Время перемен

Послышались одобрительные голоса.

– Ведь сейчас у правительства есть прекрасная возможность подавить инакомыслие в стране, – высказал мнение пивовар по имени Уайтбред, который был одним из самых богатых людей в комнате и поэтому был вынужден высказывать некоторые из наиболее радикальных мнений. – и ограничить некоторые из наших самых неприкосновенных свобод.

Он утверждал, что располагает доказательствами того, что министр внутренних дел Генри Дандас финансировал такие газеты, как "Сан" и "Тру Бритон", которые агитировали против реформ и настраивали людей против таких честных реформаторов, как он сам.

– Они натравливают на нас толпу, – пожаловался он. – так что уже на улицу не выйдешь.

– Да, хорошо, что некоторым людям это не мешает, – проворчал Харди, которого все считали сварливым человеком. – и у них есть прекрасные экипажи, в которых они могут разъезжать.

Но либо Уайтбред его не расслышал, либо плохо понимал его акцент, потому что он продолжал:

– Куда бы я ни пошел, меня преследуют правительственные агенты. Они пытаются подкупить моих слуг, чтобы следить за мной, и рабочих, чтобы они устраивали саботаж.

К всеобщему изумлению, он даже рассказал о злостном плане разбавить его пиво водой и тем самым погубить его репутацию. Ему удалось подпортить всем настроение, и леди Кэтрин была вынуждена подать Филипу знак налить еще шампанского.

– У меня было подозрение, что за мной следят, – признался ирландский анархист по фамилии Блад, оглядываясь через плечо и понижая голос на случай, если за ним следили и в помещении.

– Я в этом не сомневаюсь, – самодовольно заверил его Уайтбред. – хотя в этом не было бы никакой необходимости, поскольку у них на улице припаркован наемный экипаж, чтобы их шпионы могли с комфортом наблюдать за прибытием и отъездом гостей. Я просил Китти написать министру внутренних дел и предложить вести книгу посещений и сдавать ее им каждое утро, чтобы сократить расходы на слежку.

Последовал неуверенный смех и несколько нервных взглядов в сторону окон, которые были занавешены, чтобы защититься от ночной темноты и тех правительственных агентов, которые могли бы захотеть прижаться к стеклу носом. Позже, когда подали ужин, Натан не удержался и подошел взглянуть. И действительно, дальше по улице стоял экипаж, из которого хорошо была видна входная дверь и все, кто входил или выходил через нее.

– Боюсь, теперь вы под подозрением, мой друг, – произнес знакомый иностранный голос у него за спиной. – Британский офицер, который встречается с врагами короля в самом сердце Сент-Джеймса. Пособник революционеров, предателей и французских шпионов.

Не говоря уже о Клеопатре в качестве матери, добавил про себя Натан.

– Когда лорд Адмиралтейства узнает об этом, – продолжал Талейран со своей сардонической ухмылкой. – полагаю, он вас показательно накажет.

Глава 4 – План банкира

В этот самый момент Джон Питт, второй граф Чатэм и Первый лорд Aдмиралтейства, опустил свой длинный нос в бокал с портвейном, сидя в резиденции своего брата Уильяма на Даунинг-стрит, всего в нескольких минутах ходьбы от Сент-Джеймсского парка. Если бы Натан выглянул не из парадных, а из задних окон дома своей матери, он мог бы заметить свет, горящий в комнате наверху, где они проводили свою встречу.

Чатэм, хотя и был старшим из них двоих, долгое время склонял голову перед гением своего брата, к тому же питая естественное уважение к его статусу главного министра короля, и все же временами ему хотелось, чтобы они снова были маленькими и он мог отвесить ему хорошего пинка. Сегодня был как раз такой день.

Граф с раннего утра провел несколько часов на совещаниях со своими коллегами в Адмиралтействе. Они назначили адмиралов командовать флотами, отправили эскадры, корабли и офицеров в дальние уголки мира и позаботились о тысяче вопросов, которые, по их мнению, были жизненно важными для защиты королевства. Не было ничего необычного в том, что его отвлекли от таких обязанностей вызовом на Даунинг-стрит, но его бы вдохновило, если бы его брат тоже проводил совещание с высокопоставленными государственными чиновниками. Вместо этого Чатэм застал его за распитием бутылки портвейна с невзрачным человечком по имени Бикнелл Кони, который был похож на сборщика арендной платы, однако Уильям представил его как директора Банка Англии. Кому, как не брату, его знать, кисло подумал Чатэм, учитывая то время, которое он проводил в банке, подсчитывая государственные деньги и мечтая, чтобы они стали его собственными.

