- -
- 100%
- +
Натан соскользнул на палубу и удостоил мистера Талли благодарного кивка, прежде чем сообщил обо всем первому лейтенанту, хотя и не дал ему вызвать вахту внизу. Если люггер будет следовать прежним курсом, они будут следить за каждым его движением в подзорные трубы, и он не хотел, чтобы на нем что-то заподозрили, – по крайней мере, до тех пор, пока им уже будет не спастись.
– И еще, мистер Харрис, – обратился он к младшему офицеру морской пехоты, стоявшему со старшим из двух мичманов у поручня. – не могли бы вы оказать мне любезность, подержав ваших людей пока внизу? – Натан не хотел, чтобы красные мундиры на палубе выдали его намерения. – И, возможно, вы будете так любезны передать мои наилучшие пожелания мистеру Суэйлсу, – обратился он к мичману, Эриксону. – и сказать, что я был бы ему признателен, если бы он поднялся на палубу.
"Удача" приближалась очень быстро. Теперь они могли видеть ее с палубы без подзорной трубы и даже различить носовую фигуру, – обнаженную богиню с развевающимися волосами, белыми, как мрамор, – и эти характерные паруса, не совсем черные, но темно-малиновые, цвета запекшейся крови. Сквозь него она не могла пройти, так куда она повернет? Лучше бы с левого борта, чтобы он мог выдавить ее обратно в море. Но просто пройти мимо у нее бы не получилось, ни с какого борта, – по крайней мере, если он выкатит пушки. Один бортовой залп прикончил бы люггер – если, конечно, у Натана хватило бы духу его дать.
Он перешел к наветренному борту и поднял подзорную трубу, чтобы рассмотреть ближайшую из двух батарей, охранявших вход в Сомму. Никаких признаков жизни, кроме огромного триколора на флагштоке. Шесть орудийных амбразур. Говорят, сорокадвухфунтовые. Он постоянно напоминал себе о том, что Британия и Франция не были в состоянии войны, но если бы он открыл огонь по другому судну так близко к французскому побережью, что бы они сделали?
Суэйлс, с мутным взглядом и опухшим лицом, остановился рядом с ним. Натан протянул ему трубу. Тот некоторое время смотрел в нее, а потом хрипло произнес:
– Как, будь я проклят...
– А что я могу сделать? – спросил его Натан. – Какая у нас здесь юрисдикция?
– Юрисдикция? – На какой-то момент Натану показалось, что ему сейчас придется объяснять значение этого слова. Суэйлс, уже невооруженным глазом, наблюдал за приближающимся к ним судном. Он облизал сухие губы. – Ну, – начал он. – Мы же можем их взять на абордаж.
– А что мы найдем на борту?
Чиновник, казалось, как-то съежился, ведь он не хуже Натана знал, что люггер больше не перевозит контрабанду и находится далеко за пределами английских вод.
– Вы можете поклясться, что это то самое судно, которое мы видели у Какмира, – надавил на него Натан. – и которое стреляло по "Барсуку"?
Суэйлс снова воспрял духом.
– Да, готов, – ответил он. – Совершенно в этом не сомневаюсь. А вы?
Натан кивнул. Но это еще ничего не решало. Что на основе таких доказательств решит суд присяжных, особенно в Сассексе?
Люггер немного повернул на ветер, явно собираясь пройти между "Нереем" и берегом. А потом Натан увидел, как его паруса затрепетали и обвисли. Через очень короткое время хлопанье их собственных парусов сообщило ему о том, что они тоже потеряли ветер. Нос судна сразу стало поворачивать в сторону устья Соммы.
Натан прикинул, какие у него были варианты. На "Нерее" были весла, но грести против прилива будет очень трудно. Лучше было бросить якорь в устье реки и ждать, пока снова не задует ветер. Почти наверняка "Удача" поступит так же, потому что она не захотела бы входить в Сомму, пока не будет полная вода, иначе Натан мог бы послать шлюпки и взять ее на абордаж.
