Осколок снаряда

Глава первая

Преступление

– Представьте себе, что однажды я очутился с ним лицом к лицу прямо на территории Франции!

Элизабет посмотрела на Поля Дельроза с той нежностью, с какой может взирать на своего супруга лишь юная новобрачная, восхищаясь каждым вымолвленным им словом.

– Неужели вы видели Вильгельма Второго во Франции? – спросила она.

– Своими глазами! И до сих пор помню все обстоятельства, которые сопутствовали этой встрече. Притом, что это было так давно…

Его голос зазвучал с какой-то особой значимостью, словно это воспоминание пробудило в нем самые тягостные мысли.

Элизабет воскликнула:

– Прошу вас, Поль, расскажите об этом, ну пожалуйста.

– Разумеется, расскажу, – ответил он. – И хотя в ту пору я был еще совсем ребенком, это событие столь трагически повлияло на мою жизнь, что я должен поделиться с вами этой историей в мельчайших подробностях.

Они вышли из вагона. Поезд остановился в Корвиньи, на конечной станции линии местного сообщения, которая начинается в главном городе департамента, проходит через долину реки Лизрон и заканчивается примерно в тридцати километрах от границы в лотарингском городке, который, как писал Вобан[1] в своих «Мемуарах», он «окружил самыми совершенными равелинами, какие только можно вообразить».

На вокзале царило необычайное оживление. Здесь собралось много солдат и еще больше офицеров. На перроне, ожидая отправления следующего состава, среди груды багажа толпились многочисленные путешественники – респектабельные буржуазные семейства, крестьяне, рабочие, посетители соседних бальнеологических курортов (поезда оттуда проходили через Корвиньи).

Был последний четверг июля 1914 года, последний день перед мобилизацией.

Элизабет испуганно прижалась к мужу.

– Поль, – сказала она с дрожью в голосе, – только бы не началась война!..

– Война, придет же такое в голову!

– И все же смотрите, люди уезжают подальше от границы, целыми семьями…

– Но это еще ни о чем не говорит…

– Конечно нет, но вы же только что читали газету. Новости не сулят ничего хорошего. Германия готовится к войне. Все давно спланировано… Поль, а вдруг нас разлучат и я вообще не буду знать, где вы и что с вами… а вдруг вас ранят… а вдруг…

Он сжал ее руку:

– Не бойтесь, Элизабет. Ничего плохого не случится. Ведь чтобы началась война, кто-то должен ее объявить. Я не верю, что найдется подобный безумец, страшный преступник, который осмелится принять это чудовищное решение.

– Я не боюсь, – сказала она, – вообще-то, я даже уверена, что, если вас призовут на фронт, я буду вести себя очень храбро. Вот только… только… по отношению к нам это будет очень и очень жестоко. Подумайте, мой дорогой, ведь мы поженились лишь сегодня утром.

При упоминании о столь недавней женитьбе, сулившей долгую и безграничную радость, ее милое личико, обрамленное золотистыми кудрями, сразу же озарилось доверчивой улыбкой, и она прошептала:

– Да, Поль, мы поженились лишь сегодня утром, и я еще почти не успела побыть счастливой.

В толпе произошло какое-то движение. Все устремились к выходу. Оказалось, что во двор вокзала, к ожидавшему его автомобилю, направлялся генерал в сопровождении двух адъютантов. Послышались звуки военного оркестра: по дороге к станции строем шел батальон пехотинцев. За ними следовала упряжка из шестнадцати лошадей, которая тащила огромное осадное орудие – несмотря на увесистый лафет, оно выглядело легким из-за длинного ствола пушки. Следом брело стадо коров.

Поль Дельроз стоял на тротуаре, держа в каждой руке по дорожному саквояжу. Он уже отчаялся отыскать носильщиков, когда к нему подошел человек в кожаных гетрах, зеленых вельветовых бриджах и охотничьей куртке с роговыми пуговицами и произнес, приподняв фуражку:

– Месье Поль Дельроз, если не ошибаюсь? Я смотритель замка…

У него было энергичное и открытое лицо, несколько загрубевшее от солнца и мороза, слегка поседевшая шевелюра и чуть грубоватая манера держаться, как у старых слуг, чье положение позволяет им сохранять полную независимость. Вот уже семнадцать лет он состоял на службе у графа д’Андевиля, отца Элизабет, и управлял его огромным поместьем Орнекен неподалеку от Корвиньи.

