Время перемен

– Дурак какой, – сказала Мэри, но взяла его за руку с радостью юной невесты, а Сара – за другую, и они вместе заковыляли в своих деревянных сабо по улице Санкюлотов, как ее недавно переименовали, хотя большинство парижан продолжали называть ее по-старому – Гратт-Кюль, "улица тех, кто чешет задницу".

Они уже почти добрались до дома, когда раздался бой барабана. Этот звук в Париже можно было услышать часто, но было бы разумно не игнорировать его: он мог стать последним звуком, который вы когда-либо слышали. Теперь до них уже доносились крики, не очень отчетливо, но достаточно, чтобы понять, о чем они возвещали, эти новые уличные глашатаи Парижа. Их главным словом была "смерть".

– Смерть богачам! Смерть церковникам! Смерть аристократам!

Сара споткнулась о булыжник, проклиная свои сабо; она еще не бежала, еще не испугалась, а скорее насторожилась, словно стремилась избежать неловкой встречи. Справа был проход, ведущий в небольшой дворик за высокими железными воротами. Имлей попытался их открыть, но они были заперты. Он потряс решетку, но безуспешно. За воротами был уютный мощеный дворик с деревом, колодцем и веревкой с бельем...

– Полагаю, я мог бы поднять вас обеих, – рассудил он, бросив на Мэри недоверчивый взгляд, который при других обстоятельствах мог бы быть воспринят неправильно. Затем они оглянулись и увидели толпу, приближавшуюся по улице: хаос тряпок, знамен и флагштоков, красные шляпы и румяные лица в свете факелов, а впереди шел маленький барабанщик, отбивающий такт: там-там-там. Имлей начал кричать и размахивать шляпой, призывая Сару и Мэри сделать то же самое.

– Да здравствует народ! Да здравствует Республика! Смерть аристократам!..

Лучше было не вдаваться в детали: никогда не знаешь, кто сейчас был среди друзей, а кто среди врагов. А потом толпа поглотила их, и ее настроение, слава Богу, было дружелюбным или, по крайней мере, не откровенно враждебным. Это ведь были улыбки, а не ухмылки, правда? В любом случае, их называли гражданами, и Сара в кои-то веки порадовалась своему невзрачному костюму: коричневой юбке, черной шали и неряшливому триколору на шляпке. Она поднесла к руку к голове, чтобы убедиться, что флажок на месте. Ее понесло вперед, и кто-то обнял ее за талию и закружил в танце: одноглазый мужчина в потрепанной бобровой шапке и с мясницким ножом в руке. Она взяла его за запястье, чтобы убедиться, что его рука там, где положено, и он ухмыльнулся ей, глядя ей в глаза и показав гнилые зубы. Изо рта у него пахнуло Бог знает чем.

Пока они танцевали, она видела недалеко от себя в толпе Мэри, которая пыталась дотянуться до нее, а потом они оказались на ее собственной улице, где рядом с ней возник Имлей, схватил ее за руку и увлек прочь, заискивающе улыбаясь мужчине с мясницким ножом. А потом он вдруг выругался, и она подняла голову и увидела, что толпа кого-то схватила. Это был мужчина средних лет, без шляпы, в сбившемся набок парике и темной одежде, с очками, съехавшими набок на переносице, похожий на клерка в юридической конторе или мелкого чиновника. Саре он показался похожим на крота, который роется в шкафах с документами в тусклом свете конторы, занимаясь своими делами или делами своих работодателей. Безобидный человек. Не было никакой видимой причины, почему он привлек внимание толпы. Но ведь толпой управляли невидимые импульсы, таинственные течения, настроения, угадать которые заранее было нельзя, а потом уже было поздно, и толпа захлестывала тебя. Может, это был парик, – парик ничего хорошего никому не сулил. А если он был еще и напудрен, это было смертельно. Он что-то протестующе бормотал, вертел головой из стороны в сторону, пытаясь привлечь внимание одного из своих мучителей, заглянуть кому-нибудь в глаза и пробудить в нем человечность. Она услышала крики "На фонарь его", которые раздавались все громче и перешли в жуткий вой. На стене над их головами горел уличный фонарь, и они перекинули веревку через крепление и в мгновение ока вздернули несчастного. Его короткие ноги бешено болтались всего в нескольких сантиметрах над землей, а пальцы цеплялись за петлю. Сара импульсивно шагнула вперед, но Имлей оттащил ее назад и покачал головой, свирепо глядя на нее: она что, сошла с ума? А когда она снова посмотрела на него, кто-то уже выпотрошил его одним быстрым, точным ударом мясницкого ножа, так что его внутренности вывалились на мостовую, как связка сосисок.

