Тамук. Ляйсан

Глава 1. То самое место, которое поцеловал Эрлик

Старуха Янбике[1] вглядывалась в небо – солнце опустилось за гору, окрасив брюхо облаков кровью. Там, наверху, что-то сверкало и переливалось в уходящих лучах. Зрение у Янбике было ни к шайтану, а от долгого напряжения ей и вовсе почудилось, будто крылатый змей тащит птицу-лебедь в пасти.

Янбике сплюнула в траву.

– Тьфу ты, щего только не привидится сослепу!

Маленькое белое перышко падало, покачиваясь, кружась, поблескивая и звеня. Янбике хотела поймать, но ветерок перехватил перо и унес к дому. Она снова посмотрела в красное небо, пытаясь разглядеть лебедь, но ничего больше не увидела. Вздохнула и пошла в сарай – доить корову.

Молока не было – маленький бычок высосал почти все.

– Ах, штоб Шайтан[2] тебя! – погрозила бычку Янбике.

Выдоила остатки и налила в миску бесей[3].

Когда Янбике, гремя подойником, подошла к дому, сумерки уже опустились на двор. У двери что-то лежало. Вскрикнув от неожиданности, она выронила ведро, потерла глаза. Так и есть: на крыльце лежал ребенок, завернутый в белую, тонкую как паутина пуховую шаль. Его золотые волосы тихо звенели на ветру…

– Батюшки! Подкинули ребенка! Это все ты, Шайтан? – крикнула Янбике.

Взяла младенца на руки и поспешила к калитке.

– Где же твоя мать? Сейщас-сейщас, мы ее отыщем.

Янбике вышла со двора – пустынная проселочная дорога. Ни души: хоть влево смотри, хоть вправо. Она посмотрела и туда, и туда, а потом в небо: уже показался бледный серп луны. Никого. Янбике постояла растерянно и хотела идти обратно, но взгляд ее упал на ворота. На створке, сколоченной из деревянных досок и выкрашенной голубой краской, проступали золотые лебеди в коронах – словно их вырезал очень скорый на работу мастер. Янбике дождалась, когда лебеди проступят полностью, провела ладонью по изогнутой шее. Короны лебедей вспыхнули на мгновение и погасли. Янбике прижала к себе ребенка.

Дома она развернула подарок – там оказалась прехорошенькая девочка. На груди у нее висел кулон – крылатый лев с тремя лапами. Янбике сняла его и пошла вглубь дома. В полумраке комнаты тускло поблескивали стеклянные дверцы серванта. Внутри лежала старая потемневшая ракушка. К стенкам ее присохла кровь, но она давно не пахла железом и казалась обыкновенной темной краской. Янбике открыла сервант и положила кулон на пыльную полку рядом с ракушкой. Девочка на кухне заплакала, и Янбике вернулась к ней.

– Буду звать тебя Наилёй[4], – сообщила она.

Зря Янбике вылила молоко кошке. Пришлось поставить на печь миску со вчерашним – подогреться. Наиля все плакала, и Янбике, покачивая ее, принялась рассказывать:

– Когда-то давным-давно землю, на которой мы теперь живем, окружало море. Ни дивы, ни люди, ни боги не знали об этой земле. А жили здесь Янбирде[5], его жена и два их сына – Урал и Шульген. Арсла́н[6] их возил на охоту. Сокол бил для них птицу. Щука рыбу ловила…

Наиля притихла. Пока она слушала, Янбике кормила ее теплым молоком с ложечки. Наедаясь, Наиля моргала все медленнее, пока совсем не заснула. Янбике бережно положила свой «подарок» на кровать.

Каждый день, выходя за калитку, Янбике ждала, что встретит там мать Наили. Месяц ждала. Два. Три. Год. Три года.

– Скоро за тобой придет мама, – говорила Янбике Наиле.

– Не придет, а прилетит, – отвечала Наиля.

