- -
- 100%
- +
– Ваше здоровье, мистер Талли, – сказал Натан, поднимая свой кувшин. Он уже начинал получать удовольствие, хотя ему приходилось следить за подносом, и он не мог удержаться от того, чтобы каждую минуту украдкой не поглядывать за корму, на бриг. Он заметил, что юнга тоже часто туда смотрел. Фрэнсис Койл, мальчишка двенадцати лет от роду, хотя выглядел он еще младше. Это было его первое плавание. Господи, и о чем они там в Бостоне думали, когда брали его на борт? Знали же, что война идет. Однако Талли сказал, что он был отпрыском помощника шкипера, который с тех пор сбежал или был завербован в военный флот. У всех членов экипажа были истории о том, почему они оказались здесь и откуда они были родом, и большинство из них были ложью. Лучше было не спрашивать, как говаривал Талли.
– А ты сам поел? – спросил Натан мальчишку.
– Да, сэр, спасибо, сэр.
Натана ответ не убедил, но он решил не настаивать. Ему было почти столько же, когда он впервые вышел в море, и он всегда был голоден, но тогда он еще не участвовал в боевых действиях. И с тех пор тоже, если не считать того случая в устье Соммы.
Он повернул голову, чтобы посмотреть на бриг: Боже, они уже выкатили носовые! Он вскочил и посмотрел в подзорную трубу. Шестифунтовые, и для них это было предельное расстояние, почти недостижимое, убеждал он себя. Он также обнаружил, что они спустили фальшивые флаги и подняли на корме триколор, хотя ему и не требовалось подзорной трубы, чтобы это увидеть. Он развевался с подветренной стороны, огромный, как парус, новый флаг республиканской Франции, друга и защитника Америки, хотя французские порты были заполнены американскими торговыми судами, захваченными в качестве призов. Он все еще смотрел на бриг, когда тот открыл огонь; оба орудия выстрелили одновременно, два языка пламени сверкнули сквозь дым, и мгновение спустя над водой разнесся двойной звук выстрела. Натан заметил, что оба ядра упали недолетом, примерно в кабельтове за кормой. Он отложил отбивную, тщательно вытер пальцы салфеткой и достал часы, чтобы засечь время. Он видел, как юнга во все глаза смотрит на него, – как Натан надеялся, с восхищением, – но это не было пустым жестом: он хотел посчитать, сколько времени у них уйдет на перезарядку.
Матросы уже поднимались обратно на палубу, то ли покончив с обедом, то ли не испытывая особого аппетита.
– Вахте левого борта обедать, – Натан заметил выражение лица Талли и разделял его сомнения, но приказ был отдан, и ему не хотелось его отменять. Он подошел к кормовому поручню, чтобы оттуда наблюдать за бригом. Нагонял ли он? Может, немного. Он прикинул угол брасов: возможно, если бы взяли грот на гитовы с наветренной стороны и повернули от ветра на румб или около того... – Я собираюсь попробовать кормовое орудие, – сказал он Талли.
"Спидвэлл" имел бортовой залп из шести четырехфунтовых пушек, на которые любой военный корабль смотрел бы с презрением, но на корме у него было длинное шестифунтовое орудие, которое Натан сам купил в Бристоле и установил, сдвинув штурвал на пару метров вперед, чтобы освободить место для отката. Это была новая пушка образца "Бломфилд", изготовленная компанией Сэмюэля Уокера, с петлей в верхней части спускового шнура, что значительно облегчало стрельбу под углом. Во время долгого плавания по Бристольскому каналу Натан несколько часов упражнялся в стрельбе по мишеням и отобрал пятерых человек для орудийного расчета. Хотя они никогда не смогли бы соперничать с экипажем "Нерея" в скорости, он был удовлетворен тем, как они заряжали орудие и стреляли из него. Теперь они пришли на корму по его приказу, повязывая головы платками и улыбаясь своим товарищам по кораблю, чьи ободряющие крики показались Натану тревожно похожими на насмешки.
Положив руку на казенник орудия и глядя через корму в сторону преследователя, он прикинул расстояние. Одна шестифунтовая против двух – это гораздо лучший шанс для него, чем если бы они обменивались бортовыми залпами, и бригу может и не понравиться такая дуэль. Уж точно не сейчас, когда в море полно британских военных кораблей, которые могли бы захватить капера, если бы он получил хотя бы незначительные повреждения такелажа.