Ее стошнило прямо на мостовую. Затем она протолкалась обратно сквозь толпу, вытирая рот тыльной стороной ладони и надеясь, что никто не обратит внимание на такую ее чувствительность. Она знала, что будет дальше. За потрошением последует обезглавливание, а затем они потащат труп за собой по улицам, демонстрируя его в тех районах, где, по их мнению, это было бы наиболее поучительно, иногда оставляя части тела на подоконнике или в дверном проеме, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Но двигаться против живого потока было невозможно, и толпа понесла ее за собой по улице, танцуя и распевая песни, а голова недавней жертвы покачивалась на пике в первых рядах колонны.

Потом они остановились и снова послышались эти ужасные крики "На фонарь его", и она увидела, что схватили кого-то еще. Этот человек был выше и держался прямее, чем тот, первый, но на шее у него была веревка, и они тащили его за собой, как дикого зверя. Молодой человек, довольно представительный, но с обветренным лицом и длинными темными волосами, распущенными и свисающими вокруг лица, – он был похож на цыгана, подумала она, или на моряка, – хотя и был прилично одет: в темно-синий сюртук, брюки и льняную рубашку с чистым белым воротником. Подойдя ближе, она увидела, что у него рассечена нижняя губа, а волосах кровь. Он оглянулась в поисках Имлея, надеясь, что он сможет это остановить. Обычно он носил под сюртуком пистолет, хотя, чтобы остановить такую толпу, этого было явно недостаточно.

Они перекинули веревку через фонарь и пытались вздернуть его, но он ухватился за столб и... Боже мой, он лез верх по столбу! Карабкаясь по фонарю с удивительной ловкостью, он отбрыкивался от толпы внизу и что-то кричал им по-английски, хотя и не на том английском, которому ее учили в монастырской школе. И тут рядом оказалась Мэри, крича на них на превосходном, хоть и не родном для английской гувернантки французском, и Сара бросилась к ней, думая, что теперь для них все кончено, и все из-за английского шпиона, которого они все равно убьют, но Имлей уже был рядом с Мэри, повышая голос на толпу в своей холодной, властной манере:

– Разве вы не видите, что он американец?

Казалось, эти слова возымели некоторый эффект. Толпа окружила свою жертву и смотрела на нее снизу вверх, словно на какого-то экзотического зверя в зоопарке. Он спрыгнул на землю и стащил с шеи веревку. Выражение его лица можно было даже назвать внимательным. Теперь все говорили, обвиняли, объясняли, и Сара поняла, что его преступление заключалось в том, что он не носил триколора. Но теперь, когда они узнали, что он был "гражданином Америки", некоторые, по крайней мере, были склонны проявить снисходительность. И пока все висело на волоске, мужчина встал, сунул руку в карман и достал что-то, – но не нож, как она опасалась, потому что это означало бы его смерть, а жестяной свисток. Он поднес его к окровавленным губам и начал играть, отбивая ритм ногой. Мелодия была Саре знакома, хотя сначала она не могла ее вспомнить, пока кто-то не начал петь слова – на английском. К ее изумлению, это был Имлей.

– Янки Дудль к нам верхом

Приезжал на пони,

Шляпу круглую с пером

Звал он макарони.

Он начал следующий куплет, но сбился, и музыкант перестал дудеть и пропел уверенным тенором, размахивая свистком, как дирижерской палочкой:

– Янки-Дудль, поскачи,

Янки-Дудль–денди!

Да смотри не оттопчи

Ноги нашей Сэнди!