– Знащит, она птица?

Но Наиля не знала, птица ли она.

Они прождали еще несколько лет.

– Может быть, когда-нибудь за тобой прилетит твоя мама.

– Прилетит? Она что же, птица, что ли?

И Янбике не знала, есть ли мама у Наили.

Они прождали еще.

– А когда за мной придет мама? – спрашивала Наиля.

– Когда придет, мы сразу же увидим, – вздыхала старая Янбике. – А што ты помнишь про маму?

– Ничего не помню.

– А раньше ты помнила, што она летает.

– Правда? А что я еще помнила?

Янбике разводила руками.

– Больше ты нищего не помнила, а я твою маму никогда не видела.

– Янбике, Янбике! Пульт от телевизора пропал! Вот только что был тут, а теперь его нет!

Янбике как раз вынимала из печи противень с пирожками. Она высыпала румяные пирожки в миску, вытерла руки о передник и подошла к Наиле.

– Где был? Тут? Уверена? Ну, если ты уверена, то надо сказать: «Шайтан-Шайтан, поиграл – и отдай!», а потом идти щай пить с пирожками, а когда вернешься, пульт на месте будет. Если, конечно, Шайтан наигрался.

Янбике налила в цветастые чашки молока, а поверх молока крепкую черную заварку и подвинула чашку с блюдцем Наиле. Та громко отхлебнула горячий чай: «Ц-ца!»

– Защем же тебе пульт, дощка? У нас же телевизор показывает только серую рябь.

– Серую рябь я и хотела посмотреть, – с жаром согласилась Наиля. – Зачем же нам телевизор, если хоть иногда его не смотреть.

Когда Наиля вернулась к телевизору, пульт и правда лежал там, где ему и положено.

– Спасибо, Шайтан, – прошептала она.

Нажала красную кнопку на пульте – включилась та самая рябь. Наиля завернулась в шаль. Янбике села рядом, и они стали смотреть. Долго и непрерывно вглядывались в рябь, пока там не появились два батыра – Урал и Шульген.

Шульген уговаривает Урала нарушить запрет отца, Урал отказывается, и Шульген пьет кровь один. Его алое сердце заливается черной липкой кровью – кровью непослушания.

Наиля испугалась, выключила телевизор.

– Янбике! Расскажи сама про Шульгена и Урала!

– Пощему же не рассказать, – согласилась Янбике. – Слушай.

Глава 2. Дорогой птиц за живой водой

– Когда-то давным-давно землю, на которой мы теперь живем, окружало море. Ни дивы, ни люди, ни боги не знали об этой земле. А жили здесь Янбирде, его жена и два их сына – Урал и Шульген.

Арслан их возил на охоту.

Сокол бил для них птицу.

Щука рыбу ловила.

Вокруг пещеры, в которой жили, они расставляли силки.

Но когда встрещался Янбирде хищный зверь, то он нападал на него, побеждал и выпивал кровь зверя. А щасть оставлял про запас. Так Янбирде забирал у хищного зверя его силу и сам становился хищником.

Шульген и Урал щасто видели, как отец пьет кровь из ракушки, и тоже хотели попробовать. Но Янбирде сказал, што можно пить кровь только того зверя, которого ты убил сам.

Шульген не поверил отцу, он думал, што отец боится, как бы сын не стал сильнее его. И решил выпить кровь тайком, а штобы Урал не рассказал обо всем отцу, Шульген уговаривал и его испить крови: «Отец просто боится, што мы станем сильнее, щем он. Давай выпьем, Урал?»

Но Урал не ослушался – не притронулся к крови…

Как только Шульген испил запретного напитка, отцу сделалось плохо на охоте, и медведь разорвал Янбирде бок. Жизнь вытекала из отца и так бы и вытекла вся, если бы не верный Арслан. Он сразился с медведем и принес раненого Янбирде домой.