– А, так вы и есть Жером, – воскликнул Поль. – Прекрасно. Вижу, что вы получили письмо от графа д’Андевиля. Наши слуги уже добрались?

– Все трое прибыли нынче утром, месье, и помогли нам с женой привести в порядок замок, подготовиться к вашему с супругой приезду.

Он снова снял фуражку, приветствуя Элизабет, и та сказала ему:

– Значит, вы помните меня, Жером? Я ведь так давно здесь не появлялась!

– Мадемуазель Элизабет тогда исполнилось четыре года. Как же прискорбно было нам с женой услышать, что ни мадемуазель больше не приедет в замок… ни сам господин граф из-за его бедной почившей супруги. А не заглянет ли он к нам в этом году?

– Нет, Жером, вряд ли. Хотя прошло уже столько лет, отец по-прежнему глубоко скорбит о смерти мамы.

Жером взял саквояжи, подозвал коляску, заказанную заранее в Корвиньи, и перенес их туда. Большие чемоданы он погрузил на фермерскую тележку.

Стояла прекрасная погода. Верх экипажа был откинут.

Поль с женой уселись в него.

– Ехать недалеко, – заметил управляющий, – чуть больше двадцати километров… Но дорога идет в гору.

– Ну а замок пригоден для жилья? – спросил Поль.

– Конечно, его не сравнить с полностью обжитым домом… да месье сам увидит. Мы сделали все, что в наших силах. Моя жена так рада приезду хозяев!.. Она будет встречать месье и мадам внизу у главной лестницы в парке. Я предупредил ее, что месье и мадам прибудут не позже чем в половине седьмого – в семь…

– Славный малый, – заметил Поль, когда коляска тронулась, – должно быть, ему редко выпадает возможность поговорить, вот он и наверстывает упущенное…

Дорога, главная магистраль, на которой сейчас царило необычное оживление, проходила по самому центру города среди теснившихся по обе стороны магазинов, общественных зданий и гостиниц и круто поднималась на холмы Корвиньи. Затем она шла вниз, огибая древние бастионы, построенные Вобаном. Потом местность, прилегающая справа и слева к двум фортам – Пти-Жонасу и Гран-Жонасу, – становилась неровной.

И вот, когда они ехали по этой извилистой дороге, бегущей среди полей овса и пшеницы, под тенистыми кронами выстроившихся в ряд тополей, Поль Дельроз вернулся к эпизоду из своего детства, о котором обещал рассказать Элизабет.

– Как я уже говорил, Элизабет, он связан с чудовищной драмой, причем так тесно, что они слились в моей памяти в единое целое. В то время об этом происшествии много говорили, а ваш отец, который, как вам известно, был близким другом моего отца, узнал обо всем из газет. Я просил его ничего вам не рассказывать: я хотел, чтобы об этих страшных событиях вы узнали именно от меня…

Их руки встретились. Он не сомневался, что каждое его слово будет воспринято с глубоким сочувствием, и, немного помолчав, продолжил:

– Мой отец был из породы людей, способных вызвать симпатию, даже скорее дружеское расположение, у всех, с кем им доводится общаться. Пылкий, благородный, обаятельный и великодушный, он проявлял интерес к любому благому делу и красивому зрелищу… любил жизнь, словно торопясь насладиться ею сполна.

В тысяча восемьсот семидесятом году он отправился на войну добровольцем и заработал свои лейтенантские нашивки на полях сражений. Героическое солдатское существование оказалось настолько сродни его натуре, что он пошел воевать второй раз – в Тонкине, и в третий – участвовать в завоевании Мадагаскара.

Из последней кампании он вернулся капитаном и кавалером ордена Почетного легиона и сразу же женился. Шесть лет спустя он стал вдовцом.

Мне не было и четырех, когда умерла моя мать, и отец окружил меня особо нежной заботой, поскольку смерть жены нанесла ему жестокий удар. Он решил, что сам займется моим воспитанием. Что же касается физического развития, то он старался, чтобы я вырос крепким и отважным. Летом мы ездили к морю, зимой в Савойские горы – в царство снега и льда. Я всем сердцем любил отца. Даже сегодня не могу без волнения вспоминать о нем.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, я поехал с ним в путешествие по Франции, которое он многие годы откладывал, потому что хотел, чтобы мы совершили его вдвоем лишь тогда, когда я смогу полностью осознать смысл этой поездки. Это было паломничество по тем местам и по тем же дорогам, где он сражался в тот страшный год.