И Сара могла поклясться, что он поймал ее взгляд и подмигнул. Затем он снова поднес свисток к губам и сыграл джигу, и в этом было что-то такое дикое, безумное, заразительное, что все вокруг присоединились к нему, танцуя и подпевая ему какими-то своими словами. Он волшебник, подумала она, колдун. А потом толпа снова пришла в движение, их тени заплясали на стенах, а труп жертвы подпрыгивал позади, как кроличья лапка на веревочке, носимая на счастье, и они остались стоять, глядя друг на друга, как гости на вечеринке, которых никто не догадался представить.

– Полагаю, я вам обязан своей жизнью, – сказал человек. Казалось, он был этим смущен.

– Никогда не выходите без триколора на шляпе, – строго сказал Имлей. – Это равносильно смертному приговору.

– Не могу с вами не согласиться, – ответил человек. – Но у меня был триколор на шляпе. Должно быть, я его потерял. А теперь я и шляпу потерял.

Сара увидела, что шляпа лежит на краю улицы, и подбежала, чтобы поднять ее. Отдав ее владельцу, она почувствовала себя какой-то школьницей.

– Благодарю вас, – Казалось, он только сейчас заметил ее. Она подумала о своем неопрятном виде и блевотине на туфлях, но он даже не взглянул на них. – Меня зовут Тернер, – сказал он, переводя взгляд с нее на Имлея. – Натаниэль Тернер, из Нью-Йорка.

Сара заметила настороженное выражение на лице Имлея, но он назвался и представил своих спутниц:

– Моя жена Мэри и наша подруга мадам Сетон.

– Имлей? – повторил человек. – Но ведь я приехал в Париж как раз для того, чтобы встретиться с вами. Я ждал вас на крыльце, – Он наполовину обернулся к дому позади них, дому Сары. Она увидела лежащую у края лестницы сумку, очень похожую на те, что моряки носят через плечо. – Служанка сказала, что вы скоро вернетесь. Слава Богу, что так и вышло.

– Проклятая дура, – сказал Имлей, глядя на Сару так, словно это была ее вина. – она оставила вас на улице.

– Может, нам и сейчас не стоит тут стоять? – холодно спросила Мэри. – Особенно после этой бойни.

Внезапно человек, казалось, заметил лужу крови и внутренности на булыжной мостовой и мух, уже собиравшихся над ними. Выглядел он несколько потрясенным.

– Добро пожаловать в Париж, мистер Тернер, – сказала Сара, чтобы скрыть его и свое смущение. – Вы к нам надолго?

Глава 10 – Гиена в юбке

– Это был не тот прием, которого я ожидал, – признался Натан, опускаясь на мягкие подушки дивана в помещении, которое он принял за гостиную Имлея. – но я очень рад, что наконец нашел вас, даже с веревкой на шее.

– Да, отлично, – кивнул Имлей, хотя Натан уловил скрытую подозрительность во взгляде, который тот бросил на него. – Если только я не должен вам денег, ха-ха.

Жена бросила на него взгляд, по которому Натану стало ясно, что такое вполне могло случиться.

– Вовсе нет, – поспешил заверить их обоих Натан, пытаясь улыбнуться, но эффект был несколько испорчен вспышкой боли в разбитой губе. – На самом деле у меня есть кое-что для вас. Только я оставил это в Гавре.

В ответ Имлей бросил на него еще более пронзительный взгляд.

– Вы приехали из Гавра?

– Да, прямиком оттуда. За исключением того, что, по-видимому, он называется не Гавр, а Порт-Марат, в честь джентльмена, которому не повезло быть зарезанным в собственной ванне за дело Революции, – по крайней мере, так мне рассказали, – и улицы тоже были переименованы, что затруднило поиск адреса, который мне дали, и когда я все же нашел это место, то узнал, что вы отбыли в Париж и вернетесь нескоро, так что... – Он сделал паузу, чтобы передохнуть. – Поскольку у меня были инструкции передать мой груз лично вам в руки и никому другому, а также депеши, предназначенные для срочного ознакомления американскому послу в Париже, и поскольку я был уверен, что поездка в дилижансе займет не более одного дня, я решил отправиться в столицу. Хотя этот путь занял у меня три дня, а не один, потому что было больше болот, чем дорог, а большинство лошадей на станциях забрали на войну.

