Цена чужого чуда
- -
- 100%
- +
— Достаточно?
— Нет. Скажи вслух, что понимаешь: воспоминание не вернётся.
Дорн кивнул.
— Обведи имена.
Вета размотала проволоку. Пальцы дрожали от удара и пыли. Она продела медь между скобой и камнем, замкнула вокруг мелкой строки, потом поставила гвоздь поперёк имён. Без мела нельзя было проверить плотность замыкания. Камертон ответил чистым низким тоном: чужая строка отступила, но не исчезла.
— Пока держу гвоздь, — сказала она. — Если вырвет, слово снова пойдёт по именам.
— Не отпускай.
— Не собиралась.
Дорн встал лицом к скале. Люди рядом замолчали не сразу. Ян продолжал ругаться над резьбой, страж звонил в колокол, снизу кричали водоносы. Потом каменный лоб осел ещё на палец, и все звуки как будто отступили.
Дорн положил обе ладони на скобу.
— Я, Дорн Край, держу этот камень, пока клеть не поднимется выше лестницы. Держу ради тех, кто не успел уйти, и ради своих мастеров. Плачу своим воспоминанием о рождении дочери Рады. Я помню его сейчас. Знаю, что после слова не буду помнить. Согласен сам. Стой.
Последнее слово не прозвучало громче остальных.
Но гора ответила.
У Веты свело зубы. Камертон выгнулся у неё в ладони, словно стал мягким. Синяя полоса прошла от скобы вверх по трещине. Каменный лоб остановился. Не лёг на подпорки, не прирос к стене — просто застыл, удерживаемый произнесённым словом.
Дорн дёрнулся. На миг его лицо стало совсем пустым. Потом он втянул воздух и крепче упёрся ногами.
— Клеть! — крикнула Вета.
Люди снова задвигались. Страж ударил в колокол три раза. Ворот наверху заскрипел быстрее. Платформа поползла мимо края дороги, миновала лестничную площадку. С неё смотрели двадцать пять лиц. Возчик прижимал к себе морду лошади. Мальчик держал чужую руку.
— Выше! — кричал Ян. — Ещё две сажени!
Дорн молчал. Под его ладонями синело железо. Вета держала гвоздь. Мелкие имена под медной петлёй шевелились перед глазами, как муравьи. Слово пыталось найти более лёгкий путь. Ей казалось, что скоба знает: рядом стоит человек, уже назвавший цену, и всё равно предпочла бы взять у отсутствующего. Не из злобы. Так вода выбирает трещину, а груз — слабую верёвку.
Клеть поднялась выше лестницы.
— Хватит! — сказала Вета. — Дорн, отпусти слово. Скажи: «Моё удержание окончено».
Он не ответил.
— Дорн!
Его пальцы побелели. Камень держал его не меньше, чем он камень.
Вета прижала камертон к скобе. Второй тон бился рядом с основным. Если разбить их не вовремя, глыба сорвётся. Если оставить, скоба продолжит брать память: рождение Рады было не мгновением, а целым годом вокруг него, сотней связанных дней.
— Цена названа и принята, — сказала Вета, ударяя по камертону ногтем. — Срок назван и прошёл. Чужого не брать. Сказавшего не держать. Удержание окончено.
Дорн выдохнул:
— Моё удержание окончено.
Синий свет погас. Глыба рухнула на подпорки.
Первая лапа сломалась сразу. Вторая согнулась, но отвела камень к стене. Край обрушился на пустую лестничную площадку. По дороге покатились обломки. Один ударил Вету в плечо, другой выбил гвоздь. Она упала на колени, закрыв голову руками.
Когда шум стих, скоба лежала рядом, вырванная из камня. Медная петля осталась на ней. Мелкая строка была цела, но свет больше не бежал по именам.
Дорн сидел у сломанной лапы. Ян тряс его за плечо.
— Старший, слышишь? Где больно?
— Не тряси, — сказал Дорн. — Слышу.
— Сколько пальцев?
— У тебя? Могу уменьшить, если не отойдёшь.
Ян засмеялся слишком громко. Мостовщики начали осматривать руки и ноги старшего. Крови не было. Вета подняла скобу, завернула её в собственную куртку и подошла.
— Что помнишь? — спросила она.
Дорн посмотрел на неё с раздражением.
— Не здесь.
— Нужно понять, закрылось ли слово.
— Оно закрылось.
— Откуда знаешь?