Он уловил взгляд Соломона Пратта, которого он назначил канониром. Натан сильно подозревал, что он был дезертиром из британского флота, у которого был большой опыт в артиллерийском деле. Даже за то короткое время, что они плавали вместе, между ними возникло определенное соперничество в том, что касалось орудия, и, к тайному сожалению Натана, команда стала называть пушку "Член Пратта".
– Раскрепить орудие, – приказал он, не обращая внимания на то, что канонир нагло качал головой и поджимал губы, оценивая расстояние до брига.
Послышался скрежет железа, когда они откатывали орудие от порта, удерживая его на боковых талях.
– Открыть порт.
Подносчик пороха, мужчина лет сорока по имени Джозеф Герни, подал картуз, а матрос с прибойником вынул пробку из дула и с силой забил мешочек в канал ствола. Канонир проволокой нащупал картуз сквозь запальное отверстие.
– Готово, – крикнул он.
– Зарядить орудие, – приказал Натан.
Шестифунтовое ядро исчезло в стволе, а за ним последовал пыж.
– Накатить орудие.
Они налегли на боковые тали и с силой прижали лафет к борту.
– Максимальный угол возвышения, – скомандовал Натан Пратту, отходя в сторону, пока один матрос поднимал ствол гандшпугом, а канонир вбивал клин, чтобы поднять его на десять-одиннадцать градусов, – столько позволял порт.
– Пробить заряд.
Канонир вогнал проволоку в запальное отверстие, чтобы проткнуть картуз, а затем насыпал мелкий порох из своего рога. Он сделал это с некоторым пренебрежением, поскольку Натан недавно приобрел кремневые затворы, а Пратт, консерватор в душе, был твердо привержен фитилям, которые он считал более надежными, хотя они часто гасли. "Вы всегда можете снова зажечь фитиль снова", сообщил он Натану, "а если откажет этот ваш кремневый затвор..." Натан твердым голосом заверил его, что "Тогда его следует заменить". Он был рад, что канониром у него служит моряк, но не собирался выслушивать никаких указаний от дезертира.
– Наводи, – скомандовал он.
Они, кряхтя от натуги, поворачивали орудие до тех пор, пока канонир не был настолько доволен, насколько это было возможно на такой дистанции. Он кивнул Натану и присел на корточки сбоку от лафета, пристально глядя в порт и держа в руке запальный шнур.
Натан прислушался к движению палубы под ногами. Он почувствовал, как нос корабля поднялся, а затем начал опускаться, затем волна подступила к корме, и, в свою очередь, поднялась и корма...
– Пли!
Канонир дернул за шнур, кремень опустился, высекая искры, и в тот же миг картуз взорвался. Тонкая струйка огня вырвалась из запального отверстия, а из дула вылетел гораздо более мощный столб пламени и дыма; лафет отскочил назад на два метра, и Натан с канониром чуть не стукнулись головами, пытаясь разглядеть, куда упадет ядро.
Короткий белый водяной столб взметнулся примерно в кабельтове от носа брига, а через пару секунд еще один, поменьше, и за ним последний, – ядро срикошетило на неспокойном море и утонуло недалеко от бушприта, всего в нескольких метрах в наветренную сторону.
Мгновение спустя ответили носовые преследователя, теперь с интервалом в несколько секунд, но оба ядра по-прежнему упали на приличном расстоянии от кормы "Спидвэлла" и далеко по правому борту. Натан вытащил часы: с первого выстрела прошло не меньше четырех минут. Плохо. То есть очень хорошо, если подумать. Но, возможно, они выжидали, пока подойдут поближе.
Краем глаза он заметил молодого Койла, который стоял у поручня и жадно наблюдал за происходящим. И что с ним было делать? Можно было, конечно, отправить его вниз, но это бы ужасно его оскорбило и расстроило. Какой-то чертенок внутри него предположил, что оскорбления и расстройства – удел маленьких мальчиков на корабле, и напомнил ему о его собственных страданиях в том же возрасте, но черти, как и канониры, должны знать свое место.
