Цена чужого чуда

Глава 6. Семь уступов

Карту пришлось чертить на обороте старого плана водостоков.

Другого листа, достаточно большого для всей Арды, у Мары не нашлось. Они сдвинули к стене лампу, прижали углы медными грузиками и разложили вокруг жалобы Ораста, отпечатки колодезной скобы и два дорожных журнала, которые Мара имела право хранить после ухода из цеха.

На плане было семь неровных площадок, соединённых лестницами, мостами и узкими дорогами. Верхний уступ помещался возле локтя Веты, Нижний — у края стола. Между ними извивалась Главная тропа. На бумаге путь казался коротким. В жизни человек тратил полдня, чтобы подняться с рынка к цеху, и ещё дольше, если грузовые клети стояли.

— Не ставь кресты, — сказала Вета.

Мара держала перо над колодцем.

— Почему?

— Крест означает погибших. Мы пока не знаем, сколько здесь потеряно.

— Тогда что?

Вета положила рядом семь камешков, которыми обычно проверяла вес фальшивых талисманов.

— Один круг — подтверждённое чудо. Черта — жалоба на память. Имя пишем только с разрешения человека. Если разрешения нет, ставим пустую черту.

— Ты хочешь собрать доказательство или сохранить всем достоинство?

— Если ради доказательства мы сделаем людей строками в своей книге, то чем наша книга лучше цеховой?

Мара посмотрела на сорок восемь имён, снятых со скобы у колодца.

— Справедливо.

Первый круг появился на Нижнем уступе. Рядом Мара провела одиннадцать коротких черт: столько жалоб Ораст получил за последние два месяца. Потом круг у грузовой дороги и четыре черты. Ещё один — у старого карьера, где каменная стенка не осыпалась третий год, хотя подпорки сгнили. Жалоб оттуда не было.

— Или никто не жаловался, — сказала Вета.

— Это не одно и то же.

— Именно.

Они работали до глубокой ночи. На Среднем уступе нашлись зерновой подъёмник, лестница к красильням и арка над площадью. На Медном — воздуходувные мехи кузнецов и водосборная стена. На Садовом — три оросительных желоба. На Западном — сторожевая дорога и две подпорки. На Высоком — больничная лестница, которая сама выравнивала ступени после мороза. На Верхнем кругов оказалось меньше всего: цеховой зал испытаний, ворота совета и башенная площадка.

К рассвету на плане было двадцать шесть кругов и семьдесят три черты.

Мара отложила перо.

— Этого достаточно, чтобы потребовать разбирательство.

— Нет.

— Семьдесят три жалобы.

— Семьдесят три рассказа на бумаге у бывшего цехового писаря и отстранённой охотницы. Савен скажет, что Ораст собирал любые забытые ключи и лица, а мы соединили их с дорогами.

— Значит, нужны люди.

— И проверка каждого знака.

Мара устало рассмеялась.

— На это уйдёт месяц.

— Если пойдём вдвоём. Если нас будет больше — три дня.

— Кого ты позовёшь? Твой знак у Савена. Мой доступ в архив закрыт. Ораст не умеет читать дорожную резьбу.

Вета посмотрела на пустое место в центре плана, где сходились линии мостов.

— Лиса.

Домой она пришла, когда Рина уже ставила тесто. Мать не спросила, где Вета провела ночь. Она только поставила перед ней миску каши и подвинула солонку, как делала после всякой тяжёлой проверки. Этот жест сохранился у неё лучше многих слов.

Лис сидел у окна и обтачивал деревянную рукоять для молотка. На столе лежали три готовые рукояти, каждая с другим изгибом. Он пробовал их в ладони, будто выбирал не дерево, а продолжение руки.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала Вета.

— С мостом?

— С картой.

Он не спросил какой. Стружка перестала падать на пол.

Рина поставила миску громче, чем требовалось.

— Пусть сначала поест.

— Мама, я говорю с Лисом.

— А я говорю с тобой.

Вета послушалась. Пока она ела, Лис продолжал строгать, но теперь лезвие снимало неровные, слишком толстые полосы.

— Мы нашли имена у колодца, — сказала Вета. — Сорок восемь. Твоего там нет.

— Поздравляю моё имя.

— Мара думает, что общий запас разбит по книгам. Насечки на твоём ожоге могут показывать, где использовали запись.

— И ты хочешь снова его срисовать.

— Нет. Я хочу, чтобы ты сам решил, что можно записать и кому показать.

Лис положил нож.

— Это новая часть ремесла охотника? Спрашивать владельца имени?

— Похоже, самая трудная.