Эти дни, которым предстояло завершиться ужасной трагедией, оставили во мне неизгладимые воспоминания. Сколько слез я пролил, видя, как на берегах Луары, на равнинах Шампани, в долинах Вогезов, а главное – в деревнях Эльзаса плачет мой отец! Какие наивные надежды я питал, слушая его слова, полные великих надежд!

«Поль, – говорил он, – я уверен, что придет день и ты столкнешься с тем же врагом, с которым довелось сражаться и мне. Но отныне не слушай красивых слов о примирении, а проникнись ненавистью к этому врагу. Что бы ни говорили эти варвары, эти надменные звери, ради добычи они готовы пролить чью угодно кровь. Однажды они уже раздавили нас и не успокоятся, пока не раздавят нас снова и на сей раз окончательно. И когда придет этот день, Поль, вспомни весь тот путь, который мы прошли с тобой вместе. Но я ничуть не сомневаюсь, что для тебя он станет путем триумфа. Ни на миг не забывай, Поль, эти имена: Фрошвиллер, Мар-ла-Тур, Сен-Прива и многие другие, связанные со страданиями и унижениями, и пусть радость победы навеки запечатлит их в твоей памяти! Не забывай их, Поль…»

Потом он улыбнулся: «К чему беспокоиться? Враг сам позаботится о том, чтобы пробудить ненависть в сердцах не только тех, кто уже все забыл, но и тех, кто еще с ним не сталкивался. Разве он способен измениться? Увидишь, Поль, ты сам все увидишь. Мои рассказы не могут передать страшную реальность… Это не люди, это чудовища».

Поль Дельроз замолчал. Жена робко спросила его:

– Вы полагаете, что ваш отец был прав?

– Скорее всего, он был тогда под сильным впечатлением от собственных воспоминаний, которые еще были свежи в его памяти. Я много путешествовал по Германии, даже жил там какое-то время, мне кажется, что там сейчас совсем другие умонастроения. К тому же, должен сознаться, я так и не смог до конца понять слова моего отца… И все же… все же очень часто они меня тревожат. А то, что произошло потом, было совсем уж невероятно!

Коляска стала двигаться медленнее. Дорога постепенно поднималась по холмам, возвышающимся над долиной Лизрон. За Корвиньи заходило солнце. Они миновали дилижанс, груженный чемоданами, затем два автомобиля, набитые пассажирами вперемешку с багажом. По полю проскакал кавалерийский отряд.

– Давайте пройдемся! – сказал Поль Дельроз.

Они пошли пешком следом за коляской, и Поль продолжал:

– Элизабет, мне осталось рассказать вам то, что моя память сохранила в мельчайших подробностях, но при этом они словно окружены завесой густого тумана, за которым я ничего не могу рассмотреть. Могу лишь утверждать, что после этой части нашего с отцом путешествия мы должны были направиться из Страсбурга в Шварцвальд. Почему наш маршрут неожиданно изменился? Не знаю. Помню, как рано утром на вокзале Страсбурга мы садимся в поезд, идущий в сторону Вогез. Да, именно в Вогезы. Отец читает и перечитывает какое-то недавно полученное письмо, которое явно его обрадовало. Может быть, наши планы изменились из-за этого письма? Этого я тоже не знаю. В пути мы пообедали. Стояла предгрозовая жара, и я задремал. Помню еще главную площадь какого-то немецкого городка, где мы взяли напрокат велосипеды и оставили чемоданы в камере хранения. А потом… все смешалось в памяти… Мы ехали, но я совершенно не помню окружающий пейзаж. В какой-то момент отец сказал: «Смотри, Поль, мы пересекаем границу. Вот мы и во Франции…»

А позднее… сколько прошло времени? Он остановился, чтобы спросить дорогу у какого-то крестьянина, и тот указал ему более короткий путь через лес. Но что это была за дорога? Куда именно вел этот короткий путь? Мою память словно заволокло затуманившей мысли непроницаемой пеленой.