Банкир, несмотря на небольшой рост, обладал обостренным чувством собственной значимости и в течение десяти минут или даже больше читал Первому лорду Адмиралтейства снисходительную лекцию по вопросам, которые его мало или вообще не интересовали. Чатэм сильно подозревал, что именно его брат подговорил его на это, несомненно, объяснив сначала, что, несмотря на свою жизненно важную роль в делах страны, Первый лорд не разбирается в цифрах и ему бы стоило получше понять преимущества разумной экономии по сравнению, скажем, с несколькими дополнительными линейными кораблями для флота.

И вот этот джентльмен достал из кармана записную книжку, вынул крупную банкноту и почтительно положил ее на стол. Это была купюра в десять фунтов.

– Она была напечатана во время работы вашего отца в министерстве финансов, – сообщил он им, как будто их отец был мелким банковским клерком, а не Первым лордом казначейства и величайшим государственным деятелем своего времени. – Временная мера, когда были трудности с наличными деньгами, – Он снова открыл записную книжку. – А это, – сказал он, показывая им другую банкноту, как фокусник, который вот-вот заставит ее исчезнуть. – французская ассигнация достоинством в десять ливров. Однако между ними есть существенная разница, и не только в части внешнего вида, – Он постучал по английской банкноте коротким указательным пальцем. – Если бы вы отнесли ее в Банк Англии на Треднидл-стрит, то смогли бы обменять на десять фунтов серебром. Не то чтобы был смысл это делать, – Он снисходительно улыбнулся. – Поскольку банкнота сама по себе имеет такую же ценность и значительно легче на кармане, ха-ха, – Ухмылка сменилась хмурым взглядом, когда он указал на вторую банкноту. – А вот ценность этой купюры не обеспечена ни серебром, ни золотом, ни каким-либо другим драгоценным металлом. Она основана на земле, которой владеет правительство. Или, я бы сказал, которую государство украло у его прежних владельцев, аристократии и церкви.

Далее банкир сообщил им о том факте, что за последние полторы тысячи лет Римская католическая церковь приобрела от одной четвертой до одной трети всей земли и имущества французской нации на сумму около двух тысяч миллионов ливров, или пятидесяти миллионов английских фунтов стерлингов.

– Вряд ли мне нужно напоминать Вашей светлости, что годовой бюджет королевского военно-морского флота составляет немногим более трех миллионов, – самодовольно произнес он. – Итак, как вы понимаете, речь идет о значительной денежной сумме, – действительно очень значительной. Однако, – Он взял французскую банкноту и помахал ею перед носом Чатэма. – если бы вы предъявили эту банкноту к оплате, получили бы вы участок земли стоимостью в десять ливров? Нет, сэр, не получили бы. Скорее всего, вам бы просто отрубили голову, – Чатэм подавил сильное желание послать его к черту за дерзость. – Нет, ценность этого листка бумаги полностью зависит от того, верят ли люди, что он стоит именно того, что на нем написано. Если это доверие будет утрачено, эта банкнота станет стоить меньше, чем бумага, на которой она напечатана, – Он скомкал купюру в ладони и бросил обратно на стол. – Вот поэтому, полагаю, мы тут и собрались.

Воцарившееся молчание затянулось. Чатэм, который совершенно забыл, – если вообще когда-либо знал, – зачем они здесь собрались, выжидающе посмотрел на брата. Питт, несомненно, был умнее его, хотя и всегда был по уши в долгах. Как можно быть Первым лордом казначейства, иметь в своем распоряжении столько денег и все еще быть в долгах? Этого Чатэм никак не мог понять.