Рина отвернулась к печи, но Вета видела, как мать сжала край передника.

Лис расстегнул ворот рубахи. Бледный ожог начинался у ключицы и уходил к плечу. За последние дни на нём не появилось новой насечки. Семь коротких полос и одна длинная оставались прежними.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Но будут правила.

— Назови.

— Не спрашивать меня, помню ли я то, что, по-вашему, должен помнить. Не говорить обо мне при мне так, будто я пустой мешок. Не давать Маре касаться знака без моего разрешения. И если найдём человека с такими же потерями, сначала объясним, что ищем, а потом зададим вопросы.

— Согласна.

— И ещё. Я не только этот ожог. Я знаю все мосты между уступами, старые подпорки и обходы. Если берёте меня, то как мостовщика.

— Как мостовщика.

— Тогда после завтрака.

— Сейчас.

Лис взглянул на серое окно.

— После завтрака, Вета. Мир не рухнет, если ты доешь кашу.

На Нижний уступ они спустились втроём. Мара принесла сложенный план, коробку угля и медные полоски. Лис — молоток, отвес и моток тонкой верёвки. Вета взяла отцовский камертон. Цеховой сумки у неё больше не было, и инструменты пришлось завернуть в старый плащ.

У колодца ручное колесо крутили четверо. Женщина с красным коромыслом узнала Вету и подошла сама.

— Я всё записала, — сказала она. — Вчера вечером сравнила с сестрой. Помню её свадьбу, помню рождение племянника. Не помню, как мы нашли комнату после пожара. Сестра говорит, мы жили там вместе четыре года.

— Можно записать твоё имя? — спросила Вета.

Женщина помедлила.

— Для совета?

— Для карты. Копию увидят только те, кого ты разрешишь. Совет — если сама согласишься свидетельствовать.

— Меня зовут Нела Сой.

Мара записала имя рядом с одной чертой и добавила: «четыре общих года с сестрой, обнаружено после запуска колодца». Нела прочитала запись и потребовала заменить «потеряно» на «не помнит».

— Потеряно звучит так, будто точно не вернётся, — сказала она. — Я пока не разрешала вам это решать.

Мара исправила.

Старик у колеса представился Бером. Он забыл дорогу к дому, в котором прожил двадцать два года, но помнил каждую трещину внутри. Теперь ему приходилось идти за соседями. Под скобой у колодца его имя стояло шестым.

— Чудо поставили прошлой осенью, — сказал Бер. — До этого я не блуждал.

— Сколько раз знак поднимал воду? — спросил Лис.

— Сначала только ночью, когда людей мало. Потом каждый день.

— Кто обслуживал колесо?

— Цех присылал мальчишку раз в десять дней. Проверял желоб, менял синюю нить.

Лис лёг на камни и заглянул под настил.

— Здесь была ещё одна скоба.

Вета опустилась рядом. На нижней балке остались четыре свежих отверстия и синеватый след вокруг них.

— Её сняли вчера, — сказал Лис. — Дерево под шайбой сухое, а рядом мокрое.

— После того как мы закрыли знак.

— Значит, кто-то пришёл раньше нас и забрал часть записи.

Мара отметила на плане не круг, а полукруг.

— Неполное чудо, неполная улика.

От колодца они пошли к старому карьеру. Дорога вилась между домами, где стены подпирали кривыми брёвнами. Над крышами висела каменная губа, сероватая, с белыми прожилками. Под ней работали каменотёсы. Каждый удар кирки отдавался в груди.

Карьерную стенку держали три толстые скобы с крупным словом «Спи». Вета ударила камертоном. Звук вернулся чистый и низкий, без дрожи, которая сопровождала активное удержание.

— Не действует, — сказала она.

— А стена не падает, — заметила Мара.

Лис прошёл вдоль основания, разгребая щебень сапогом. За скобами обнаружились новые каменные зубья, вбитые в природные трещины, и дренажная канавка.

— Её укрепили руками, — сказал он. — Хорошо укрепили. Скобы оставили для вида.

Начальница карьера, широкоплечая женщина по имени Гара, выслушала их и сплюнула в пыль.

— Савен подтвердил чудо три года назад. За подтверждение мы платим каждый сезон.

— Кто ставил зубья? — спросил Лис.

— Мы. После того как первый знак треснул.

— Цех знает?

— Они велели не снимать скобы. Сказали, слово любит поддержку рук.

Вета постучала по металлу. Под слоем извести обнаружилось цеховое клеймо, но мелкой строки не было.

— Здесь подделка другого рода, — сказала она. — Чуда нет, а плату за него берут.

— Значит, безопасно? — спросила Гара.