Но вдруг эта завеса разрывается, и я с поразительной четкостью вижу поляну, высокие деревья, бархатистый мох и старую часовню. В этот момент все чаще и чаще начинают падать крупные капли дождя, и отец говорит: «Давай здесь спрячемся!»

Его голос и сейчас звучит у меня в ушах, и я отчетливо вижу эту часовенку с позеленевшими от древности стенами. Велосипеды мы поставили под навес с задней стороны часовни, там, где крыша выступает за пределы абсиды. И тут мы услышали голоса, доносившиеся изнутри, и скрип открываемой сбоку двери.

Кто-то выходит из часовни и произносит по-немецки: «Никого нет. Давайте поспешим».

В этот момент мы как раз обходили часовню, намереваясь войти в боковую дверь, и отец, шедший передо мной, столкнулся нос к носу с человеком, который, вероятно, и произнес эти немецкие слова.

Они отпрянули друг от друга: у незнакомца был очень недовольный вид, а отец казался потрясенным этой странной встречей. Секунду-другую они неподвижно стояли лицом к лицу. Я услышал, как отец прошептал: «Возможно ли это? Император…»

Его слова меня удивили, но поскольку я часто видел портреты кайзера, то сомневаться не приходилось: перед нами был не кто иной, как император Германии.

Германский император во Франции! Он быстро наклонил голову, потом опустил поля своей шляпы так низко, что они почти касались бархатного воротника его широкого плаща. Он повернулся к часовне, оттуда вышла дама, а следом за ней мужчина, на которого я почти не взглянул, – кто-то из слуг. Дама была высокого роста, еще молодая и довольно красивая брюнетка.

Император с силой схватил ее за руку и потащил за собой, что-то с гневом ей выговаривая, но что именно, мы не расслышали. Они пошли по той же тропинке по направлению к границе, которая привела нас сюда. Слуга побежал вперед, прокладывая им путь.

«До чего невероятное приключение! – произнес мой отец со смехом. – Почему, черт возьми, Вильгельм не побоялся пойти на такой риск? И среди бела дня! Неужели часовня представляет какой-то архитектурный интерес? Хочешь, Поль, зайдем посмотрим?»

Мы вошли. Затянутый паутиной, почерневший от пыли витраж почти не пропускал дневного света. Но его было достаточно, чтобы разглядеть приземистые колонны и голые стены; казалось, здесь не было ничего, достойного чести императорского визита, так что мой отец сказал: «Очевидно, Вильгельм Второй явился сюда в качестве туриста, скорее всего совершенно случайно, и, похоже, был весьма раздосадован тем, что оказался замешан в эту авантюру. Вероятно, сопровождавшая его дама заверила его, что он ничем не рискует. Отсюда и его раздражение, и адресованные ей упреки».

Странно, не правда ли, Элизабет, что мне так отчетливо запомнились все эти мелкие подробности, которые, по сути, неинтересны для ребенка, тогда как другие, более значительные, полностью стерлись из памяти? И все же, когда я рассказываю вам о том, что происходило в тот день, эти картины как сейчас стоят у меня перед глазами, а слова – звучат в ушах. И когда я говорю с вами, то вижу все так же отчетливо, как и в ту минуту, когда мы выходили из часовни: спутница императора торопливо идет назад по поляне нам навстречу – и слышу, как она обращается к моему отцу: «Месье, могу ли я попросить вас об одном одолжении?» Она задыхается, должно быть, ей пришлось бежать. И тут же, не дожидаясь ответа, добавляет: «Господин, которого вы встретили, желает побеседовать с вами».

Незнакомка прекрасно говорит по-французски, без малейшего акцента. Отец колеблется, но, похоже, его нерешительность возмущает ее, словно отец нанес неслыханное оскорбление пославшей ее сюда особе, и она произносит более резким тоном: «Я полагаю, вы не намереваетесь отказаться?»

«А почему бы и нет? – отвечает отец, и я чувствую нетерпение в его голосе. – Я не получал приказа на этот счет».

«Это не приказ, – возражает она, с трудом сдерживаясь, – это пожелание».

«Допустим, я готов побеседовать. Тогда я остаюсь здесь и дождусь аудиенции».