Он поднял левую руку. На браслете темнели два имени.
— Эна — жена. Рада — дочь. Двадцать лет. Живёт на Верхнем уступе, чинит часы. Ненавидит грушевый кисель, любит грозу, сломала передний зуб в девять лет, потому что решила перепрыгнуть водосборный канал. Её мать была в ярости. Я тоже.
— А рождение?
Дорн открыл рот и замолчал.
Вокруг уже стучали молотки. Стражи пересчитывали людей. Сверху спускалась новая бригада с длинной винтовой лапой. Жизнь торопливо заполняла место, где только что могла оборваться.
— Зима, — сказал Дорн наконец. — Кажется, зима.
— Рада родилась в конце лета, — тихо произнёс Ян.
Дорн посмотрел на него.
— Ты откуда знаешь?
— Мы каждый год пьём за неё после ярмарки канатов.
— Значит, конец лета.
— Не подсказывай ему, — сказала Вета.
Ян отступил.
Она села на обломок напротив Дорна.
— Помнишь, где был?
— В работе.
— Какой?
— Не знаю.
— Кто сообщил?
Он провёл ладонью по лицу. На коже осталась белая полоса извести.
— Я должен был быть рядом.
— Это предположение.
— Я был рядом со всеми детьми своих мастеров.
— С Радой как было?
Дорн посмотрел на имя на браслете так, будто буквы принадлежали незнакомцу.
— У меня есть дочь. Я знаю её. Но откуда она взялась в моей жизни — нет.
Сказанное оказалось страшнее крика. Он не забыл Раду, её привычки, лицо, работу. Исчезла дверь, через которую он когда-то вошёл в отцовство. Теперь все последующие годы начинались посреди комнаты.
— Ты назвал цену сам, — сказала Вета. — При свидетелях. Скоба взяла то, что было названо. Не больше, насколько я слышу.
— Ты оправдываешь железо?
— Нет. Отделяю случившееся от того, что сделали с Тареном и Лисом.
— Мне от этого должно стать легче?
— Нет.
Он кивнул, принимая ответ.
К ним подошёл страж, тот самый, который не пустил Вету на лестницу. Теперь на его красном рукаве лежал слой серой пыли.
— Охотница Орс, старший Край, нужно записать удержание.
— Я не охотница на службе, — сказала Вета.
— Но ты проводила слово.
— Я закрывала чужую строку.
— Для книги нужен знак.
— Мой знак у Савена.
Страж растерялся. Обвал произошёл, люди спасены, память уплачена, а нужного кружка меди не было. Без него событие словно не помещалось в цеховую книгу.
— Запиши свидетелей, — сказал Дорн. — И точные слова. Я подпишу.
— Это будет частное удержание.
— Оно и было частным. Я отдал своё.
— На цеховой скобе.
Дорн протянул руку к завёрнутому железу.
— На цеховой скобе были чужие имена. Это тоже запиши.
Страж посмотрел на Вету.
— Покажите.
Она развернула край куртки. При дневном свете мелкая строка читалась лучше. Имена шли в три ряда, некоторые были перечёркнуты, возле других стояли насечки. Вета насчитала восемнадцать человек. Под именем Соры Мей было пять отметок. Последним значился Лис Орс.
Насечек рядом не было.
Пока не было.
— Эта скоба стояла здесь двенадцать лет, — сказал страж. — Я каждый день мимо ходил.
— И не обязан был читать то, что спрятали с обратной стороны, — ответила Вета.
— Кто их вписал?
— Тот, у кого были имена общего запаса.
Страж побледнел. Такое название знали все служащие, но каждый представлял под ним деньги, верёвки, железо, муку — вещи, которые можно сложить на складе.
— Отнесём старшему, — сказал он.
— Нет.
— Это цеховое имущество.
— Это доказательство.
— У вас нет знака, чтобы его хранить.
— А у тебя нет приказа, чтобы отнять.
Страж оглянулся на подходящую бригаду. Вместе с ней спускался человек в сером охотничьем плаще. Не Савен — один из старших проверяющих, Кел Жар. Он уже увидел Вету и ускорил шаг.
Дорн поднялся. Его качнуло, но он удержался.
— Скобу беру я, — сказал он.
— Зачем?
— Для разбора обвала. Без неё нельзя понять, почему старая перемычка считалась безопасной. Мостовой цех имеет такое право.
— Дорожный цех тоже, — возразил страж.
— Пусть спорит со мной, а не с отстранённой охотницей.