Со стороны берега донесся грохот выстрела, и, повернув голову, он увидел клубы дыма над батареей на Пуэнт-дю-Урдель. Через пару секунд высокий столб воды поднялся примерно в кабельтове от их левой скулы. Офицеры посмотрели друг на друга. Натан выругался про себя – больше от раздражения, чем от тревоги. Это предупредительный выстрел, подумал он, чтобы сообщить ему, что они не хотят видеть его в своей реке. Довольно серьезное предупреждение, но...
Однако он ошибался: это был пристрелочный. Мгновение спустя форт исчез в облаке черного дыма, окрасившегося оранжевым, когда остальные орудия открыли огонь. По левому борту море взметнулось несколькими огромными водяными столбами. Одно ядро два раза срикошетило от поверхности и утонуло всего в паре метров от кормы.
– Людей на весла, – скомандовал Натан первому лейтенанту. Голос у него был спокойный, но сердце бешено колотилось. За десять лет службы это был первый раз, когда он был под огнем, – по крайней мере, орудийным, – и это были не маленькие пушечки, как на "Удаче" или даже "Нерее". Это были сорокадвухфунтовые, которых не несли и самые крупные линейные корабли. Даже одно попадание доставило бы "Нерею" серьезные неприятности. Но больше всего Натана расстраивало то, что война не была объявлена.
– Покажите им вымпел, – приказал он первому лейтенанту. Затем, когда Джордан отдал приказ поднять его на флагштоке, он сказал: – Нет. Между реями, – Не хватало еще, чтобы он безвольно свисал с кормы, а французы потом заявили бы, что они его не видели. Пусть знают, что открыли огнь по британскому военному кораблю, и отвечают за последствия.
Они выдвинули весла, и нос судна медленно поворачивался, но Натана беспокоило то, как далеко их занесло в устье Соммы. С обеих сторон виднелись берега реки, и они все еще дрейфовали.
Прогремел еще один залп, на этот раз с другой батареи, на Пуэнт-а-Гайль. На этот раз Натан услышал свист падающего ядра, и фонтан воды взлетел вдоль их правого борта, причем достаточно близко, чтобы обдать палубу брызгами.
Даже при таком плохом освещении они не могли не видеть вымпел. Они открыли огонь по военному кораблю: это было равносильно объявлению войны. Негодование Натана превзошло его беспокойство, и даже когда он осознал серьезность ситуации, странная логика убеждала его, что дальше этого они не пойдут и что, бросив ему вызов, они затем позволят "Нерею" уползти, поджав хвост. Однако они продолжили стрельбу, разрушая его последние надежды. В этот раз обе батареи ударили почти одновременно.
Удивительно, что в шлюп еще не было ни одного попадания. Вода вокруг кипела, а несколько ядер пробили снасти с шумом, напоминавшим сильный ветер в лесу, но рангоут пока не был поврежден. Натан все еще держал паруса поднятыми в надежде на ветер с берега, но они уныло свисали с рей, промокшие от дождя, а команда изо всех сил налегала на весла. Но, несмотря на все их усилия, они едва двигались навстречу приливу, и Натан приказал двум вахтам делать гребки по очереди, так что бриг начал вилять из стороны в сторону, как какая-нибудь неуклюжая лодка, пытаясь сбить артиллеристам прицел. Но наивно было бы думать, что при такой активности батарей они смогли бы избежать попаданий. Одно ядро отскочило от воды и ударило в корпус посередине судна, чуть выше ватерлинии, со звуком, напоминавшим стук большого басового барабана, а другое с громким звоном пробило бакштаг, и звучание адского оркестра дополнилось оглушительным лязгом и глухим стуком в носовой части судна, которые, как Натан не сразу понял, означали, что еще одно ядро попало прямо в становой якорь, расколовшись пополам, причем одна половина взлетела высоко в воздух и упала на палубу, а другая исчезла Бог знает где. Матросы на веслах начинали уставать. Натан и большинство его офицеров присоединились к ним, но, насколько видели его почти ослепшие от пота и брызг глаза, они едва ли держались на месте, борясь с течением.