– Эй, парень, поднимайся на марс и наблюдай за тем, как будут ложиться ядра, – сказал он. – И поживее, нам нужны будут твои доклады.
И он повернулся обратно к пушке, которую уже пробанили и перезарядили.
– Накатывай... Пробить заряд...
И так продолжалась неспешная перестрелка в водах Ла-Манша, под дьявольскую музыку ветра и выстрелов: визг железных колес лафета и скрежет затвора, жалобный скрип канатов и каждые несколько минут громкий звук выстрела. Экипаж молчал, за исключением Натана, канонира и юнги на грот-марсе, докладывавшего о падении ядер.
– Недолет на полкабельтова... Пару метров в подветренную сторону, – А затем его голос сорвался от радости: – Есть, попали! – Юнга подпрыгивал, как сумасшедший, так что Натан испугался, как бы он не провалился прямо в марсовую дыру и не грохнулся на палубу, и все из-за небольшого рваного отверстия в переднем нижнем парусе брига, которое нисколько не замедлило его движения.
Затем ядро, выпущенное с брига, отскочило от волны и выбило большую щепку из поручня в метре от того места, где стоял Натан, и на мгновение его потрясла сила выстрела и мысль о том, что оно могло бы сделать с плотью и костями живых людей, и ему пришлось заставить себя выбросить все это из головы и сосредоточиться на размеренной, методичной стрельбе из орудия.
Они снова попали, сделав еще одну маленькую пробоину в парусе, а бриг все приближался, как будто они были соединены длинным канатом, и его медленно подтягивали ближе. Натан рассчитывал, что через двадцать минут, самое большее через полчаса, бриг повернет против ветра и даст бортовой залп. Он посмотрел на солнце, но оно, казалось, неподвижно зависло в небе, словно застывший, равнодушный зритель, наблюдающий за их смертельной игрой.
Теперь их разделяло меньше километра, и следующий выстрел сопровождался воем и визгом, заставившими Натана посмотреть на юнгу наверху, потому что теперь они стреляли книппелями, чтобы перерезать такелаж. Он почти уже начал молиться, но был ли там какой-то справедливый бог, что прислушался бы к молитве за мальчика, а не за французов, которых они пытались убить?
– Следующий я сам наведу, – сказал он канониру, подходя к орудию. Последние два выстрела прошли высоко и мимо цели, и он приказал им отвести подъемный клин примерно на два сантиметра, чтобы опустить ствол на пару градусов. Он проверил кремень в затворе, – Соломону доставило бы огромное удовольствие увидеть, как он даст осечку, – высыпал из рожка порох для запала, взялся за шнур, подождал, пока поднимется и опустится нос судна, почувствовал, как волна пробежала под корпусом, точно ловя момент, когда она поднимет корму, и дернул.
Было удивительно, как от рывка тонкого шнура может возникнуть такой яростный рев, такой грохот железа, огонь и дым. Пушечный лафет весом в двести килограмм пронесся в трех сантиметрах от его ноги, а затем орудие накатили обратно с громким скрежетом канатов.
– Попали, попали! – Парнишка снова подпрыгивал от восторга. – О, сэр, прямо в их пушку угодило, прямо в пушку!
Натан бросился на ванты и поднес подзорную трубу к глазу. Когда дым рассеялся, а ветер откинул волосы с его лица, он увидел, какой хаос творился на носу брига. Ядро попало в дуло правого носового орудия и сбросило его с лафета, пробив порт и, несомненно, устроив ужасную бойню на палубе.
– Они поворачивают – крикнул юнга, но Натан уже увидел белые вспышки вдоль борта и выкатываемые орудия и заорал: “Ложись! Всем лечь!” – за мгновение до того, как бриг дал бортовой залп. Адский вой и визг цепей, треск ломающегося дерева и рвущейся парусины, похожий на сильный порыв ветра в лесу. Он был уверен, что мальчишка погиб, но когда он поднял глаза, то юнга все еще был наверху, с потрясенным и негодующим видом оглядывая разорванный такелаж вокруг себя.
