НЕ будни учителя

Глава 3

«Двадцать лет боги мешали Одиссею вернуться домой из-под стен Трои. Во всяком случае, так он объяснял жене.»

Музыка: «Прорвёмся! Опера`» (RADIO TAPOK или ЛЮБЭ),

«Я свободен» (Кипелов)

Макс. За несколько недель до 2 главы

Машу рукой другу и гружусь в машину. Что‑то как‑то хорошо мы посидели. Давненько так не расслаблялся. Да и вопрос со школой для малого закрыл. Димон — нормальный мужик, присмотрит за пацаном. Опять же охрана у них в школе не чета остальным.

— Товарищ полковник, вас домой? — уточняет Артур, как и его друг Васька — новенькие в нашем отделе.

Я этих пацанов из Новоозёрска перетащил. Надо растить кадры, а туда отправил знакомых «пенсионеров», которым до выслуги надо доработать, а операция под прикрытием закончилась. Вот такая вот ротация. Что‑то я совсем пьян, как фортепьяно, прям. Горько усмехаюсь.

— Товарищ полковник? — настойчиво зовёт лейтенант. — Максим Маркович?

— Да, Артур, домой, — устало тру лицо. Вымотался, как гад. Начинаю плавно уплывать в свои мысли: они сегодня, сдобренные сорокоградусным допингом, неспешны и изменчивы.

— Товарищ полковник, разрешите вопрос? — вторгается в мои плавные мысли голос моего сегодняшнего водителя.

— Разрешаю, — даже интересно, что молодёжь узнать хочет.

— Почему «падаваны»? — хмыкаю, вспоминая молодость.

— Да не почему, собственно. — Ловлю обиженный взгляд парня и всё‑таки поясняю. — Ну не было такого, что вот буду именовать коллег падаванами или там учеников набираю. Просто выиграл в карты сотрудника себе в напарники. Сопливый лейтенант обыграл майора в карты и с дуру, спьяну, ляпнул пацану: «Смотри и учись, падаван». Так и пошло: весь молодняк под моим руководством называют падаванами.

— Эм… В смысле выиграли в карты напарника? —о, моя любимая степень удивления, когда челюсть ещё не пробила днище машины, но уже стремится к этому. Опять горько хмыкаю.

— Полиция сейчас и милиция, в которую когда‑то пришёл работать я, — это очень разные организации. После завершения спортивной карьеры перевёлся сюда и тоже был вот с таким лицом, как ты сейчас. Тогда только‑только стали наводить порядок в органах. Звездопады были регулярны и фееричны, но… Ну, на местах все всегда думали, что царь далеко, а своя шапка ближе к телу.

— В смысле? — не понимает меня молодой парень. Счастливое поколение. Они тогда ещё пешком под стол ходили и не застали всех приключений взрослых.

— На местах каждый, наделённый властью, считал, что вот он‑то самый умный и его прижать не за что. Нашли и прижали всех, ну или почти всех, но не сразу. Видишь… Мы хоть и граница, но далеко не самая проблемная. — Вопросы парня разбередили душу, и меня унесло в былые годы — аж пулевое на боку заныло вместе с рёбрами. — Понимаешь же, что тогда порядок на юге надо было навести, в столицах, промышленных центрах, где добыча полезных ископаемых, а мы так, по остаточному принципу. В общем, закон в его сегодняшнем значении слишком поздно пришёл сюда. Да. К чему я это?

— Как напарника в карты выиграли, — напоминает Артур.

— Ну так вот, здесь хватало отбитых. Тогдашний начальник второго отдела УГРО был редкостный мерзавец. Я таких в своей жизни мало встречал, хотя дерьма хватало. Он лейтенантика молоденького, только после универа, назначил себе помощником. Тот ему ноги мыл, бумагу в туалет приносил, да девок гулящих на работу возил. А парень уйти не мог: мать больная, сын — милиционер, гордость, да и деньги платить уже начали. Терпел. Зубы сжал и терпел. А тут я, тоже лётёха, перевёлся по протекции, борзый. — Хмыкаю, потереть сразу хочется половину шрамов, тогда и заработанных. Вот отбитый же был. — Меня перевели во второй отдел. У нас начальником был Огородин.

— Министр наш? — удивлённо перебивает Артур.