Когда он почувствовал дуновение ветра на щеке, то подумал, что это было еще одно близкое попадание, но потом увидел, что паруса наполнились ветром. Когда бриг накренился, они сбились со следующего гребка, и Натан растянулся на палубе, запутавшись в руках и ногах окружавших его людей, а офицеры и матросы кричали и смеялись, забыв обо всех правилах приличия и дисциплине. Когда Натан поднялся на ноги и подошел к штурвалу, они уже плыли с хорошим бризом. Он взглянул за корму, где обе батареи выстрелили одновременно, и тут же то место в море, в котором шлюп только что находился, яростно вздыбилось, словно какое-то многоголовое морское чудовище, лишившееся своей добычи. Следующий залп пришелся недолетом за кормой на расстоянии половины кабельтова, а последний оказался пустой тратой пороха. Потом очередной шквал скрыл берег, форты и все остальное.
Натан оглянулся в поисках "Удачи", но она исчезла за пеленой дождя, и он был этим странно обрадован. Он взял курс на Шорхэм, чтобы там избавиться от таможенного инспектора, и запросил у мистера Джордана отчет о повреждениях. Разорванный бакштаг уже срастили, а плотник сказал, что поправит те несколько досок, что были несильно вмяты от попадания в среднюю часть судна. Однако Натана удивил тот урон, который был нанесен ударом ядра в их лучший становой якорь. Сам якорь уцелел, но, как сообщил ему лейтенант, понизив голос от смущения, одна отлетевшая часть ядра разбила гальюн.
Натан пошел на нос, чтобы убедиться в этом самому, – скорее с удивлением, чем с тревогой, ведь в его каюте были более цивилизованные удобства. Это команде придется теперь помучиться. Затем он увидел, что носовая фигура, – сам Нерей, морской старец, – потеряла большую часть своей бороды.
– Они просто издеваются, – пожаловался он плотнику, который, как он знал, особенно гордился этой фигурой, чем-то напоминавшей его самого.
Помощник боцмана принес ему половинку пушечного ядра, которое упало на палубу, аккуратно отколотую в том месте, где оно ударилось о якорь, и Натан положил его в брезентовый мешок, надеясь сохранить для потомков память о первом выстреле в новой войне. Ибо французы обстреляли судно Королевского военно-морского флота, и он был уверен, что их светлости не допустят, чтобы это зло осталось неотомщенным.
Глава 3 – "У Китти"
Натан сидел в переполненной приемной Адмиралтейства со своим пушечным ядром в ногах, а на сердце у него лежал не менее тяжелый груз. Когда коммодор приказал ему лично явиться с докладом к их светлостям и принести свой трофей с собой в качестве доказательства, у Натана возникли некие иллюзии о славе и даже о продвижении по службе. Война 39-го года началась с похожего инцидента, когда шкипер английского торгового судна, занимавшийся своими совершенно законными делами, потерял ухо в столкновении с испанской береговой охраной у побережья Кубы. Выставленный в парламенте отсеченный орган привел законодателей в ярость, и начались военные действия, которые в народе стали известны как “Война за ухо Дженкинса”2. Несмотря на то, что у Натана все части тела были на месте и он не пролил ни капли крови, он придерживался того мнения, что обстрел военного корабля должен представлять собой большее оскорбление национального достоинства, чем нанесение физического увечья моряку торгового флота, и что, учитывая нынешнее настроение парламента и общественное мнение, вполне могло статься, что "шары Пика" или даже "гальюн Пика" смогут приобрести такую же дурную славу.
Ему было приказано отчитаться перед вторым секретарем, но было ясно, что этот чиновник является всего лишь проводником к самому Первому лорду. Однако по прибытии он обнаружил, что в учреждении царит суматоха, поскольку его визит совпал с более драматичными новостями с континента.
Король Франции погиб, – по мнению лондонской прессы, его убили, – и цареубийцы объявили войну Англии. Или же Англия объявила войну цареубийцам, – никто, казалось, не знал точной последовательности событий. Но война началась, флоту было приказано выйти в море, и все офицеры на половинном жалованье в Англии обратились в Адмиралтейство в надежде получить назначение.
Прождав назначенной встречи больше трех часов, Натан проникся всей тщетностью человеческих усилий. Еще через полчаса он сдался и отправился домой, забрав с собой пушечное ядро; в данном случае это был дом его матери в Сент-Джеймсе, где его, по крайней мере, ждал радушный прием, а ядро занимало видное место среди семейных реликвий.