— Пока дренаж чист и зубья целы. Осмотреть должен мостовщик или каменный мастер, не охотник.

Лис уже полз вдоль канавки.

— Один сток забит. Если пойдёт дождь, вода выдавит нижний зуб.

Гара позвала рабочих. Через несколько минут двое выгребали из канавы глину. На карте рядом с карьером появился пустой круг: подтверждённое цехом чудо без магии. Вета впервые увидела, как два вида обмана держатся рядом. В одном цех крал память ради настоящего удержания. В другом продавал имя чуда там, где людей спасала их собственная работа.

— Савен скажет, что плата за надзор, — заметила Мара.

— Пусть скажет это Гаре, — ответила Вета.

На Среднем уступе зерновой подъёмник стоял между двумя складами. Большая корзина сама поднималась по наклонным рельсам, если приказчик произносил вес груза. Слово было удобным: один человек управлял работой, для которой прежде требовались шестеро.

Приказчик отказался их пускать.

— Есть цеховая печать. Действует до весны.

— В журнале Ораста три жалобы, — сказала Вета. — Рабочие забывали имена своих детей после смены.

— Люди пьют маковую настойку от спины. От неё всякое бывает.

Из склада вышел худой грузчик. Услышав разговор, он остановился.

— Покажите нижнюю направляющую, — попросил Лис. — Если там нет ничего, мы уйдём.

— Ты кто?

— Мостовщик.

— Здесь не мост.

— Рельс тоже должен держать вес.

Приказчик согласился только после того, как грузчик и ещё двое рабочих встали рядом. Под нижней направляющей Лис нашёл медную пластину. Достать её можно было, лишь опустив пустую корзину и сняв стопор.

Вета ударила камертоном. На слове «сорок» металл отозвался двумя голосами: высокий шёл от верхней скобы, низкий — из-под рельса.

— Не называйте вес, — сказала она.

Приказчик побледнел.

— Без веса корзина не двинется.

— Пока не двинется.

Они сняли стопор. Лис вытащил пластину щипцами. На ней было девять имён и одно пустое место, заранее обведённое мелкой строкой. Среди имён стоял Бер с Нижнего уступа.

— Он никогда здесь не работал, — сказал грузчик.

— Его имя перенесли, — объяснила Мара.

Одного из рабочих звали Мик. Он разрешил записать, что после трёх месяцев у подъёмника перестал узнавать двор детства. Другой, Ойен, помнил дочерей, но не мог различить, какая из них старшая, хотя между ними было пять лет. Третий не захотел называть ни имя, ни потерю.

— Я дам вам черту, — сказал он. — Только черту. Если совет увидит имя, хозяин выгонит меня раньше, чем цех признает хоть что-нибудь.

На карте появилась первая черта, поставленная по прямой просьбе безымянного человека. Вета смотрела на неё дольше, чем на остальные.

Подъёмник остановили. Приказчик ругался, что зерно отсыреет, пока найдут людей для ворота. Лис осмотрел передачу и показал, как вернуть снятые рукояти. Их обнаружили в сарае под старой рогожей. Четверо грузчиков подняли первую корзину руками. Медленнее, чем чудом, но зерно не осталось под дождём.

— Каждый знак заменял не только работу, — сказал Лис, когда они вышли. — Он позволял забыть, как устроена вещь. Ещё год, и никто бы не знал, куда вставлять рукояти.

— Цех делал людей зависимыми, — сказала Мара.

— Нет. Люди сами выбирали удобство. Цех скрывал цену и убирал запасной способ. Не смешивай одно с другим.

Мара кивнула и записала его слова на краю плана.

К вечеру они добрались до лестницы красильщиков. Там чудо якобы не давало ступеням обледенеть. Синяя краска стекала по желобам, воздух пах уксусом и мокрой шерстью. Две женщины скребли камень солью.

— Знак работает через раз, — сказала старшая. — Когда работает, потом кто-нибудь теряется в собственном квартале.

Под шестой ступенью нашли кость с вырезанными именами. Все семь были стёрты до половины. Мара смогла прочитать только два. Одно принадлежало Неле Сой.

— Она с Нижнего уступа, — сказала Вета.

Лис показал на длинную насечку возле края кости.

— Такая же форма, как у меня.

Он не расстегнул ворот. Не предложил сравнить. Просто нарисовал насечку сам, на отдельном клочке, и положил рядом. Мара спросила глазами разрешения. Лис кивнул.

Линии совпали.

— Длинная насечка означает Средний уступ, — сказала Мара. — Короткие могут считать срабатывания внутри книги.

— Семь коротких, — произнесла Вета. — Семь списаний.

