, громко сопел. Наконец, твердо что-то решив, взмахнул от груди рукой, сказал, как отрезал:

– Ничего не знаю, ничего не ведаю: денег у этого пархатого Бродского не брал, расписки не писал. И про двести тысяч не слыхал. Это мои завистники клевещут.

– Это какие завистники?

– Будто сами не знаете!

– Я-то знаю, но хочу проверить! Об одном и том же мы говорим?

– Клеветники эти – мой бывший помощник Шанларук и бывший агент Заманский.

– Бывшие? Стало быть, ты выгнал их со службы?

– А что, я чай пить с ними должен? Все-то вы на меня клевещете. Интриги! Я чист как стеклышко. За ваше самоуправство еще ответите!

Соколов поднялся на ноги, отчего головой вознесся высоко над собеседником, резко перейдя на ледяной тон, сказал:

– Что ж ты, «стеклышко», объявил мне войну? Видимо, в силу провинциальной ограниченности ты, Сергей Фролович, плохо представляешь, с кем решил единоборствовать. И переоценил свои возможности. Теперь пощады от меня не жди.

– Я завтра утром должен по делам службы ехать в Луганск.

– Завтра утром, ровно в десять, ты будешь отвечать на мои вопросы. Взять с тебя подписку о невыезде?

– Нет, не надо. Но у меня есть начальство…

– Полицмейстера и губернатора я поставлю в известность. Но не вздумай мешать следствию, давать плохие советы Годлевскому, Ярошинскому и прочим соучастникам. Я ведь быстро все прознаю.