Он забрал свёрток у Веты. Это было не спасение улики — только новая рука, из которой её придётся выбивать. Но сейчас Дорн назвал действие вслух и принял ответственность. После всего, что случилось, разница имела вес.
Кел Жар подошёл, переступая через камни.
— Орс, тебе запрещено работать на цеховых дорогах.
— Я шла к колодцу.
— С камертоном?
— Он мой.
— Кто провёл удержание?
— Я, — сказал Дорн.
— Охотник?
— Человек, который не хотел хоронить двадцать пять человек.
Кел оглядел сломанные лапы, пустую площадку и уходящую вверх клеть. Спорить о результате было трудно.
— Какова цена?
Дорн коснулся браслета.
— Моё воспоминание о рождении дочери.
Кел поморщился.
— Такие вещи не объявляют при рабочих.
— Почему?
— Потому что люди начнут бояться удержаний.
— Пусть боятся ровно того, что они стоят.
— Цену нужно записать в закрытую книгу.
— Цену слышали все, кого она спасла.
Люди вокруг действительно слушали. Водоносы стояли у верхней площадки клети. Возчик гладил лошадь по белой от извести морде. Ян держал сломанный винт. Никто не благодарил Дорна. Благодарность пришла бы позже, если пришла бы вообще. Сейчас они смотрели на него и пытались понять, сколько места может занимать исчезнувшее рождение.
Кел повернулся к Вете.
— Ты вмешалась без лицензии. Старший узнает.
— Он и без тебя узнаёт быстрее, чем я говорю.
— Отдай камертон до совета.
— Нет.
Он шагнул ближе. Дорн встал между ними, и Кел остановился. Мостовщики за его спиной не угрожали, даже не подняли голов. Они просто продолжали собирать опоры, занимая дорогу целиком.
— Здесь нужен осмотр, — сказал Дорн. — Если хочешь быть полезен, проверь остальные старые скобы. Только сначала читай обратную сторону.
Кел не нашёл ответа, который не услышали бы все.
Колодец находился ещё на два поворота ниже, но Вета поняла, что сегодня к нему не попадёт. Плечо наливалось болью, левая штанина была порвана, а Кел наверняка приставит к ней стража. Главное — имя Лиса стояло на скобе, не связанной ни с северной подпоркой, ни с мостом. «Общий запас» оказался не одним удержанием. Его имя могли подводить к любой цеховой дороге.
Она подошла к Дорну, когда тот отдавал распоряжения новой бригаде.
— Почему ты знал, как говорить со скобой?
Он не сразу ответил.
— Потому что не впервые плачу сам.
— Сколько раз?
— Не здесь.
— Ты сказал это уже второй раз.
— И оба раза место было плохое.
— В мастерской Рины после заката.
Дорн посмотрел на неё внимательно.
— Лис будет?
— Если вернётся со смены.
— Тогда не в мастерской. Ему пока не нужно слышать всё.
Вета вспомнила просьбу брата: не превращать его жизнь в чужой пересказ.
— Это решит Лис.
Дорн сжал губы. Потом кивнул.
— Хорошо. Но скобу я до разбора не отдам ни тебе, ни Савену.
— Сделай отпечаток имён.
— У тебя же забрали мел.
— У водоносов есть уголь, у прачек — тонкая бумага. Цех не изобрёл трение.
Впервые после удержания он почти улыбнулся.
Они сняли три отпечатка. Один Дорн запечатал мостовой печатью. Второй отдал стражу для открытой записи происшествия. Третий Вета сложила вместе с жалобой на колодец. Кел видел это и ничего не сказал: слишком много свидетелей уже знали, что именно копируют.
Перед уходом Вета ещё раз посмотрела на разрушенную лестничную площадку. Старое слово «Терпи» лежало в куртке Дорна. Без него склон не казался крепче или слабее, чем прежде. Обычные люди ставили новые лапы, выбирали камень из резьбы, натягивали канат. Работа шла медленнее чуда и требовала больше рук. Зато ни одна подпорка не могла тайком выбрать себе чужое детство.
Дорн стоял рядом и смотрел вверх, где скрылась клеть.
— Я знаю, что был там, — сказал он неожиданно. — Когда Рада родилась. На браслете с внутренней стороны есть царапина. Я сделал её о край кровати, пока держал Эну за руку. Так она рассказывала.
— Ты помнишь царапину или рассказ?
— Царапину вижу. Рассказ помню. Самого дня нет.