Его жена приложила траву на рану, напоила отваром и собралась готовить еду сыновьям. Но в тот день не было у них дищи. «Сыновья мои, пойдите и проверьте силки, вдруг там наш ужин», – сказала она.

Урал и Шульген обошли гору и нашли белую Лебедь, угодившую в ловушку.

«Не убивайте меня, джигиты[7]! Ваш отец ранен, его может спасти живая вода. Отпустите меня, и я скажу, где ее искать». – «Она врет!» – закрищал Шульген, он хотел свернуть шею птице.

Но Урал загородил собой птицу Лебедь. Братья подрались. Урал победил Шульгена и отпустил птицу.

Несмотря на больное крыло, она все же взлетела.

«Нужно идти дорогой птиц!» – крикнула Лебедь, скрываясь за верхушками деревьев.

Семья осталась без ужина, но Урал рассказал отцу про живую воду, и на следующее утро Янбирде отправил сыновей на ее поиски. Он выдрал из гривы верного Арслана шесть волосков, три отдал Уралу, а три Шульгену.

«Кому из вас первому понадобится помощь, тот сожжет три этих волоска, и Арслан прилетит к нему!»

Янбике замолчала.

– Они принесли ему когда-нибудь живой воды? – спросила Наиля.

– Нет, дощка. Не принесли. Он умер.

– Почему же ты раньше не говорила, что он умер?

– Так ты не спрашивала. – Янбике вытерла слезу со щеки.

– Что же было дальше?

– А дальше то самое место, где они жили, поцеловал Эрлик[8], Шайтан по-местному. Он ощень любит, когда дети не слушаются родителей, любит, когда врут. В таком месте хорошо полущается временна́я петля – Тэмук[9]. Пойдем, дощка, скотину встретим. Слышишь? Стадо идет!

Сытые коровы в золотом облаке мошек и пыли шли по улице, каждая в свой двор. А уставшие пастухи плелись в хвосте, изредка щелкая кнутами, чтобы бараны не бежали обратно в поле.

Янбике распахнула ворота, пропуская корову с бычком. А Наиля прислонилась к одной из створок, чтобы та не закрывалась, и по привычке погладила золотого лебедя по изогнутой шее.

– Ах! – вырвалось у нее. – Лебеди побелели, Янбике! Перекрасил кто?

– Што же это? – Янбике, забыв о скотине, удивленно разглядывала лебедей. Из золотого в них остались только короны.

Она вышла за калитку. Что-то казалось ей странным.

– У всех лебеди! – вскрикнула Наиля.

И в самом деле: на воротах дома напротив проступили белые лебеди. И в другом доме, что левее. И у того, что с ажурными ставнями. Все ворота стали одинаковыми: голубые с белыми лебедями…

– Это все Шайтан, пойдем в дом, балам[10], – вздохнула Янбике и заперла калитку.

Глава 3. Ходила по ягоды – женихов набрала

Наиля лежала под одеялом. Робкое раннее солнце заглядывало в комнату и щекотало веки. Просыпаться не хотелось.

Янбике хлопотала у печи, и Наиля слышала запах сдобы. Мимо кровати прошла бесей с мышью в зубах. Важная и невозмутимая кошка без имени. Она несла свою ежедневную мзду Янбике на кухню. На улице кто-то крикнул так громко, что звякнули стекла в оконной раме:

– Хозяева! Хозяева!

До Наили донесся встревоженный голос Янбике:

– Кого еще там Шайтан принес?

Входная дверь скрипнула и захлопнулась. Сон слетел, словно ветром подхваченный лист. Наиля вскочила с кровати и прижалась к окну. Янбике тяжелой поступью шла к калитке, а у забора продолжали настойчиво кричать:

– Хозяева!

Наиля накинула шаль поверх ночной сорочки и выбежала во двор.

– У вас проживают дети дошкольного возраста, – сообщили снаружи, как только засов начал отодвигаться.