— Ну, это сейчас он — министр внутренних дел области, а тогда был начотдела. Даже ниже, чем я сейчас, по должности и званию. Майором он был тогда. Очень крутой мужик. Я до сих пор благодарен, что попал именно к нему. Вот кто реально и учил, и сопли подтирал, и спину прикрывал. — Накатывает ностальгия по тем временам. Пока в области не навели порядок, было очень… весело. На законность доказательств смотрели не так, как сейчас, методы у нас тоже были весьма далёкие от гуманных, вопросы «по понятиям» закрывали чаще, чем по обвинительному приговору.

— Отмечали мы День милиции, «большие звёзды» сели в карты играть. На деньги играть было «западло», играли на желание, услугу. Тогда много чего так решали. А нам, лётёхам, конечно, доставалось, но тому, конечно… — сжимаю и разжимаю свои кулаки. До сих пор не знаю, как сдержался и не втащил этому гадкому типу. — Короче, забрало у меня упало, и я на спор обыграл майоров. В качестве желания попросил пацана себе в напарники, ну и на кураже брякнул.

— Охренеть… — выдыхает Артур. — Ой… Простите, товарищ полковник.

— Да забей, тут и не так выскажешься. — Открываю окно и задумчиво курю. Молодой был, без тормозов вообще, фартовый, самоуверенный. И как меня только Алексей Николаевич не прибил. Выпускаю медленно дым в ночное небо.

— Товарищ полковник, но это ж один случай. Не могло ж так привязаться? — спустя пару минут не выдерживает тишины лейтенант. Дотошный, внимательный… Хороший опер вырастет.

— А потом ещё одного под личную ответственность я забрал из положенного пятого отдела. — Прикрываю глаза, наслаждаюсь шумом в голове. Хо‑ро‑шо. Потрясающее чувство расслабления. Как давно его не было! Даже разбуженная лётёхой ностальгия не отвлекет.

— Это Сиротин, что ли? Выживший в нападении на отдел полиции? — Артур всё не угомонится. Хотя матчасть знает неплохо. Молодец.

— Сиротин‑Сиротин. Его тогда все обвиняли в предательстве. Мол, не мог он выжить, если в сговоре не был. — Первая сигарета закончилась, достаю вторую. Кручу в руках и раздумываю: курить или нет?

— А вы не верили? — подозрительно щурится, отвлекаясь от дороги и оглядывая меня цепким взглядом.

Радует меня молодёжь нынче: идейных становится больше, появляются толковые, а значит, можно и в кабинет, наконец, засесть. Впрочем, моя должность начальника Уголовного розыска тоже не особо подразумевает поля… Только не всё так просто. Звание мне присвоили ещё весной, а вот бумажки о назначении выше придерживают. А это значит? А это значит, что не всё так просто в датском королевстве. Прикуриваю всё-таки и вторую сигарету.

— Товарищ полковник? — зовёт лейтенант, а я, по ходу, опять в себя провалился.

— А мы, Харитонов, с товарищем майором, как хорошие опера, просто знали немного больше остальных. Вот только говорить я тебе этого не буду. Потому что Сиротин уже давно не зашуганный младший лейтенант с соплями до полу. Он теперь, на минуточку, замминистра, и нашу с тобой задницу прикроет в случае чего.

Артур крякает от удивления и замолкает. Не ожидал, что осажу. А потому что не надо никому знать, что в пятом отделе работала парочка моральных уродов, которые гнобили пацана и заперли его в глухой кладовке. Мы с Огородиным и вытащили испуганного до чёртиков пацана, по сути, из шкафа. Нападение было демонстративным: бандюки очень не хотели, чтобы менты власть забирали, и ребята из отдела умерли героями, до последнего патрона защищая честь мундира. А то, что среди них затесались такие козлы… Бог им судья. К тому же следствие тогда нарыло, что именно они стучали местной ОПГ. Вот так. Собакам — собачья смерть. А Сиротин оказался мужиком: не озлобился, не скурвился, пережил ситуацию, закалился и стал отличным офицером.

Машина тормозит во дворе дома. Смотрю я на Инну и Диму и понимаю, что пора думать о доме, но пока было проще с квартирой. Вот только знатный шум в двенадцатом часу ночи говорит, что спокойная жизнь моя закончилась. Протираю опять рукой лицо, стряхивая сонливость. Хочется прийти домой и тупо вырубиться, вот только хрен там был.

— Это у вас, что ли? — вытягивает вперёд шею и вглядывается в окна высотки Артур.

— У меня… — обречённо выдыхаю, заслушиваясь классикой.