— Не заполняй его тем, что тебе расскажут другие.
— Почему? Ты ведь записываешь, чтобы мы знали.
— Знать и помнить — не одно. Ты имеешь право знать, что случилось. Но если назовёшь чужой рассказ своей памятью, скоба заберёт ещё и правду о потере.
Он провёл большим пальцем по краю браслета.
— Тогда запиши точно. Я выбрал. Я знал цену настолько, насколько мог. Я спас людей. И я всё равно жалею.
Вета достала лист.
— Всё?
— Нет. Запиши: если кто-нибудь использует мой выбор, чтобы оправдать чужое имя на этой скобе, он лжёт.
Она записала дословно и дала ему прочитать. Дорн поставил подпись твёрдой рукой.
На обратном пути страж снова не пустил Вету на короткую лестницу. Теперь запрет имел смысл: нижняя площадка была разбита. Пришлось подниматься грузовой дорогой среди людей, которые уже пересказывали обвал.
В одном рассказе Дорн удержал целую гору одним словом. В другом Вета вырвала его память собственными руками. В третьем цех заранее знал об опасности и прислал лучших мастеров. До Среднего уступа оставалось два поворота, а случившееся уже успело стать тремя разными чудесами.
Вета не спорила с рассказчиками. Она несла под рубахой лист с точными словами Дорна и отпечаток восемнадцати имён.
Открытая цена не сделала чудо чистым. Не вернула Дорну рождение дочери и не укрепила склон навсегда. Но теперь цену знали те, кого спасли, тот, кто заплатил, и те, кто поставит следующую подпорку.
Цех больше не мог назвать её случайностью.
Глава 5. Мелкая строка
Мара Вель жила над переплётной мастерской, в комнате, где даже занавески были сшиты из испорченных листов.
На ткани проступали половины долговых расписок, перечёркнутые имена и печати, не принятые городской книгой. Когда ветер шевелил занавеску, буквы складывались в новые обещания и тут же распадались. Вета прежде считала это причудой писаря. Сегодня ей казалось, что комната предупреждает вошедшего: слова переживают руку, которая их написала.
Мара открыла дверь после третьего стука. На ней была белая рабочая рубаха с чернильным пятном у локтя. Тёмные волосы она собрала медной иглой.
— Если пришла жаловаться на Савена, занимай очередь, — сказала она. — Я жалуюсь на него с зимы.
— Мне нужно прочитать отпечаток.
— Тогда входи. Жаловаться будем во время работы.
В комнате стояли узкий стол, две табуретки и шкаф с книгами. На полке сохли глиняные дощечки. У окна лежали ножи для бумаги, лупа в костяной оправе, мотки нитей и блюдца с краской. Вета положила отпечаток скобы на стол, но Мара не коснулась его.
— Откуда?
— С подпорки Нижнего уступа. Сегодня был обвал.
— Я слышала колокол.
— Дорн удержал камень своим словом.
— Чем заплатил?
Вета ответила. Мара закрыла глаза всего на миг.
— Рада знает?
— Ещё нет.
— Тогда к вечеру узнает от торговки капустой. В этом городе чужую потерю разносят быстрее свежего хлеба.
Она взяла лист за углы и поднесла к окну.
— Уголь?
— У водоносов другого не было.
— Для лицевой резьбы достаточно. Для мелкой — хуже.
— Я вижу восемнадцать имён.
— Ты видишь то, что хотели позволить увидеть при случайном отпечатке.
Мара зажгла вторую лампу, хотя день ещё не кончился. Поставила лист на стеклянную пластину и подсветила снизу. Под чёрными строками проступили бледные вмятины. Они не совпадали с буквами.
— Бумага мягкая, — объяснила она. — Уголь берёт выступы, а нажим сохраняет глубину. Смотри сюда.
Вета наклонилась. Возле имени Соры Мей тянулась почти невидимая черта. На первый взгляд — царапина от камня. Под лупой она распалась на крошечные знаки.
— Это слова?
— Слова, написанные без промежутков. «До закрытия северной дороги, с правом переноса».
— Северная дорога не проходит у этой скобы.
— В том и дело. Основная клятва относится к одному месту. Мелкая строка разрешает перенос долга.
Мара положила рядом чистый лист и вывела крупно: «Сора Мей отдаёт год памяти для удержания северной дороги». Потом под именем написала тоньше: «или иной дороги по решению держателя записи».