Натан выкрикнул несколько приказов, следуя которым, половина команды бросилась наверх спасать то, что осталось от грота, который бешено трепыхался в подветренную сторону, и грот-рея, который едва держался. Он оглянулся на бриг, ожидая, что тот возобновит погоню, но, к его удивлению, тот завершал разворот, поворачиваясь к нему кормой. Господи, да они же бегут! Тот бортовой залп был прощальным приветом, мстительным пинком в спину, а теперь они удирали, и это всего лишь от удачного попадания, которое сбило одно орудие. Он не мог поверить, что его капитан оказался таким трусом.
Однако трусом он не был.
– Вижу парус! Два румба по правому борту, – послышался отчаянный крик с фор-марса. Натан резко повернул голову и почувствовал, как сердце уходит в пятки: на них надвигался огромный корабль с гигантскими парусами и длинным двойным рядом пушек, торчащих из портов вдоль черно-желтого корпуса.
Глава 8 – Билли с фонарем
74-пушечный "Беллерофонт" был одним из самых быстрых кораблей британского флота, названным в честь героя греческой мифологии, который приручил крылатого коня Пегаса и попытался улететь на нем на небеса, но ему помешал великий бог Зевс, который послал овода, чтобы тот ужалил зверя и сбросил всадника. Но когда Натан вошел в капитанскую каюту с запечатанным конвертом, приготовленным для него Адмиралтейством как раз для такого случая, ему в голову пришла совсем другая история: незадачливого героя постигло еще одно несчастье, когда его отправили к ликийскому царю с запечатанным письмом, в котором его ложно обвиняли в том, что он спит с царской дочерью. Впоследствии "письмо Беллерофонта" стало эвфемизмом для обозначения документа, представляющего опасность для его владельца, и хотя Натан не мог себе представить, чтобы Первый лорд Адмиралтейства написал что-то настолько вредоносное, он все же недоумевал, почему ему не разрешили прочитать письмо до того, как оно было вложено в конверт и скреплено характерной черной печатью.
Он увидел, как взгляд капитана на мгновение скользнул по словам, написанным на единственном листе, затем резко метнулся к Натану, а потом вернулся к бумаге для более внимательного ее изучения. Наконец, он сложил письмо и аккуратно вложил его обратно в конверт.
– Что ж, ладно, хорошо, – сказал он, задумчиво хмурясь и разглядывая Натана.
"Беллерофонт" – трудное слово для носителей английского языка, или, по крайней мере, того его варианта, на котором говорили большинство членов его команды, поэтому он был известен среди них, как и среди и значительной части флота, как "Билли с фонарем", но Натан подумал, что это название в равной степени может быть применимо и к его капитану: добродушный здоровяк лет пятидесяти, с крупным веснушчатым лицом, крупными веснушчатыми руками и, вполне возможно, крупной веснушчатой головой под напудренными буклями давно вышедшего из моды большого парика. Томас Пэсли был шотландцем, – вполне вероятно, что его никогда и не принимали за кого-то другого, – шотландцем из равнинной части страны, но с легкомысленным, плутоватым видом, свойственным джентльменам из горных ее регионов. Натан слышал о нем, но лично они не встречались, и это обстоятельство следовало считать удачным, если Натан хотел сохранить свою репутацию как нью-йоркского торговца и шкипера по фамилии Тернер.
– Меня просят оказать вам всяческое содействие в выполнении ваших обязанностей, независимо от их законности, – заявил капитан с лукавым видом. – что, полагаю, я в некоторой степени выполнил, отвадив того француза, который вряд ли так же сильно стремился быть вам полезным.
Натан подтвердил, что у него сложилось такое же впечатление, и еще раз выразил свою признательность за своевременное прибытие "Беллерофонта".
– Ага, – пробурчал его спаситель. – Так оно и было. Несомненно, вы также были бы признательны за помощь в исправлении того бардака, который он устроил в вашем такелаже, – Он отмахнулся от возражений Натана и вызвал слугу, чтобы тот передал его распоряжения старшему лейтенанту и принес бутылку бренди. – Полагаю, у этого господина будет время выпить со мной по стаканчику? – Подняв свои рыжеватые брови, он бросил на Натана взгляд, отметавший всякие возражения.
За стаканчиком последовал другой, а затем и третий, и в ходе беседы капитан Пэсли становился все более добродушным и проявил неожиданную теплоту к предполагаемым соотечественникам Натана.