Он снова замолчал, понимая, что слишком много болтает. Ему все еще было не по себе, и действительно, какая-то его часть до сих пор была на том фонарном столбе или тащилась за безжалостной толпой. Он понял, что чета Имлеев молча смотрит на него. Они были красивой парой, старше Натана лет на десять, а мужчина, возможно, и больше, хотя выглядел он моложаво. Он был высок, худощав и выглядел по-американски представительно, – иными словами, несмотря на всю его внешнюю утонченность, в нем было что-то от жителя Дикого Запада: человек, больше привыкший бывать на улице, чем в помещении. Натан чувствовал в нем какую-то сдерживаемую энергию или беспокойство. Гилберт Имлей, американский судовой агент в Гавре. А кем он был на самом деле? Вот что волновало Натана. Что касается жены, то она показалась ему странно знакомой, хотя, конечно, они не могли раньше встречаться. Он порылся в памяти, но там царил такой же сумбур, как и в его речи.

Имлей заговорил первым.

– "Мой груз"?

– Прошу прощения?

– Вы сказали "мой груз".

– Ах да, Простите. Табак. Пятьсот ящиков. На барке "Спидвэлл", из Салема.

Имлей бросил взгляд на жену, потом снова посмотрел на Натана.

– Табак? – повторил он, как будто это было название какого-то экзотического животного, которое не встречалось в Европе.

– Табак, сэр, – подтвердил Натан. – Лучший виргинский.

Дальнейшему обсуждению таинственного груза помешало появление второй женщины с тазом воды в руках, за которой последовала служанка с полотенцами. Натан запротестовал, что она не должна утруждать себя, но она сказала что-то по-французски, чего он не разобрал, и притронулась к запекшейся крови над его правым ухом, пока горничная держала полотенце, чтобы не капало на пол.

– Чем это они вас? – спросила дама на безупречном английском, осторожно смачивая рану какой-то жидкостью из бутылки, – возможно, спиртом, во всяком случае, жгло так же.

– Боюсь, в то время я был не слишком внимателен, – признался Натан. – но мне показалось, что это был дубинка.

Его воспоминания об этом случае были смутными, ведь толпа набросилась на него так быстро. Только что он сидел на ступеньках и наблюдал, как толпа движется по улице, словно на параде, а потом они окружили его со всех сторон, рыча, как волки, и размахивая мясницкими ножами и стальными крюками у него перед носом. Казалось, им не понравилась его шляпа. "Шляпа", спросил он, "А что с ней не так?" Он протянул руку к шляпе и понял, что на ней больше нет триколора. Они потащили его по улице, что-то крича про какой-то фонарь, а что именно, он не мог разобрать. А потом он увидел уличный фонарь, и ему все стало ясно. Он вздрогнул от этих воспоминаний.

– Извините, если вам немного больно, но все не так страшно, как могло показаться, – сказала его симпатичная целительница. Даже более чем симпатичная: волевое, но ни в малейшей степени не мужественное лицо, полные губы, безупречный цвет лица. Как же ее звали? Он уже забыл ее имя. – Зажимайте рану полотенцем, пока кровь не остановится. Возможно, вам и это пригодится, – Она протянула ему влажную фланелевую тряпку, и он одной рукой вытер лицо, а другой прижимал полотенце к голове. Он почему-то почувствовал себя ребенком, который упал и ушибся, и теперь за ним ухаживает мать. Она действительно чем-то напоминала его мать, хотя и была значительно моложе. Натан уловил исходящий от нее свежий аромат лаванды и чего-то еще, более неуловимого и менее невинного.

Когда он отнял тряпку от лица, она была испачкана кровью, – предположительно, из раны на голове. Вид у него, вероятно, был не очень. Он покосился на свой воротник, и ему показалось, что там тоже кровь. Натан надеялся, что хотя бы не испачкал диван. Он потянулся, чтобы взять другое полотенце у служанки, но ее хозяйка взяла его и сама вытерла ему лицо. Покраснев от стыда, но и от удовольствия тоже, он поймал ее взгляд, когда она отнимала полотенце, и почувствовал себя еще лучше. Но она ушла, даже не оглянувшись и забрав с собой таз, полотенца и служанку.

Супруги посмотрели друг на друга, и через мгновение – после того, как Имлей едва заметно, но решительно кивнул, – его жена встала и вышла из комнаты вслед за двумя другими женщинами, с небольшим, но очевидным усилием захлопнув за собой дверь.