Матери дома не было, что его не удивило, но дворецкий Фиппс заверил Натана, что она скоро вернется. Ему предложили холодную мясную закуску, которую Натан съел на кухне, и горячую ванну, которую он принял в своей комнате. Он наслаждался ванной и раздумывал, не приказать ли принести еще горячей воды, когда со своей обычной бесцеремонностью ворвалась мать и окликнула его из открытой двери, в то время как несколько горничных на заднем плане покраснели и захихикали.
– Мой дорогой сын, – воскликнула она с удивлением и восторгом в голосе. – я уже была уверена, что ты принесен в жертву на алтаре ложного патриотизма.
– Нет, мама, – заверил он ее. – Я старался, как мог, но им нужны были девственники. Я попробую еще раз, когда они не будут так разборчивы.
Она покачала головой, но достаточно осторожно, сохраняя изящность позы и прически. Его мать было нелегко шокировать.
– Так почему же ты в Лондоне? – спросила она, входя в комнату и предусмотрительно закрывая за собой дверь. – а не занимаешься полировкой грот-брасов, сплесневанием шканцев, или чем вы там еще занимаетесь, когда находитесь в море? Боже мой, а это что? – Она запнулась о сумку с ядром.
– Пушечное ядро, – объяснил он.
Она боязливо посмотрела на сумку.
– А что оно здесь делает?
– Я его привез из Франции, – сообщил он. – чтобы показать в Адмиралтействе.
– Натан, у них что, своих ядер нет? И что ты во Франции делал?
– О, как обычно, дурака валял, – ответил он со вздохом. – Ты, наверное, слышала, что у нас вроде как война идет.
Она устроилась в кресле у камина, предварительно повернув его, чтобы иметь возможность наблюдать за его омовением.
– Что ж, я, конечно, не жду, чтобы ты со мной согласился, – начала она. – но это очень печальный день для Англии, когда она решает объединиться с прусскими и австрийскими тиранами в подавлении свободы и равенства.
Братство, очевидно, имело более низкий статус в представлениях его матери об Утопии.
Леди Кэтрин Энн Пик, известная своим друзьям как Китти, родилась в Нью-Йорке в семье американца и француженки, что делало ее практически дикой людоедкой в глазах цивилизованного общества и в какой-то мере объясняло более причудливые стороны ее натуры. Они с отцом Натана уже несколько лет жили порознь, – с тех пор, как он уволился со службы и выразил намерение разводить овец в Сассексе. Ей было сорок три года, и в этом она сразу не призналась бы и самой инквизиции, когда ей уже показали орудия пыток, а ее поклонники, в целом, считали, что она находится в расцвете сил. Ее критики, составлявшие значительное большинство, были менее благосклонны, но даже они были склонны больше придираться к ее мнениям, чем к внешности, которую считали поразительной. Хотя, как они неизменно добавляли, то же самое говорили и о Мессалине3. Ее поклонники были скорее склонны сравнивать ее с Клеопатрой, которой "краса не блекнет от годов, и исчерпать невозможно в ней дивного разнообразья чар"4, как любила повторять Китти, и хотя Натана передергивало от подобных сравнений, он мог понять, почему его мать могла вызывать подобные бурные эмоции.
В то время как враги клеймили ее как коварную распутницу, друзья превозносили такие ее достоинства, как благородство души, безупречный цвет лица и превосходный интеллект, хотя последнее считалось для женщины сомнительным достоинством. Благодаря таким качествам и небольшому состоянию, леди Кэтрин удалось занять довольно высокое положение в определенных кругах общества. Ее салон в Сент-Джеймсе, расположенный прямо через парк от лондонской резиденции короля, привлекал самых ярых его критиков. Поскольку среди них когда-то были сам принц Уэльский и лидер оппозиции Его величеству, это позволяло ей сохранять некоторое положение в светском обществе. Однако очевидные беззакония Французской Революции заставили многих малодушных либералов в ужасе отшатнуться от прогрессивной политики, в результате чего "У Китти" остался прибежищем только самых закоренелых радикалов и революционеров, хотя, по мнению Натана, большинство из них только "разговоры разговаривали".
Однако это были опасные разговоры, и он был не в восторге, когда мать сообщила ему, что вечером принимает гостей, которые, несомненно, покажутся ему "интересными".