Его брат поднял смятую банкноту и начал распрямлять ее, как будто ему было жаль, что она пропадет даром. Его веки отяжелели от недосыпания, от выпивки, или от того и другого сразу. Он всегда любил выпить, а в последнее время прикладывался к бутылке с удвоенной силой.

– Это одна из наших или чужая? – спросил он.

– Это французская, – сказал ему Чатэм, слегка качая головой. – Джентльмен ведь только что сказал.

Банкир снова усмехнулся.

– Это одна из первой партии с Хотон-Милл, – объявил он таким тоном, словно только что сказал что-то очень умное. – Только специалист их различит.

Питт положил банкноту обратно на стол.

– Так вы говорите, вам нужен корабль, – сказал он.

– А, вот оно что, – сказал Чатэм, начиная понимать. – Корабль.

Он же как раз занимался кораблями. Очень хорошо. За исключением того, что сейчас всем были нужны корабли, и их везде не хватало.

– Да, милорд, – сказал банкир, бросая на него фанатичный взгляд. – Корабль и команда, которые могут сойти за американские. И капитан. Тот, на чье благоразумие можно положиться и кто хотя бы немного говорит по-французски. И хотя я бы не стал говорить, что это должен быть тот, кем легко пожертвовать, все же он не должен обладать такой репутацией или влиянием, чтобы его, так сказать, задержание поставило бы нас в неловкое положение.

Глава 5 – Необычное назначение

Городок Рай, расположенный высоко на маленьком сухом холме, возвышавшемся над Ромни-Марш, купался в лучах солнца. Было так тепло, будто на дворе стояло лето, хотя апрель еще не закончился. Натан прислонился к парапету батареи, расположенной высоко над городом, и на мгновение закрыл глаза; без шляпы, с распущенными длинными волосами, он наслаждался солнечным теплом на лице и алым сиянием, заливавшим веки. Он был, черт возьми, счастлив.

Для этого редкого состояния его души было несколько причин. Прежде всего, простое удовольствие побыть одному после нескольких недель в море, где у него не было ни минуты покоя, даже в священном убежище своей каюты, и он все время осознавал зловонное присутствие 108 человеческих тел, втиснутых в 35 метров корпуса судна.

Он мог видеть бриг, стоявший на якоре в бухте Рай, недалеко от устья реки Ротер, с вывешенными сушиться парусами и окруженный небольшой флотилией лодок торговцев. Он даже мог различить маленькую подвесную платформу под носом судна, где плотник или кто-то из его помощников наконец-то устранял повреждения на носовой фигуре. Война началась для "Нерея" неудачно и преждевременно, но в последующие три месяца перспективы и судна, и самого Натана улучшились. Хотя таможня Его Величества продолжала обращаться к ним за помощью, а братство контрабандистов продолжало ставить прибыль выше патриотизма, война дала команде "Нерея" более полезную работу. Натан несколько раз переплывал на бриге Ла-Манш, чтобы осмотреть различные гавани, реки и заливы между Дюнкерком и Дьеппом, осматривая береговые укрепления, распугивая суда у побережья, иногда высаживая на берег шпионов и, в целом, доставляя противнику досадное беспокойство. Короче говоря, он занимался тем, для чего и предназначен был его шлюп.

Он даже захватили свой первый приз возле Этапля, "Бон-Жанну", восьмидесятитонный гукер с грузом сидра, солонины и сухарей. Теперь он стоял в устье реки, чуть ближе к берегу, чем "Нерей", среди десятка других мелких торговых судов, пришвартованных под прицелом пушек замка Уинчелси. Это, конечно, был не испанский галеон с сокровищами, но все же приз приятно поднял моральный дух команды и увеличил скудные средства самого Натана, поскольку он получал лишь небольшое пособие от отца, а от матери ничего не принимал из того принципа, что тот, кто платит, тот и заказывает музыку. Так что несколько сот фунтов призовых денег сейчас пришлись бы как нельзя кстати.