Она выглядит возмущенной. «Нет-нет, наоборот. Это вы должны…»

«Я должен взять на себя труд пересечь границу, где меня соблаговолят ожидать? – громко восклицает мой отец. – Я весьма сожалею, мадам, но я не готов сделать такое одолжение. Передайте этой особе: если есть опасения, что я предам эту встречу огласке, то они напрасны и повода для беспокойства нет, в этом можете не сомневаться. Ну, Поль, ты идешь?»

Он снимает шляпу и кланяется незнакомке. Но та преграждает ему путь.

«Нет, это вы выслушайте меня! Ваше обещание о неразглашении и гроша ломаного не стоит! Нет, нужно так или иначе решить этот вопрос, и вам придется согласиться…»

Остальные слова я не слышал. Она стояла лицом к отцу – возбужденная, настроенная явно враждебно. Ее лицо выглядело таким свирепым, что я испугался. Как я не почувствовал угрозу раньше? Но я еще был совсем ребенком! К тому же все произошло так стремительно!.. Она приближается к отцу вплотную, он пятится и прижимается спиной к стволу огромного дерева, которое росло справа от часовни. Оба они говорят на повышенных тонах. Она делает угрожающий жест, он в ответ смеется. Дальнейшее произошло резко и мгновенно: она выхватывает нож – как сейчас вижу, как его лезвие блеснуло в тени кроны, – и ударяет отца в грудь, два раза… прямо в грудь. Отец падает…

Поль Дельроз сильно побледнел от нахлынувших страшных воспоминаний и замолчал.

– Ах, – прошептала Элизабет, – твоего отца убили… Бедный мой Поль, мой бедный друг… – От волнения у нее перехватило дыхание, и она добавила: – А что случилось с вами, Поль? Вы закричали?

– Я закричал, бросился к нему, но меня удержала чья-то неумолимая рука. Это был тот самый слуга, он выскочил из леса и бросился на меня. Я видел, как он занес нож над моей головой. Я почувствовал страшный удар в плечо и тоже упал.

Глава вторая

Закрытая комната

Коляска ждала их неподалеку. Они дошли до вершины холма и сели на краю дороги. Перед ними открывались мягкие зеленые изгибы долины Лизрон, по ней текла извилистая речка, а по обеим ее сторонам тянулись, в точности повторяя ее очертания, две белые дороги. Позади, примерно метрами ста ниже, лежала освещенная солнцем громада Корвиньи. Впереди, на расстоянии нескольких километров, возвышались крепостные башни Орнекена и развалины старого донжона.

Молодая женщина, потрясенная рассказом Поля, долго молчала. Наконец она произнесла:

– Ах, Поль, как это все ужасно! Вы, должно быть, очень страдали?

– Я совершенно не помню, что было потом, я пролежал в беспамятстве вплоть до того дня, когда очнулся в незнакомой комнате, где за мной ухаживали пожилая кузина моего отца и монашка. Это была лучшая комната постоялого двора, расположенного между Бельфором и границей. На рассвете, двенадцатью днями ранее, владелец постоялого двора нашел у своих дверей два неподвижных окровавленных тела, которые принесли и бросили здесь ночью. Быстро осмотрев их, он обнаружил, что одно из них совершено ледяное – это был мой бедный отец, я же еще немного дышал!

Выздоровление было долгим, меня мучили новые приступы и лихорадка, и тогда я бредил и пытался от кого-то спастись. Старушка-кузина, единственная оставшаяся у меня родственница, выказала замечательный пример преданности и заботливого ухода. Два месяца спустя она забрала меня к себе – почти оправившегося от раны, но глубоко потрясенного смертью отца и чудовищными сопутствующими ей обстоятельствами. Мне потребовалось еще много лет, чтобы здоровье полностью восстановилось. Что же касается самогó трагического происшествия…

– Так что же было потом? – спросила Элизабет, обнимая мужа и словно пытаясь защитить его.

– Что было потом? А то, что эта тайна так и осталась нераскрытой, – ответил Поль. – Надо сказать, правосудие проявило похвальное усердие и тщательно старалось проверить те единственные свидетельства, которыми я располагал. Однако его усилия не увенчались успехом. К тому же мои показания были довольно расплывчатыми. Я помнил только то, что произошло на поляне и перед часовней. Где искать эту поляну? Где находится часовня? В какой стране произошла трагедия?