– Это великий народ, – заявил он. – и великая зарождающаяся нация, хотя жаль, что это было столь болезненное рождение.
Пэсли участвовал в войне с Америкой, но, как он заверил Натана, с глубоким сожалением воспринял тот раскол, который привел сначала к восстанию, а затем к потере американских колоний, хотя и то, и другое можно было бы предотвратить, "если бы у кучки подхалимов в окружении короля было хотя бы столько же здравого смысла, сколько у жареной курицы".
Капитан, как понял Натан, был махровым вигом, и хотя он не заходил так далеко, как его единомышленники, радовавшиеся победам американцев над королевской армией, он не мог получить удовлетворения от подавления свободы тех, кого считал своими соотечественниками. Поэтому они по очереди выпили за здоровье президента Джорджа и короля Георга.
– Да вразумит его Господь, – добавил капитан в сторону, что, несомненно, в некоторых кругах было бы расценено как неуважение, если не предательство6. По его словам, "Беллерофонт" был выведен из состава из блокадной эскадры у Бреста, чтобы охранять безопасность королевской семьи во время их нынешнего визита в Веймут, поскольку король пристрастился к морским купаниям, а его министры опасались, что французы, узнав об этой причуде, могут послать диверсионный отряд, чтобы его похитить. – Несомненно, они бы и всю его купальню с собой прихватили, – заключил капитан, усмехнувшись.
Они пришли к выводу, что глупость чиновников сослужила хорошую службу "Спидвэллу". За это и выпили. Затем они выпили за порт Салем, который Пэсли однажды посетил во время франко-индейской войны и где его встречали очень радушно. Капитан к этому времени уже был в хорошем настроении, и когда Натан извинился за задержку, которую причинило его судно, Пэсли заметил, что он мог бы искупить свою вину, предложив нескольким своим матросам добровольно поступить на королевскую службу, поскольку он не сомневался, что эти ублюдки все равно так или иначе были дезертирами. Он расхохотался над замешательством Натана и извинился за "шутку".
Ага, подумал Натан, присоединяясь к его смеху, а шутил ли бы ты, не будь у меня защиты от Адмиралтейства?
– Осмелюсь сказать, мы достигнем Веймута раньше, чем любой французский отряд, – заявил Пэсли. – и его величество может спокойно принимать ванну, если позволите так выразиться. Вы направлялись в Уэсан, не так ли?
– Только чтобы ветер был с кормы, – признался Натан. – Я не собирался заходить так далеко.
– Нет, разумеется, – ответил капитан, о чем-то задумавшись. – Вы хорошо знакомы с Ла-Маншем?
– Не так хорошо, как хотелось бы, – осторожно ответил Натан, стараясь не выйти из роли капитана Тернера из Нью-Йорка, или Салема, или откуда там он должен был быть родом, о которой уже начал забывать.
– Ну, так вот он шире, чем вы думаете. От Уэсан до Силли все тридцать пять лиг, – сообщил он Натану, многозначительно подмигнув. – Знаете эту песню? – Натан не на шутку встревожился, когда капитан издал долгий стон, оказавшийся вступлением к песне: – О-о-о-о-о-о... Мы петь будем мощно, как должно британцам, Везде по морям наша песня звучит, – ревел он, топая ногами, что должно было означать ритм. – Пока не войдем в Английский канал мы, От Уэсан до Силли все тридцать пять лиг.7
Осторожный стук в дверь принес своевременное облегчение. Слуга капитана, с опаской поглядывая на обоих, доложил, что ремонт на судне Натана был завершен и он мог продолжить свое плавание.
– Что ж, берегите себя, – тихо сказал капитан, глядя, как Натан садится в гичку. – и не связывайтесь с врагами больше, чем необходимо.
Возвращение Натана на "Спидвэлл" было встречено улыбками и одобрительными возгласами экипажа, многие из которых, несомненно, опасались своего скорого перевода на службу к королю Георгу.
– Тишина на палубе! – крикнул Талли, но даже он изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица, когда спросил Натана, какой курс им следует взять.
– Такой, который приведет нас прямо в Гавр, – ответил Натан, тщательно подбирая слова. – и давайте будем надеяться, что больше нам ничто не помешает.