Однако его настроение улучшали и другие, менее материальные причины. Солнце, безоблачное небо, густо цветущие яблони: цветки на ветках казались такими тяжелыми, что, несмотря на всю его хрупкость и недолговечность, ему казалось, что он может протянуть руку и ощутить тяжесть бутона в своей ладони, как виноградную гроздь или – таков был нынешний ход его мыслей, – как женскую грудь. Он позволил себе пофантазировать о женщине, которую встретил накануне. Точнее, не встретил, а увидел: явленье чистой красоты, сравнимое с самим цветком, выходившее из гостиницы "Русалка" в компании пожилой женщины, которая могла бы быть ее матерью. Она (Явленье, а не мать) бросила на него взгляд, который Натан счел ободряющим. В нем была смесь любопытства и уважения, подумал он, поскольку впоследствии долго размышлял об этом, и у него были большие надежды встретиться с ней снова и узнать ее получше.

Сейчас он направлялся в "Русалку" на совещание с командующим дуврской эскадрой и несколькими капитанами, чьи корабли и шлюпы были пришвартованы в бухте. Узкие улочки городка были заполнены их командами, отправленными на берег с различными заданиями, – веселым, бесшабашным, а иногда и шумным сборищем матросов в синих куртках и парусиновых брюках и шляпах, с просмоленными косицами (и всеми лентами и вышивками, которые позволял носить устав флота), так что прежние впечатления Натана о Рае как о порте контрабандистов, полном враждебных и хмурых лиц, полностью изменились.

Пробили городские часы, и он возобновил восхождение, сдерживая шаг только для того, чтобы не вспотеть, обмахивая лицо сложенной шляпой и предвкушая кувшин эля с чуть меньшим энтузиазмом, чем возможность снова столкнуться с Явленьем Чистой Красоты.

Он приближался к гостинице, держась в тени домов на другой стороне улицы, когда увидел ее. Она возникла из полумрака точно так же, как и накануне, как будто ждала появления Натана. Но она была не одна, и на этот раз ее сопровождала не мать. Это был помощник штурмана с "Нерея", бывший контрабандист с Гернси, мистер Талли.

Натан отступил в тень, чтобы лучше видеть, как они спускаются по ступеням "Русалки". Талли нежно взял ее руку и положил себе на сгиб локтя, и пара весело зашагала по улице. Они болтали без умолку, поглощенные обществом друг друга, а во дворе гостиницы было такое столпотворение из телег, повозок и всего остального, что они не заметили Натана, стоявшего под навесом здания напротив. Талли выглядел таким счастливым, каким Натан его еще никогда не видел, а молодая женщина была даже более великолепна, чем вчера, и ее черты, в прошлый раз показавшиеся ему задумчивыми, оживились. Несколько прядей светлых локонов изящно выбивались из-под элегантной маленькой шляпки, ее стройные ножки были в белых чулках с розовыми бусинками, – Натан заметил их, когда она, спотыкаясь, спускалась по ступенькам, – а грудь была... Натан отверг сравнение с цветками яблони как совершенно неподходящее, но в данный момент не мог придумать ничего другого. И вся она как будто светилась.

Он смотрел, как они спускаются с крутого холма, и понял, что довольно глупо улыбается про себя. Они так очаровательно смотрелись вместе: красивая молодая женщина и симпатичный морской офицер. Чертов везунчик, подумал он. Он был настолько же рад за Талли, насколько и завидовал ему. Его уважение к помощнику штурмана увеличилось. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от глупой улыбки и воспоминаний о вчерашнем дне, и перешел через дорогу в гостиницу.

Коммодор Харрис сидел за столиком в баре с офицером, которого Натан раньше не встречал, капитаном морской пехоты.

– А, Пик, вот и вы, – поприветствовал его коммодор. – Это капитан Марш. Его отправило Адмиралтейство, чтобы найти вас и привезти в Лондон. Ваш экипаж уже ожидает.

– Что, прямо сейчас? – Натан полушутя отшатнулся, надеясь, что он шутит. Но никто не улыбался.

– Если это будет удобно, – сказал капитан с вежливым, но ничего хорошего не предвещавшим поклоном.

– Мне нужно отправить сообщение на свой шлюп, – услышал Натан свой голос, пытаясь собраться с мыслями. Он подумал о матери. Слух о его присутствии на ее маленьком званом вечере наконец дошел до их светлостей, и его призвали к ответу за сотрудничество с врагом.

– Этим займутся, – твердо заверил его коммодор.

– А когда я вернусь?