– Так вот, этот груз? – выжидательно спросил Имлей. – Если вы в состоянии...

– О, я в порядке, благодарю вас, – заверил его Натан. – Да. Табак. Вы его не ожидали?

– Я ждал его еще несколько месяцев назад, – заявил Имлей с довольно странным выражением лица. – Я уже считал, что груз утерян, – Он задумчиво посмотрел на Натана. – Я полагаю, что он ведь не из самого Салема ехал.

– Да, не напрямую, – уклончиво ответил Натан. Он не был уверен, какой информацией мог поделиться.

– И сейчас он в Гавре?

– На борту "Спидвэлла", сэр, и ожидает ваших распоряжений.

Имлей кивнул.

– Если вы в состоянии, – сказал он. – мы отправимся в путь завтра утром, и я распоряжусь о его хранении. Но, разумеется... – Он показал на полотенце, которое Натан все еще прижимал к ране на голове. Натан осторожно отнял его, чтобы снова не пошла кровь.

– О, я в порядке и готов ехать, – ответил он. – Более того, с моей точки зрения, чем скорее я избавлюсь от груза, тем лучше.

– Именно, – По тону Имлея было ясно, что он больше не хотел обсуждать этот вопрос. Он немного помолчал. – Вы сказали, что привезли депеши для американского посланника.

– Верно, – Натан был готов упомянуть о них так же кратко, как Имлей о грузе, хотя на самом деле, если бы они встретились в Гавре, он был бы рад тоже передать их агенту.

– Так вы встречались с господином Гувернье Моррисом? – В том, как он произнес это имя, что-то указывало если не на неодобрение, то на некоторую сдержанность.

– Да, и именно он сказал мне, что я могу найти вас здесь.

"Вы, вероятно, найдете его в доме 188 по улице Конде", сказал Моррис, "В Париже он обычно останавливается там". Вероятно. Обычно. Он как-то скривил губы при этом. И ничего не упомянул о жене.

Послышался короткий стук, и она снова появилась в дверях, выглядя лишь немногим менее недовольной, чем когда уходила.

– Сара говорит, что мистеру Тернеру стоит остаться на ночь, – сказала она, глядя на Имлея, а не на Натана. По ее тону ничего нельзя было понять. – А обед будет подан через несколько минут.

Натан открыл рот, чтобы возразить, но не смог вымолвить ни слова, хотя и держал рот открытым гораздо дольше, чем того требовали приличия. Он только что вспомнил, почему жена Имлея показалась ему знакомой. Он действительно встречал ее раньше, в доме матери, когда жил на берегу на половинном жалованьи. Только фамилия у нее была не Имлей, а Уолстонкрафт. Мэри Уолстонкрафт, автор книги "В защиту прав женщин". Женщина, которую Хорас Уолпол называл "гиена в юбке".

– Итак, что же думает Америка о нынешней ситуации во Франции, мистер Тернер? – спросила Мэри Уолстонкрафт, или Имлей, или под каким там еще именем она в настоящее время выступала.

В ее голосе и во взгляде, которым она одарила его через обеденный стол, чувствовалась ирония, но Натан предположил, что это скорее относится к Америке в целом, чем к нему самому. Не было никаких признаков того, что она помнила его по их единственной короткой встрече; это было на одном из званых вечеров его матери около двух лет назад, когда только что вышла ее книга и она на какое-то время стала самой известной – хотя, возможно, и не в самом выгодном свете, – женщиной в Лондоне.

– Насилие вызывает некоторые опасения, – осторожно ответил Натан, хотя это было достаточно нейтральное предположение. Эта женщина вызывала у него какой-то страх, как и в первый раз, когда они встретились. Он прочитал всего несколько страниц из ее книги, – всего в ней было более трехсот, что было для него многовато, чтобы переварить за один присест, – но из названия и тех критических замечаний, которые он читал или слышал о ней, он понял, что ее главным постулатом было то, что женщины были во всем равны мужчинам. У самого Натана это утверждение не вызывало каких-либо возражений. Он всегда считал свою мать равной отцу во многих отношениях и даже превосходящей его во всем остальном, – за исключением, возможно, командования военным кораблем, чего она еще не пыталась делать, и разведения овец. Но традиционное общество отвергло идею равноправия женщин как возмутительную, а ее сторонницу посчитало чудовищем. "Я – первая в новом роду", провозгласила она, и, с точки зрения общества, первая должна была стать и последней. На чудовище она не была похожа. Напротив, она была довольно привлекательна, хотя и немного полновата и с одним чуть опущенным веком, из-за чего казалось, что она вам подмигивает, но в ней было что-то прекрасное, смелое, дерзкое, что ему понравилось.