— Если читать только первое, человек соглашается на понятную вещь, — сказала она. — Если прочитать всё, согласие превращается в разрешение брать где угодно.
— Но Сора могла видеть строку.
— Могла, если ей дали договор без сгиба, при хорошем свете, не торопили и объяснили, что «держатель записи» — не хранитель бумаги, а цех. А ещё если эта строка была на её листе в момент подписи.
— Её могли добавить позже?
— К обычной бумаге — да. К действующему имени сложнее. Нужен писарь дорожных клятв и исходная черта подписи.
— Такая, как ты.
Мара подняла взгляд.
— Такая должность, как у меня. Не такая рука.
Вета заметила, что сказала обвинение раньше, чем решила обвинять.
— Прости.
— Не спеши. Возможно, к концу вечера захочешь обвинить меня точнее.
Мара достала из шкафа плоскую коробку. В ней лежали учебные полоски металла. На одной крупно было вырезано: «Держи мост до рассвета». Под последним словом шла едва заметная насечка.
— Нас учили прятать служебные пометки, чтобы они не мешали основному слову, — сказала Мара. — Номер книги, срок осмотра, имя мастера. Без них нельзя понять, кто отвечает за знак. Но двадцать лет назад старшие обнаружили, что камень слышит мелкую строку не хуже крупной. И начали вписывать условия.
— Савен?
— Не он один. Тогда он ещё не был старшим.
— Ты знала про перенос чужой памяти?
Мара провела пальцем над учебной полоской, не касаясь букв.
— Я знала, что перенос существует. Его объясняли как защиту от случайной гибели дарителя. Допустим, человек согласился отдать память дороге, а дорогу успели укрепить обычным камнем. Чтобы жертва не пропала зря, запись переносят на другой опасный участок.
— Жертва не пропадает, если её не забрали.
— Сейчас я сказала бы так же.
— А тогда?
— Тогда мне было девятнадцать. Мой отец погиб на дороге, которую удержание не успело закрыть. Мне показали три деревни под склоном и спросили: позволю ли я пропасть уже данному слову, когда оно может спасти людей. Я сказала нет.
Вета села на табурет. Ответ не оправдывал систему, но делал её узнаваемой. Савен тоже говорил не о власти, а о хлебе, мостах и тех, кто окажется под камнем.
— Что ты подписала?
— Первые книги переноса. И несколько сотен мелких строк.
— С чужими именами?
— С именами тех, чьё согласие лежало в основной книге.
— Ты проверяла согласие?
— Видела подписи.
— Это не ответ.
— Тогда я считала, что ответ.
Мара не отвела глаз. Вета предпочла бы оправдание или ложь. С ними легче решить, кто стоит по другую сторону стола.
— Почему перестала?
— В одной книге нашла имя женщины, умершей за три года до своей подписи.
— Подделка?
— Настоящая подпись, снятая со старой расписки. Её перенесли вместе с нажимом и связали с именем. Я подала Савену замечание. Он сказал, что запись техническая и память с мёртвой не возьмут. Через месяц рядом появилась строка её сына.
— Ты сообщила совету?
— Савен и был советом по дорожным словам. Второй старший ослеп, третий уехал на Западный уступ. Я отказалась вести переносы и перешла в городские клятвы. С тех пор Савен считает меня обидчивой.
— А ты молчала.
— Да.
Вета ожидала спора. Мара лишь произнесла это снова:
— Я молчала.
За стеной переплётчик ударил прессом. Стакан на столе подпрыгнул, чернила дрогнули.
— Почему помогаешь сейчас?
— Потому что молчание тоже оказалось строкой. Я думала, что ушла из книги. На деле оставила в ней пустое место, куда другие вписали что захотели.
Она вернула лупу к отпечатку.
Имя Лиса стояло последним. Крупные буквы казались свежими, но глубина под ними была неровной. Мара сделала боковое освещение и велела Вете медленно поворачивать стекло.
— Видишь хвост у буквы «с»?
— Двойной.
— Верхняя резьба новая. Нижняя старше. Имя не вписали на этой скобе. Его перенесли с другой записи.
— С северной подпорки.
— Вероятно. Здесь есть знак исходной книги: две черты и точка. Какой номер был на ожоге?
— Номера не было. Только «Общий запас».
— Значит, номер спрятан в форме насечек. Семь коротких и одна длинная, говорила ты?
— Да.
Мара взяла семь узких полосок бумаги и одну широкую. Разложила их в ряд, потом переставила широкую сначала в начало, затем в середину.