Калитка распахнулась, и Наиля увидела молодого парня в зеленой тюбетейке. Парень выпустил изо рта пар и посмотрел за спину Янбике, туда, где стояла Наиля.

– Как звать? – спросил он, снова выпуская пар – теперь из носа.

Наиля подошла ближе. Ей хотелось понять, откуда пар в конце августа, но Янбике жестом остановила ее. Хотя Наиля не дошла до посетителя, она почувствовала едкий запах. От него щипало глаза и было больно дышать. Боль хватала за горло и оседала в животе. Живот сжимался в комок.

– Это защем? – спросила Янбике, щурясь.

– Мы ее в школу записываем. Ездить надо будет в Большой Тэмук. – Парень мрачно перевел взгляд с Наили на тетрадь в руках.

Наиля вжалась в забор.

– Так положено! – добавил он безразлично.

Янбике кивнула, назвала имя Наили. Парень не спеша записал его в тетради и поставил галочку напротив. Эта галочка словно давала ему право взглянуть на Наилю по-новому. По-хозяйски.

– Наиля идет в школу через четыре дня! Около того дома, – парень указал ручкой на дом с ажурными ставнями наискосок от дома Янбике, – в восемь утра ее будет ждать автобус.

Сделав, что должен, парень потерял к Янбике и Наиле всякий интерес. Он развернулся и направился на другую сторону улицы.

– Эй! Хозяева! Хозяева!

Янбике захлопнула калитку, но не отошла. К парню, выпускающему клубы пара, выбежал мальчик.

– Как звать? – спросили его.

– Закир, – ответил тот.

– Недавно прибыл. Хорошо. Через четыре дня в школу.

Янбике повернулась к Наиле.

– Ущёба – это неплохо, – сказала она, беря ее за руку. – Пойдем пить катык.

– Что за пар такой едкий? – спросила Наиля.

Янбике молчала, а уже у самой двери погладила Наилю по голове и сказала:

– Привыкай.

Дома она налила Наиле катыка и подала деревянную ложку:

– Ешь, балам.

На улице кто-то заиграл на гармони, сначала тихо, а потом все громче и заливистей.

– Что это? – встрепенулась Наиля.

Янбике прислушалась, распахнула окно на кухне, выглянула.

– Сегодня же у Хабибуллиных дощка замуж выходит! Тощно. Дощку-то я с маленького знаю, а вот сын пришлый, ох, щуствую, не к добру…

Наиля тоже подошла к окну, но в узкий проем вдвоем с Янбике не протиснуться, и Наиля почтительно ждала, когда окно освободится. Однако Янбике, насмотревшись, окно закрыла.

– Нещего там смотреть, дощка.

– А как это – замуж выходить? – спросила Наиля, с тоской глянув на окно и возвращаясь к столу.

– Это как масло сливощное встрещается с вареной крупой, и больше нет ни крупы, ни масла, а есть вкусная рассыпщатая каша.

Янбике отвернулась к печи, чтобы положить в кастрюлю с кипящим бульоном лук.

– А что дальше, Янбике?

– А дальше туй[11].

– Так у них там туй, – догадалась Наиля.

Янбике цыкнула, то ли из-за обжигающих жирных капель бульона, что брызнули из кастрюли, то ли от чего-то другого.

В Малом Тэмуке было непривычно суетно и шумно. Наиля ходила по саду вдоль кустов смородины и заглядывала в щели между штакетинами, чтобы получше рассмотреть двор Хабибуллиных. Там настежь распахнули ворота, расставили столы, покрыли их белыми скатертями. У входа сидел старик и играл на гармони. Из дома к столам бегали женщины в платках. Выносили золотистые конусы баурхака[12], кувшины с каким-то питьем, караваи, вазочки с медом. Наконец, вынесли тазы с вареным мясом, рассыпчатой картошкой и капустой.