– Если под словом “интересный” ты подразумеваешь выражение мнений, которые почти наверняка являются государственной изменой... – начал Натан, но его прервали презрительной гримасой и краткой лекцией о природе предательства.
– Более того, как речь может идти о государственной измене, если они французы? – заключила она вполне резонно.
Натан внимательно взглянул на нее, пытаясь понять, шутит ли она. Нет, не похоже.
– Французы? – недоверчиво переспросил он, надеясь, что она имеет в виду кого-то из тех эмигрантов, которые были вынуждены бежать от притеснений в Париже. Эти надежды тут же были разрушены.
– Я решила устроить небольшой вечер для нескольких своих друзей из французского посольства, – призналась она. – прежде чем они будут вынуждены покинуть страну.
– Мама, они же только что объявили нам войну.
– Чепуха. Не стоит верить всему, что болтают журналисты, милый. Это Британия сама объявила им войну. Было бы неплохо выслушать их мнение по этому вопросу.
Натан застонал и закрыл лицо мочалкой. Еще с подросткового возраста он отказывался принимать чью-либо сторону в конфликтах своих родителей, но если оставался с одним из них дольше часа, то был очень склонен принять точку зрения другого.
– Итак, – продолжала его мать. – хватит здесь лежать, как какой-то белый кит, – кстати говоря, я заметила, что ты набираешь вес, – и посмотри, сможешь ли ты влезть в какую-нибудь из своей старой одежды и подготовиться к предстоящему событию. Но никакой военно-морской формы. Это было бы невежливо.
– Боюсь, я не самая приятная компания, – попытался протестовать Натан, убрав мочалку. – У меня был неудачный день в Адмиралтействе.
– Чепуха, – снова сказала она. – Кроме того, тебе ничего не нужно будет говорить, только слушать, и, возможно, ты узнаешь что-то полезное для себя. Но все же как приятно тебя видеть, мой дорогой, целым и невредимым.
Она поцеловала его в лоб, ущипнула за щеку, как будто он был двухлетним ребенком, и вышла, а он решил утопиться.
Однако им двигало некое любопытство, которое в данном случае не только заставило его продлить свою жизнь, но и обязало явиться в назначенный час, чтобы поприветствовать гостей матери. Они оказались обычным сборищем вольнодумцев, республиканцев и революционеров, и среди них было всего два француза. Один был мелким чиновником из посольства, посланным передать извинения и объяснить, что посол и его сотрудники полностью заняты подготовкой к отъезду и сожалеют, что не смогут должным образом попрощаться со своими друзьями в Лондоне. Другой был более интересным персонажем, дипломатом из Парижа, недавно прибывшим в Англию в качестве главы того, что он называл "миссией мира". Из-за объявления войны эта миссия потеряла смысл, и он, выразив свой ужас по поводу казни короля Людовика, подал прошение о разрешении остаться в Англии. Сейчас он ожидал ответа от официальных лиц.
По различным признакам Натан догадывался, что его мать была привязана к этому джентльмену, которого она вскользь назвала "одним из самых блестящих умов Европы". Его мать нередко привлекали блестящие умы, хотя в данном случае ее выбор немного удивил Натана, но не из-за сравнительной молодости джентльмена, которая никогда не была для нее препятствием, а скорее из-за его внешности, которую нельзя было назвать привлекательной. У него было длинное, худое лицо болезненного, почти мертвенного цвета, и выраженная хромота, что создавало скорее зловещий, чем печальный эффект. Натан не удивился бы, узнав, что до революции он был полицейским осведомителем или, возможно, разбойником с большой дороги, вынужденным досрочно выйти в отставку, когда карета переехала ему ногу. Однако он сказал, что был епископом, и, заметив удивление Натана, рассмеялся и сказал, что его собственная мать была так возмущена этим назначением, что написала папе римскому письмо с протестом. Звали его Талейраном, что в то время не произвело на Натана особого впечатления, хотя впоследствии ему предстояло, услышав это имя, ощущать легкую дрожь дурного предчувствия.
– А какова ваша миссия? – пробормотал он в замешательстве. – Она связана с делами церкви?