– А, насилие, – сказала она. – Да, что ж, оно всех нас беспокоит, мистер Тернер.

Хотя она велела ему называть ее по имени, сама она продолжала обращаться к нему "мистер Тернер", – как ему показалось, с несколько насмешливой официальностью, как будто он был недостаточно взрослым, чтобы именоваться этим титулом. Он обнаружил, что избегает встречаться с ней взглядом, и вместо этого уставился на блюдо, которое поставила перед ним служанка: какое-то рагу, в основном из овощей, но с кусочками мяса и клецками с зеленью. Блюдо было довольно вкусным, хотя с разбитой губой ему приходилось есть осторожно. Он опасался, что она выглядит очень распухшей.

– До того, как я приехала в Париж, я считала слухи о насилии преувеличенными, – продолжила Мэри, обращаясь ко всем сразу. – В конце концов, в Лондоне тоже бывают бунты. А что касается казней, то я, конечно, не могу их одобрить, но осмелюсь сказать, что в любом графстве Англии столько же повешенных или сосланных за кражу какой-нибудь овцы. Но на улицах царит отвратительное насилие, и я не могу не предположить, что оно поощряется теми, кто находится у власти или стремится к ней.

Никто на это ничего не ответил. Имлей поглощал свое рагу так, словно это была его первая еда за несколько дней, а другая женщина, Сара, пыталась поймать взгляд служанки и делала движения, как будто наливала что-то из бутылки. Она сменила невзрачное платье и шаль на шелковый халат, заметив, что на улице ей, может, и приходится ходить в лохмотьях, но в собственном доме она может носить все, что ей нравится. Натан точно не собирался против этого возражать, поскольку, несмотря на сдержанный лиловый цвет, вырез наилучшим образом подчеркивал ее грудь. Хотя без одежды она выглядела бы еще лучше. Когда он более или менее пришел в себя, он нашел ее совершенно соблазнительной. Она была старше его, возможно, на четыре или пять лет, но это только добавляло ей привлекательности. Она уложила волосы в высокую прическу и подкрасила щеки и губы, но почти не пудрилась. Он не мог оторвать от нее глаз.

– А кто сейчас у власти? – вежливо поинтересовался он, когда молчание затянулось чуть дольше, чем было необходимо.

– Никто, – ответил Имлей, не поднимая глаз от тарелки. – В этом и проблема. Образовался вакуум.

Он шумно продолжил хлебать рагу.

– Чепуха, – сказала Мэри. – Все знают, у кого сейчас власть, хоть он и притворяется, что это не так.

– Неподкупный, – пробормотал Имлей загадочно, так и не подняв голову от рагу.

– Робеспьер, – заботливо объяснила Сара Натану.

Имлей покачал головой.

– У Робеспьера нет никакого официального статуса...

– Кроме того, что он является голосом Комитета, – перебила его жена.

– Комитет общественного спасения, – добавила Сара для своего подопечного. – который назначается Национальным собранием для надзора за всеми аспектами государственного управления.

– Он обязан своей властью толпе, – заявил Имлей. – а толпа, как известно, непостоянна.

– Настоящая власть в Париже принадлежит толпе, – объяснила Сара. – А есть те, кто пытаются ее контролировать, – как Робеспьер...

– Или Дантон, – вставил Имлей.

– Если бы только он перестал пить и бегать за женщинами, – добавила его жена.

– О, ну за женщинами он уже не бегает, – мягко поправила Сара.

– Даже за вами, дорогая? – спросил Имлей с ухмылкой уличного сорванца. В нем действительно что-то было от непослушного мальчишки, несмотря на его рост и представительную внешность. Он напоминал школьника, который вечно будет подшучивать над своими товарищами и над учителями, будучи уверенным, что сможет избежать последствий.