Вдалеке что-то зашумело. Через всю деревню к нарядному двору ехала рыжая машина, поднимая пыль с дороги. Когда она подъехала ближе, Наиля разглядела на бампере рисунок большого крылатого льва. Машина остановилась около старика, что играл на гармони, и музыка умолкла.

Дверь открылась, оттуда выбрался человек. Голова обмотана белым тюрбаном. До пояса свешивается седая борода. Длинный белый халат туго запахнут на талии, так что было хорошо видно, как худ этот человек. Желтые скулы, словно из воска вырезанные, беспрестанно шевелились. Он что-то жевал, хотя никакой еды в рот не клал. Из дома выбежал сам хозяин:

– Хаумыхегез, эфенди![13]

Он поклонился мулле[14], протягивая обе руки для приветствия. Мулла эфенди ответил рукопожатием, и вместе они вошли во двор.

А машина захлопнула дверцу и, так же поднимая пыль, поехала дальше, в самый конец деревни, где виднелся хлев. Там машина исчезла из виду.

Появилась невеста. На смуглом лице ее едва проступал румянец, под черными густыми бровями – жгучие глаза. Смотрит с вызовом на подружек и на парней. Подружки в ответ дарят ей восхищенные взгляды. А парни смотрят по-разному: кто-то маслено улыбался и подмигивал одним глазом, кто-то виновато разводил руками. Губы невесты цвета спелой вишни припухли немного от недавнего поцелуя с женихом. Упругая пышная грудь обтянута белым шелковым платьем. Сквозь тонкую ткань видно, как она вздымается от взволнованного дыхания.

Наиля осмелела и залезла на забор, чтобы удобнее было смотреть на туй. Невеста мельком посмотрела в ее сторону, и их с Наилёй взгляды встретились. Невеста вскрикнула:

– Убы́р![15]

Хабибуллин тоже увидел Наилю и, подозвав к себе мальчишку, крикнул:

– Закир! Прогони-ка девку, сглазит.

Наиле совсем не хотелось, чтобы ее прогоняли, она торопилась уйти сама, но платье зацепилось за гвоздь в штакетине, и, пока она пыталась освободиться, мальчик подбежал ближе.

– Эй, – крикнул он, – тебе нельзя смотреть на ника́х[16]! Это плохая примета, когда убыр смотрит!

И для большей убедительности швырнул в Наилю камень. Тот угодил в колено. Больно до слез. Так и не освободив подола, Наиля спрыгнула в свой огород. Платье с треском порвалось. Закир замер, глядя на опустевший забор. А потом словно вспомнил что-то или почти вспомнил и снова закричал:

– Эй! Эй, ты живая там? Тебя же Наиля звать? Или Неля?

Наиля обиженно сопела за забором, ей больше не хотелось смотреть на туй.

– Ладно тебе, не дуйся, у меня просто сестра замуж выходит, никах у них, вон и мулла приехал из Среднего Тэмука. А тебе нельзя смотреть, вы с твоей бабкой ведьмы.

Наиля еще немного посопела. Откуда-то шел запах гнили, и Наиля подумала, что у них в саду весной умер суслик, и все лежит мертвый где-то под деревом. Мальчик не уходил, и тогда Наиля спросила его:

– А почему она решила пойти замуж?

Теперь засопел мальчик за забором. Наиля решила, он не хочет с ней говорить, однако тот ответил тихо, словно сомневался, стоит ли:

– Ну, как это «почему»? Ходила по ягоды, женихов набрала, я с ее платья всех повыбрал, а один, видно, остался.

– Как это «женихов набрала»? Их что, как ягоды в поле набирают?

– Да нет же, женихи – это репьи. Примета такая: если к тебе репей пристал, значит, скоро у тебя жених появится.

– А сколько женихов у твоей сестры? – удивилась Наиля.

– Так… один. Репьев-то много может быть, а женихов много для чего? Все равно только на одном можно жениться.