– Но вы же с отцом путешествовали, вы ездили по разным городам, и мне кажется, если отталкиваться от вашего отъезда из Страсбурга…

– Конечно, как легко догадаться, эта версия рассматривалась, а французское правосудие, не найдя поддержки у германских властей, бросило на расследование этого убийства лучших полицейских. Но вот позже, когда я достиг сознательного возраста, меня крайне удивило одно обстоятельство: оказалось, что от нашего пребывания в Страсбурге не осталось ни малейшего следа. Понимаете, ни малейшего! Однако я совершенно точно помню, что мы ели и ночевали в Страсбурге, причем провели там целых два дня. Следователь, который вел это дело, пришел к заключению, что воспоминаниям насмерть перепуганного ребенка доверять нельзя. Но я уверен, что можно; я всегда был в этом уверен – и тогда, и сейчас.

– И что это значит, Поль?

– А то, что я не могу не усмотреть связи между полным исчезновением неопровержимых фактов, которые нетрудно восстановить или проверить, как, например, пребывание двух французов в Страсбурге, их путешествие по железной дороге, багаж, оставленный в камере хранения, аренда двух велосипедов в эльзасском городке, и тем существенным обстоятельством, что в это дело был непосредственно, подчеркиваю, непосредственно, вовлечен сам император Германии.

– Но, Поль, та же самая мысль должна была прийти и в голову следователя…

– Разумеется, однако ни следователь, ни представители правосудия, ни чиновники, которым я давал показания, не желали признать, что в тот день император находился в Эльзасе.

– Но почему?

– Потому что немецкие газеты сообщали, что в то же самое время он находился во Франкфурте.

– Во Франкфурте?

– Проклятье, да ведь только он сам и решал, сообщать ли о своем пребывании в Эльзасе или держать его в тайне! Во всяком случае, мне снова заявили о том, что я ошибаюсь, и следствие опять столкнулось с таким количеством препятствий, фальшивых алиби, ложных показаний… короче говоря, с невозможностью двигаться дальше… что даже мне стало ясно, что за всем этим стоит какая-то всемогущая сила, не знающая преград. Таково единственно приемлемое объяснение. Судите сами, разве могли двое французов остановиться в отеле в Страсбурге без регистрации в книге постояльцев? Не знаю, то ли эту книгу выкрали, то ли вырвали соответствующую страницу, но наши фамилии нигде не значились. В итоге не осталось ни доказательств, ни следов. Хозяин и персонал гостиницы и ресторана, приемщики в камере хранения, служащие на железной дороге и в пункте проката велосипедов – столько мелких сошек, а иначе говоря, соучастников: всем им было велено держать язык за зубами, и ни один из них не ослушался.

– Но, Поль, должно быть, позднее вы сами занялись расследованием?

– Еще бы! Едва я стал старше, я четыре раза объехал границу – от Швейцарии до Люксембурга, от Бельфора до Лонгви, – я изучал окрестности, расспрашивал людей. А сколько времени я потратил, тщетно стараясь добраться до самых потаенных глубин собственной памяти и извлечь оттуда хоть какое-то обрывочное воспоминание, которое могло бы хоть что-либо прояснить. Бесполезно. Никакого проблеска света в этих сумерках. Из густого тумана прошлого выплывают лишь три образа. Само место и немые свидетели преступления: деревья на поляне, старая часовня, тропинка, уходящая в лес. Образ императора. И образ… образ женщины-убийцы.

Поль понизил голос. Его лицо исказилось болью и ненавистью.

– Да, эта женщина! До конца моих дней она будет отчетливо, словно в лучах яркого света, стоять у меня перед глазами. Я как сейчас вижу все, вплоть до малейших деталей: ее взгляд, форму рта, оттенок волос, особую походку, энергичную жестикуляцию, ее силуэт – это существует в моем сознании, но уже не как образ, который при желании можно извлечь из тайников памяти, а как часть меня самого; это вошло в мою плоть и кровь. Можно подумать, что пока я лежал в бреду, таинственные силы моего разума стремились полностью вобрать в себя эти чудовищные впечатления. Но теперь они перестали быть болезненной одержимостью, а превратились в долгие, многочасовые муки, особенно по вечерам, когда я сижу в одиночестве. Отец убит, а его убийца жива – счастливая, богатая, почитаемая – и безнаказанно продолжает ненавидеть и разрушать.