– Это будут решать их светлости. Я оставляю вас в надежных руках капитана Марша.

Натан пытался понять, находится ли он уже под арестом. Его уныние усиливалось с каждым километром, который они преодолевали по лондонской дороге, и погода ухудшалась с его настроением. К тому времени, как они добрались до Мейдстона, небо затянуло тучами, и первые капли дождя забарабанили по стеклу кареты. Они ехали молча, что само по себе было подозрительно, как будто сопровождающий Натана не мог придумать достаточно безопасной темы для обсуждения со столь неблагонадежным спутником. Размышления, которые раньше так радовали Натана, теперь вернулись и мучили его, как мрачные пародии на их предыдущее воплощение. Его чувство к молодой женщине теперь казалось глупой фантазией, а веселые матросы – шайкой буйных головорезов в кричащих нарядах, ничем не лучше контрабандистов, а на самом деле гораздо хуже, потому что, по крайней мере, контрабандисты открыто демонстрировали свои злобные намерения. "Нерей" был всего лишь бригом, одним из самых маленьких шлюпов на флоте, а взятый им приз – ничтожным корытом. И, кроме того, теперь, если подумать, у него вообще не было права захватывать это судно, потому что это было немногим лучше пиратства. Теперь он покраснел, вспомнив о том самодовольном удовлетворении, которое испытывал, наблюдая, как их команда забирается в свой катер, хотя он мог бы так легко взять их в плен и получить за них деньги. Он вспомнил, как шкипер – вероятно, владелец судна, – стоял на корме и грозил им кулаком, а по его лицу текли слезы. "Бон-Жанна", несомненно, была для него так же прекрасна, как "Нерей" для Натана, и даже больше, потому что она была его источником существования, и без нее его ждало мрачное будущее сломленного старика на берегу... Чем больше Натан думал об этом, тем больше ему казалось, что его нынешнее затруднительное положение было заслуженным наказанием. Какое он имел право воевать с гражданскими моряками, французскими или любыми другими?

Натан не был большим поклонником доктора Джонсона, чьи наблюдения он часто считал банальными. Как автор стихов, который часто с трудом подбирал нужные слова, он имел основания возмущаться такими замечаниями, как "человек может писать в любое время, если он будет упорно стремиться к этому", но был склонен согласиться с утверждением доброго доктора о том, что "патриотизм – последнее прибежище негодяев". Натан всегда чувствовал себя неловко, поднимая бокал с сослуживцами-офицерами за "следующую войну и повышение по службе для всех нас", как будто сам факт службы на военном флоте оправдывал любое злодеяние, которое им могло прийти в голову совершить. Он принес присягу королю Георгу и не собирался нарушать свою клятву; он сделает все, что потребует от него король или его министры. С другой стороны, он не испытывал особенного уважения к королю или его министрам. Он не принадлежал ни к тори, ни к вигам, и был склонен призывать чуму на оба этих дома. Он восхищался Билли Питтом, когда тот стал главным министром, одобряя его молодость и рвение к реформам, но это чувство быстро угасло, и он разделил презрение своих коллег-офицеров, когда Питт назначил своего брата-солдата Первым лордом Адмиралтейства.

А теперь началась война с революционной Францией. Когда толпа штурмовала Бастилию и началась Революция, Натану было девятнадцать. Он не мог вспомнить, что он подумал об этом в то время: он был в Тихом океане, и когда они в конце концов услышали эту новость, она показалась им такой далекой, что он не мог считать ее даже важной, а не то чтобы потрясающей. Но позже в том же году он провел несколько месяцев со своими двоюродными братьями в Америке, в Нью-Йорке, и все, с кем он встречался, очень поддерживали Революцию. Примерно так же обстояли дела и в Англии. И не только среди поэтов, – таких как Вордсворт, – но и среди политиков, ведь даже Питт осторожно высказывался в ее пользу. Но затем Революция показал свой звериный оскал, и настроения в Англии обернулись против нее. Мать Натана и ее друзья говорили, что ситуация во Франции была совсем не такой плохой, как изображала пресса и как того хотело правительство, желавшее, чтобы люди верили именно в это. Они преувеличивали масштабы насилия, чтобы убедить свой собственный народ оставить все, как есть, и не требовать перемен, прогресса или повышения заработной платы. Тори хотели спровоцировать войну, чтобы задушить новообретенные свободы во Франции и остановить их распространение в Англии. Обычно Натан не был склонен соглашаться с политическими взглядами матери. Совсем недавно он был только рад участвовать в войне против революционной Франции и извлекать из этого выгоду. Но сейчас он чувствовал, что, если их светлости произнесут хоть одно слово против его матери или осудят ее за то, что у нее были друзья, он швырнет им в лицо свой офицерский патент.