– Ага, – согласилась Наиля.

– Ну, мне пора. А ты не смотри пока, ладно? Вечером, если хочешь, посмотри. Все напьются аракы́[17] и будут драться! Это куда веселее смотреть.

И мальчик убежал к себе. Снова зазвучала мелодия, но это была не гармонь, это пел мулла.

Глава 4. Два лебедя

Урал и Шульген шли по пыльной дороге. Она вела их по выжженному солнцем полю. Вдалеке зеленел лес, звенел птичьим гомоном, дышал прохладой. Выдыхал легкий ветерок, и тот бежал по полю, обнимая ноги батыров, танцуя в сухостое. Сухостой отзывался музыкой.

У развилки стоял молодой джигит. По истоптанной траве под его ногами можно было догадаться: джигит тут стоит давно.

– Хаумыхегез. – Урал поклонился джигиту и протянул обе руки для приветствия. – Путник, скажи, знаешь ли ты, как найти дорогу птиц?

Джигит пожал Уралу руки и улыбнулся.

– Дорогой птиц идут те, кто хочет найти источник с живой… – И неожиданно замолчал, переводя взгляд с одного брата на другого.

Шульген, не дождавшись, пока джигит закончит мысль, воскликнул:

– С живой водой! Мы ищем этот источник!

Джигит вздрогнул и закрыл глаза, будто вспоминая, чем же он хотел окончить фразу. Сделав глубокий вдох, он открыл глаза. Они у него были необыкновенные. Увидишь такие однажды и уже не сотрешь из памяти. Черные и тусклые. Будто земли в них насыпано. Джигит договорил оборванную фразу так, словно никто его не перебивал:

– …водой. Источник там, где речной бык с государством на спине выбил его копытом из земли. Там, где много веков правит дию батши[18] Азраки. Там, где золотая лестница подпирает небеса. Там, куда улетают птицы, окончив дела на этой земле…

Джигит невидящим взглядом смотрел в сторону, будто говорил о самом заветном, самом родном, что было в его жизни.

– По какой же из двух дорог нам пойти? – спросил Шульген.

Джигит удивленно обернулся, с него спало наваждение, и он сказал:

– Направо пойдете – на всем пути плач и стенания круглый год. Там Стан батши Катила. Налево пойдете – на всем пути днем и ночью веселье одно, там живут дию под защитой батши Азраки. А до источника с живой водой добираются не по земным тропам. Ищите да найдете.

Джигит неожиданно повеселел, подмигнул черным глазом Уралу и растаял в воздухе.

Шульген растерянно оглядывался, ища джигита, а не найдя, предложил Уралу тянуть жребий, кому идти направо, а кому налево.

Урал подобрал с земли две веточки, зажал их в кулак и протянул Шульгену. Кому достанется короткая, тот идет налево, кому длинная – направо.

Шульген вытянул длинную, но не смог достойно принять жребий.

– Это несправедливо! Я старший брат, как я скажу, так и будет! – зарычал он. – Я иду веселиться!

Урал не спорил. Он пожал руки Шульгена и пожелал ему найти источник с живой водой. Сам же пошел туда, где плач и стоны.

Было около полудня, но небо становилось с каждым шагом все темнее и темнее. Над высокой скалой, похожей на гигантского быка, небо совсем почернело. Вокруг этой неприступной скалы бушевала черная вода. Дорога заканчивалась мостом, но тот упирался в глухую скалу. Не было никакой лестницы, ворот или хотя бы маленькой дверцы. Урал провел ладонью по холодной стене и почувствовал, что скала эта вздымается легонько и снова опускается, будто дышит. Он прижался ухом и понял: скала плачет.

Долго ходил Урал с одного края дороги на другой, но так и не придумал, как же ему попасть внутрь. Тогда он достал из кармана три волоска Арслана и поджег их.