Уединившись в своей каюте, он достал письмо, которое вернул ему Пэсли. Капитан "Беллерофонта" сломал черную печать адмиралтейства и снова запечатал письмо каплей красного воска. После минутного колебания Натан просунул под печать лезвие кортика и вытащил лист из конверта.
На письме, как он и ожидал, был оттиснут знакомый якорь Адмиралтейства и стояла подпись Первого лорда. Но вот его содержание стало для него неожиданностью. В нем говорилось, что "предъявитель сего, капитан Натан Пик, является гражданином США, отправляющимся с депешами к американскому посланнику в Париже" и что "упомянутому капитану Пику должно быть разрешено беспрепятственно продолжать свое плавание и оказана вся необходимая помощь".
На первый взгляд, "предъявителя сего" мало что должно было беспокоить, но Натан не мог не задуматься над использованием его настоящего имени и характеристикой его как "американского гражданина". Почему они не употребили заранее оговоренный псевдоним "Тернер"? Возможно, Первый лорд опасался, что ему может встретиться офицер, который лично его знал, но в таком случае зачем было уточнять, что он американец? Если письмо предназначалось только для глаз британских офицеров, почему бы не указать, что Натан тоже был британцем? Не исключено, что происхождение Натана сделало его чрезмерно чувствительным к этому вопросу, но он не мог отделаться от ощущения, что Первый лорд хотел, чтобы его считали американцем не только французы. А зачем? Может, они хотели, чтобы, если что-то пойдет не так с его миссией, – если, например, обнаружится, что он перевозит контрабанду, – то его бы разоблачили как американца, действующего в американских интересах или даже в своих собственных?
Натан покачал головой. Он не мог сообразить, что к чему, особенно потому, что его разум был затуманен коньяком, выпитым с Пэсли, хотя сомневался, что ему все стало бы намного яснее, если бы он был трезв. Но в одном Натан был уверен: он стал игрушкой в руках политиков, и, какую бы подлость они ни замышляли, он очень сомневался, что это пойдет лично ему на пользу. Он вложил письмо обратно в конверт, запечатал его как можно тщательнее и убрал в потайное отделение своего сундука.
Когда он присоединился к Талли на палубе, корпус "Беллерофонта" уже скрылся за горизонтом далеко к северу, а по правому борту темным пятном виднелось побережье Франции.
Глава 9 – Уличный театр
– Любопытно, – заметил Гилберт Имлей, когда они вышли из театра. – что, несмотря на войну, нехватку продовольствия, эти повозки смерти, тюрьмы и тот факт, что человека могут повесить за то, что он надел чистое белье или неподходящую обувь, в Париже нет недостатка в более приличных развлечениях, – Он бросил взгляд через плечо. – Жаль, что это все так скучно. Я видел восковые фигуры, которые играли лучше.
– Мы преклоняемся перед твоей проницательностью, мой дорогой, – пробормотала его жена в своей обманчиво мягкой манере. – несомненно, обретенной в то время, которое ты провел там, наблюдая, как эта маленькая швейцарская девочка делает восковые головы из настоящих.
Сара Сетон улыбнулась про себя, поправляя на плечах поношенную шаль. Она недавно познакомилась с четой Имлеев, но их отношения показались ей гораздо более интригующими, чем все, что она наблюдала в театре, особенно это последнее представление, которое действительно было таким плохим, как заметил Имлей. И все же театр переживал в Париже своего рода ренессанс, – как будто было недостаточно тех драм, что происходили на улицах. Саре часто казалось, что она была частью какой-то огромной аудитории, которая ходит с одного представления на другое. Хотя чаще всего нельзя было понять, являешься ли ты артистом или зрителем. И каждый был актером, готовым произнести свои реплики на сцене так, словно на их репетиции ушла целая жизнь, а маленький чиновник в углу что-то строчил, записывая все это для потомков. Или для суда над тобой.
– Пойдемте, мои дорогие, – Имлей предложил руку каждой из женщин. – Нам пора уходить, – Он нарочно повысил голос – для полицейских информаторов, которые могли скрываться поблизости. – Я с нетерпением жду встречи с миской каши и куском хлеба, а если у нас в доме найдется вино, мы поднимем наши треснувшие кружки за гражданина Робеспьера и Комитет общественного спасения. Да здравствует Республика!