— Это не счёт лет. Точнее, не только счёт. Так обозначают полку и книгу. Семь — ряд, длинная — разделитель. Но без порядка не прочитать.
— Лис сказал, что насечки появлялись по одной после провалов.
— Каждая новая насечка могла одновременно быть платой и адресом следующей записи. Система переписывает собственный путь на коже дарителя.
Вета почувствовала холод, хотя лампы нагрели комнату.
— Тогда его ожог — список дорог?
— Или список книг, где его имя стало доступно. Нужно увидеть сам знак.
— Он не придёт к цеховому писарю.
— Я больше не цеховой писарь.
— Для него это будет различием на бумаге.
Мара приняла укол.
— Тогда сделай точный рисунок. Без подсказывающих вопросов. Пусть сам отметит, что изменилось и когда.
Вета сложила отпечаток, но Мара удержала край.
— Мы не закончили.
Она перевернула лист. Подсвеченные вмятины сложились иначе. С обратной стороны между именами проступало ещё одно повторяющееся слово.
— «Голос», — прочитала Вета.
— Не слово. Ссылка. Каждому имени назначен голос — человек, чья просьба запускает списание.
— На мосту Тарен сам сказал «Держи».
— Он был голосом, но не обязательно плательщиком. На этой скобе голосом мог стать любой, кто произнесёт основное слово рядом.
— Водоносы просили воду подняться.
Мара замерла.
— Где?
Вета достала жалобу Ораста. Двенадцать имён, общий знак колодца, отметка о потерянной дороге. Мара прочитала лист дважды.
— Кто получил заявку?
— После моего отстранения — другой охотник. Я не знаю кто.
— Колодезные слова короткие. «Поднимись», «дай», «иди сюда». Их произносят каждый день десятки людей.
— И каждый раз кто-то забывает дорогу.
— Не обязательно тот, кто просит. Если под желобом есть строка с именами, голос лишь открывает её.
Вета встала.
— Идём.
— Сейчас у колодца будет цех.
— Тем более.
— Тебя задержат до совета.
— Тогда ты пройдёшь одна.
— Меня знают не хуже.
— Что предлагаешь?
Мара сняла с занавески две булавки. Ткань опустилась, закрыв окно. Потом подошла к шкафу и достала серый передник переплётчицы.
— Предлагаю не выглядеть людьми, которые идут разоблачать старшего цеха.
Через полчаса они спускались к Нижнему уступу с корзиной испорченных книжных обрезков. Мара надела передник и платок. Вета несла свёрток на больном плече и старалась не хромать. Камертон лежал на дне корзины под бумагой.
У грузовой дороги ещё разбирали завал. Стражи проверяли каждого, кто шёл вниз, но переплётные обрезки были обычным товаром: ими затыкали щели, растапливали печи, оборачивали мыло. Один страж ткнул в корзину копьём и пропустил их.
— Это твой лучший способ скрываться? — шепнула Вета.
— Нет. Лучший — иметь разрешение. Но его ты уже попробовала.
Колодец стоял на площади между прачечной и складом кожи. Он был глубже старых водосборов: круглая шахта уходила в природную трещину, где даже в сухой месяц держалась вода. Над ней поставили колесо с двенадцатью рукоятями. Обычно четверо вращали его и поднимали тяжёлую бадью. Сегодня рукояти были привязаны, а вода текла сама по желобу тонкой непрерывной струёй.
Вокруг натянули цеховую верёвку. За ней работал Кел Жар. Он прикладывал серебряную иглу к каменному борту, а молодой писарь записывал показания. Рядом стояли водоносы и спорили со стражем.
— Мы не просили закрывать воду, — говорила женщина с красным коромыслом. — Просили проверить.
— Проверка идёт.
— Пока вы проверяете, дубильщики забрали весь канал.
Кел поднял руку.
— Тихо. Сейчас повторим явление. Кто подавал первую жалобу?
Вперёд вышел сухой старик.
— Я.
— Встань у желоба. Скажи обычную просьбу.
— Не буду.
— Почему?
— Вчера сказал. Потом три часа искал собственный дом.
— Ты живёшь на новом месте?
— Сорок один год на одном.
Кел раздражённо повернулся к толпе.
— Нужен доброволец. Без повторения нельзя отделить чудо от страха.
Никто не двинулся.
Тогда молодой писарь отложил доску.
— Я скажу.