Где-то над головой у него закричали птицы. То были черный и белый лебеди. Черный клевал белого, и белый кричал, опускаясь на каменные выступы, пытался спрятаться.

– Что же это такое! – рассердился Урал.

Он выхватил стрелу и прицелился в черную птицу, однако стрелу отпустить не пришлось.

– Оставь, пустое. Это мираж. Ты видишь то, что было давно, тогда у него еще шаль была целой… – проговорил кто-то тихо.

Урал убрал лук и только тут заметил белую птицу, забившуюся в узкую щель в скале. Это была та самая Лебедь, что он спас дома.

– Летит твой Арслан, – проговорила Лебедь, указывая крылом в небо.

Глава 5. Обостренное обоняние

Первого сентября Янбике встала, как обычно, рано и пошла в сарай. Наиля, услышав, как она грохочет ведром, тоже вскочила с кровати, подхватила корзину и выбежала на улицу. На двор опустился туман. Зябко. Наиля раскрыла двери сарая и подперла крупным булыжником, чтобы проветрить. Внутри было тепло, пахло навозом. Янбике уже смазывала корове вымя.

– А, встала уже, дощка. Ишь ты, сегодня в школу-то, – сказала Янбике.

Наиля кивнула и пошла к насестам – собирать в корзину еще теплые яйца. Куры важно поглядывали на нее, то одним глазом, то вторым, и кококали, дожидаясь завтрака. Собрав все яйца, Наиля подошла к мешкам с комбикормом и зерном, набрала две горсти и высыпала курам. Те, тут же забыв о важности, принялись завтракать, отпихивая петуха. И петух, не теряя достоинства, отошел: мол, он и сам собирался уступить женщинам.

Пока Янбике доила корову, Наиля поставила у выхода корзинку и вышла к быку. Тот все лето прожил под навесом в загоне. Огромный, серый. Маленькой Наиле иногда казалось, что это не бык, а скала!

– Халляр?[19] – спросила она у него, и тот лизнул ее в щеку.

От быка шло парное тепло. Наиля сняла с забора щетку и стала чесать быку перепачканные в засохшем навозе бока. Бык блаженно прикрыл глаза.

– Нравится? – засмеялась Наиля.

Она вычистила его всего и вынула из хвоста репьи.

– Ну где же ты умудряешься репьи находить? Невесты? – Наиля заглянула быку в карие глаза, обрамленные длинными ресницами, и вздохнула с сочувствием. – Понимаю, но ты можешь не стараться, сколько бы репьев ни набрал, невеста у тебя все равно одна будет!

– Айда, дощка, – позвала Янбике. – Скоро придет автобус.

– Сейчас приду! – крикнула в ответ Наиля.

Она повесила щетку на место, открыла загон, подставила старый ящик из-под гвоздей рядом с быком и запрыгнула ему на спину. Бык протяжно замычал и чинно вышел из загона. И так же чинно пошел по лугу. Наиля провела ладонью по прохладным рогам. Янбике называла его рога полумесяцем. А на ощупь они как камень.

Туман уже рассеивался: не опоздать бы в первый же день на автобус. Наиля спрыгнула с быка, отвела в загон и побежала домой.

Там ее ждала пшенная каша со сладкой тыквой. И новое белое ситцевое платье. Запивая кашу горячим чаем, Наиля все думала про школу. Янбике сказала, у нее будет учительница – муглимэ[20], еще будут одноклассники – друзья. Никогда у Наили не было никаких друзей, только быки да корова.

– Поторопись, опоздаешь, – сказала Янбике.

Наиля спешно допила чай и поднялась из-за стола. Неясное предчувствие чего-то радостного заполняло ее, пока она надевала платье, обувала кожаные ботики, собирала волосы в косу. Пока бесей терлась о ноги. Оборвалось это предчувствие, только когда Янбике сказала:

– Мне кажется, дощка, шаль у тебя непростая. Когда будешь задыхаться, прикрой ею лицо.