Он взглянул на офицера морской пехоты, дремавшего в дальнем углу кареты. Одно слово, подумал он, одна усмешка на этих утонченных губах, и я разобью их о твои зубы. Но офицер продолжал спать, его голова покачивалась в такт толчкам кареты, и через некоторое время глаза самого Натана начали слипаться, подбородок опустился на грудь, и он очнулся только на окраине Лондона.

– А, Пик, – сказал первый лорд Адмиралтейства, поднимая нос от своих бумаг, как злобный грызун, потревоженный в своих поисках объедков. Он моргнул, глядя на Натана через свой стол, как будто пытался вспомнить, кто это такой и что он, черт его дери, здесь делает.

На улице было темно, и все еще шел дождь. Внутри тоже было по большей части темно, поскольку был поздний вечер, и Адмиралтейство, по-видимому, пустовало, если не считать швейцара, впустившего их, уборщицы, с которой они встретились на лестнице, и, конечно, самого Первого лорда, роющегося в бумагах на своем столе. Хотя, как подумал Натан, вполне возможно, что те же самые офицеры все еще ждали за закрытой дверью приемной в надежде получить какое-нибудь назначение или корабль, в то время как уборщица время от времени заходила, чтобы обмахнуть их своей перьевой метелкой для пыли.

Он никогда раньше не встречался с Чатэмом, да и сейчас не предполагал такой встречи. Собеседование с самим Первым лордом было редкостью даже для капитанов; как слышал Натан, такое случалось, только если тебе поручали особо важный пост или задание, а в его случае ни то, ни другое не представлялось вероятным. Он подозревал, что против него были выдвинуты серьезные обвинения и что из уважения к его отцу Чатэм решил встретиться с ним лицом к лицу, прежде чем вынести приговор.

Дверь за ним закрылась, и Натан понял, что они остались одни. Судя по всему, его не считали опасным, и он огляделся и немного успокоился. В воздухе висел дымок от небольшого огня в камине и семи или восьми свечей, две из которых сильно коптили. Покрытые лаком портреты предшественников Первого лорда смотрели со стен сквозь завесу дыма. Большинство из них были адмиралами, один или двое гражданских, но ни одного армейского офицера, насколько было известно Натану, – до того, как брат назначил его главой Королевского военно-морского флота. В окно забарабанили струи дождя, и рама слегка задрожала.

– Да, гм, Пик, – повторил Чатэм задумчиво. Его взгляд снова метнулся к бумагам, и он некоторое время рылся в них, пока не нашел одно письмо. Нахмурившись, он указал Натану на стул. – Адмирал Гарднер хорошо о вас отзывался, – сказал он удивленным тоном. Натан постарался придать лицу выражение вежливого интереса, но сердце у него заколотилось. Адмирал Гарднер был лордом Адмиралтейства, рангом ниже Чатэма, но действующим офицером и бывшим товарищем отца Натана по кораблю. – Он пишет, что вы говорите на французском, как на родном.

– Я бы так не сказал, милорд, – осторожно возразил Натан.

На желтоватом в свете свечей лице отразилось недовольство. У Чатэма был подозрительный взгляд человека, который знал, что его не очень любят и не уважают и что большинство его коллег считают, что он не поднялся бы выше звания майора, если бы его отец не был величайшим человеком своего времени, а брат – главным министром короля.

– А что вы бы сказали? Так вы говорите на нем или нет?

– Я могу объясниться, милорд. Но иногда мне трудно понимать, когда говорят слишком быстро.

И почему они обсуждают его французский? Его что, переводчиком хотят назначить?