Этот вопрос развеселил присутствующих, потому что оказалось, что Талейран был лишен сана, а прибыл посланцем от Жоржа Дантона.
Имя Дантона было более знакомо Натану. Действительно, он был печально известен во всей Европе как зачинщик нападения на королевский дворец Тюильри, и многие обвиняли его в последовавших за этим массовых убийствах. С тех пор он стал самым влиятельным человеком в Париже, успешно поднимая население на борьбу с иностранными армиями, которые тогда приближались к столице. Натан рискнул предположить, что его личность обычно не ассоциируется у людей с поисками мирного решения конфликтов.
– Это правда, – согласился дипломат, посерьезнев. – Но Дантон не хочет войны с Англией. На самом деле, он вообще ни с кем не хочет воевать. Но его власть уже не так велика, как прежде. Сейчас политику определяют "бешеные"5, фанатики.
Леди Кэтрин беспокоилась о безопасности нескольких своих друзей в Париже, в том числе писательницы Мэри Уолстонкрафт, чья работа "В защиту прав женщин" была одной из обязательных для чтения книг, и она подарила Натану один ее экземпляр, когда он вернулся в море. Как выяснилось, Мэри отправилась во Францию, чтобы написать серию репортажей для радикальной прессы в Англии, и прибыла туда незадолго до объявления войны.
– У бедной Мэри почти нет друзей в Париже, – сокрушалась леди Кэтрин. – и, несмотря на весь ее ум, она не имеет ни малейшего представления о том, как о себе позаботиться.
Однако другие с ней не согласились. Они утверждали, что Мэри вполне способна сама о себе позаботиться, а если у нее возникнут какие-то трудности, она всегда могла обратиться к Томасу Пэйну.
Мать Натана была большой поклонницей мистера Пэйна и утверждала, что прочла оба тома "Прав человека", причем "от начала и до конца", в отличие от многих ее знакомых, которые не смогли продвинуться дальше первых нескольких страниц, а держали книги "только для вида". Пэйн часто бывал в их доме, когда Натан жил там, будучи лейтенантом на половинном жалованье, и они с удовольствием вели оживленные дискуссии на самые разные темы, не приходя ни по одному из них к какому-либо существенному согласию. Но Натану он нравился больше многих других друзей ей матери. "Безумный Том", как его окрестила популярная пресса, вел полную приключений жизнь моряка на каперском судне "Грозный" под командованием некоего "капитана Смерть", а затем служил таможенником в Сассексе, прежде чем отправиться в Америку, чтобы там разжигать пламя восстания и сражаться с британской армией, за что теперь вызывал крайнее отвращение у всех, кто считал себя верноподданными короля Георга. Однако в конце войны он вернулся в Англию, явно не заботясь ни о своей безопасности, ни о благородных чувствах своих соотечественников, и посвятил себя написанию книги, которая должна была убедить их последовать примеру своих американских собратьев и сбросить оковы тирании. Его труд "Права человека" имел огромный успех, но побудил правительство Его Величества выдать ордер на арест автора по обвинению в подрывной деятельности, что вынудило его бежать во Францию и уже там помогать сбрасывать оковы тирании. Он сразу же стал почетным гражданином Франции и был избран в новое Национальное собрание. Его даже попросили помочь написать новую конституцию. Однако, по словам Талейрана, он вызвал гнев якобинцев, отказавшись голосовать за казнь короля, и теперь ему грозила некоторая опасность потерять если не жизнь, то свободу.
– Ибо те, кто не с ними, те против них, – заключил дипломат. У него была обычная проблема с произношением английских звуков, что несколько умаляло глубину его суждений: "ипо те, кто не с нимя, те протыв них". – Таких они считают подозрительными, а быть таковым во времена Революции довольно опасно.
– Во времена тиранов это было не менее опасно – проворчал один из присутствующих, шотландский сапожник по фамилии Харди, который основал свой собственный якобинский клуб в пабе на Стрэнде под видом общества по переписке. – И если вы думаете, что мы в Англии можем свободно выражать свое мнение, то вы очень сильно ошибаетесь, месье. Как раз теперь, когда объявлена война, я полагаю, вы увидите больше репрессий, чем когда-либо во Франции.