— Я знаю, сколько их, — резко ответил Лис.

Она замолчала.

— Прости.

— Не считай вслух то, что носит другой человек.

Они закрыли кость медной полоской, но снимать её не стали: слишком много людей ходило по лестнице, и неизвестно было, что держит скрытая запись кроме сухости ступеней. Красильщицы согласились посыпать камень солью и не произносить привычную фразу «грейтесь, ступени».

Ночевали они в пустой мастерской Дорна на Медном уступе. Сам Дорн оставался внизу, разбирал повреждённый мост. На стенах висели шаблоны креплений, а под потолком сохли верёвки. Лис разжёг печь и достал хлеб.

Мара развернула карту. За день число кругов не изменилось, зато у пяти из них появились имена, точные потери и устройство скрытых записей. Пунктирная линия переноса шла от колодца к подъёмнику, от подъёмника к лестнице и дальше, к Садовому уступу.

— Это одна сеть, — сказала она. — Не отдельные злоупотребления.

— Пока три связанных места, — поправила Вета.

— Ты всё ещё защищаешь Савена?

— Я защищаю доказательство от нашего желания закончить его раньше времени.

Лис протянул руки к печи.

— А меня кто-нибудь спросит, что означает сеть для тех, чьи имена внутри?

Мара подвинула ему карту.

— Спрашиваю.

— Она означает, что нельзя просто вырвать главную книгу. Если исчезнет запись, мы не узнаем, где наши имена работали и что забрали. Сначала нужны копии.

Вета подумала о нижнем архиве и своём первом желании разрезать строку Лиса.

— А пока копируем, списания продолжатся.

— Значит, закрываем места по одному и оставляем обычный способ работы. Как у колодца и подъёмника.

— На всех семи уступах не успеем.

— Тогда выбираем не самые громкие чудеса, а те, где чаще произносят голос.

Мара нашла в журналах пометки. У зернового подъёмника команда звучала десятки раз в день. У больничной лестницы — после каждого мороза. У ворот совета — дважды в год.

— Лис прав, — сказала она. — Частота важнее размера.

Они составили путь на завтра: три оросительных желоба Садового уступа, кузнечные мехи на Медном и больничная лестница на Высоком. Западный оставили на третий день.

Утром у кузнецов их встретили не жалобами, а смехом. Мехи дышали сами, пока мастер говорил: «Жарь». Подмастерья уверяли, что никто ничего не забывает.

Вета проверила кожаные складки, груз и педаль. Чудо оказалось ловкой системой противовесов. Слово освобождало защёлку, а дальше мехи качал падающий груз.

— Подделка, — сказала она.

Кузнец нахмурился.

— Работает же.

— Работает. Только без памяти и без магии. Это хорошая машина.

— Цех взял с меня плату за чудо.

— А тот, кто сделал противовес?

— Получил обычную подённую монету.

Лис улыбнулся впервые за два дня.

— Оставьте всё как есть. Только больше не платите за слово и смазывайте ось.

На карте появился второй пустой круг. Рядом Мара написала имя механика, которое кузнец вспомнил не сразу: Аса Клем. Не жертва, а человек, чью работу спрятали под цеховой печатью.

Садовый уступ встретил их запахом мокрой земли. Здесь дома стояли реже, между ними тянулись грядки и низкие плодовые деревья. Вода шла по каменным желобам от верхнего сборника. У каждого ответвления было слово: «налево», «тише», «дальше».

Садовница по имени Тая показала им пустой дом.

— Здесь жил мой брат, — сказала она. — В прошлом году ушёл на Западный уступ и не вернулся.

— Погиб? — спросила Мара.

— Нет. Пришло письмо. Пишет, что никогда здесь не жил. Думает, я обманываю ради наследства.

Его имя нашли на всех трёх желобах.

— Сколько лет он работал с водой? — спросила Вета.

— Двенадцать.

— Когда начал забывать?

— Сначала перепутал деревья, которые сам сажал. Потом не узнал комнату. После сказал, что я не сестра.

Тая вынесла коробку писем. В первых брат писал о саде, в поздних спрашивал, откуда она знает его детские прозвища. Это были не рассказы со слов близких, а след, оставленный самим человеком до потери. Мара сняла копии с дат.

Желоба нельзя было просто закрыть: без воды погиб бы осенний посев. Лис поднялся к сборнику и обнаружил старые деревянные заслонки, закреплённые у стены.

— Ими пользовались до слов, — сказала Тая. — Нужно шесть человек, чтобы менять поток.

— Соберите восемь, — ответил Лис. — Двое будут отдыхать.