Надо мною тишина, небо полное огня

Свет проходит сквозь меня, и я свободен вновь

Я свободен от любви, от вражды и от молвы

От предсказанной судьбы и от земных оков, от зла и от добра

Стереосистема голосит голосом Кипелова так, что слышит весь двор. Вот же паршивец. Хоть вкус в музыке есть. Если б тут какой рэп орал, наверное, реально выпорол бы.

— Свободен, — отпускаю лейтенанта. — Отсыпайся. На дежурство Ваську оставь, если что срочное — пусть звонит сразу.

— Так точно! — отбивает Артур, открывает рот, чтобы что‑то добавить, но не решается. Оно и к лучшему. Вечерочек перестал быть томным, больше покоя у меня точно не будет.

Глава 4

«В результате из Тихона вырос не мужчина, а самый настоящий овца.»

Музыка: «Я свободен» (Кипелов)

Макс

Стоит мне выйти из лифта, как меня встречает старушка — божий одуванчик, Вера Вячеславовна. Глядя на эти полтора метра старушечьей милоты, никогда не подумаешь, что перед тобой почти легендарный следак. В своё время эта милая барышня с нежной улыбкой колола отъявленных беспредельщиков и раскрывала, казалось бы, абсолютные висяки.

— Вечер добрый, Вера Вячеславовна! — галантно целую сухую морщинистую руку.

— Да какой же он добрый, Максюша! — возмущается с грацией истинной леди.

Действительно, на площадке музыка орёт так, что стены вибрируют. Не понимаю, как мне ещё не позвонили. Дом‑то в основном ведомственный, тут живут вот такие ветераны, пенсионеры и их родня.

— Вы же говорили, что легко находите язык с детьми? — не могу удержаться от шпильки.

— Так‑то с детьми, а у тебя там юный демонёнок. С такими общий язык не находят, только пороть, — ехидничает старушка. Так и представляю её с берёзовыми розгами.

— Кстати, не в службу, а в дружбу. Приглядите за демонёнком‑то? Его, конечно, ребята проконтролируют, но уроки‑то они с ним вряд ли сделают. — Всячески изображаю несчастный вид, хотя особо даже стараться не надо. Последние недели уж сильно изматывающими оказались.

— Прости, Максюш, не смогу. Я тут на недельку‑другую в больничку. — Виновато разводит руками.

— Что‑то серьёзное? — тут же становлюсь встревоженным.

— Есть такая болезнь, называется старость, — улыбается своей мягкой женственной улыбкой. Даже сейчас, в свои почти семьдесят, она очень женственная. Сколько мужских сердец разбила по молодости — даже представить страшно. — А вот когда выпишусь…

— Возьмётесь? — не скрываю надежды в голосе.

— А пороть можно? — хитро щурится.

— Пороть? — мысленно сравниваю габариты сыночка, который уже сейчас почти метр восемьдесят и весит как молодой телёнок. — А справитесь?

— Ты меня не обижай, Максюш. И не с такими справлялась! — И так заливисто смеётся, что я невольно вторю.

— Конечно, можно пороть! Всё на ваше усмотрение! — говорю с улыбкой, открываю щиток и вырубаю свет в собственной квартире. На мир опускается блаженная тишина, которая нарушается воплем соседа сверху.

— Петровский! Только из уважения к тебе я не взгрел пацана! — орёт взбешённый начследствия, свешиваясь с перил. — Если концерт повторится, воспитательные меры возьму на себя! — Добро, Сергеич! — машу рукой.

Тут распахивается дверь в мою квартиру, и вылетает взъерошенный отпрыск, глаза которого полыхают демонячьим бешенством. Ох, права Вера Вячеславовна. Ох, права.

— Какого… — начинает орать, потряхивая своей модной чёлкой, но видит скульптурную картину «Гора и старушка» и затыкается.

— Ну, здравствуй, сын! — устало улыбаюсь. — Пойдём, буду применять к тебе советы коллег по воспитанию.

Засовываю наглую морду в квартиру, вежливо прощаюсь с соседкой, заодно пишу в домовой чат, что с меня магарыч за терпение.

— Явился, па‑поч‑ка! — издевательским тоном тянет пришедший в себя Вадим. Очевидно, решил, что лучшая тактика — это нападение. — Вспомнил, что у тебя сын есть? Или я для тебя только обуза?

Проходим в гостиную, где стоит стереосистема и телек с игровой приставкой. В свои редкие выходные я иногда позволяю себе просто залипать в тупейшие игрушки и ни о чём не думать. Рыбалка, конечно, лучше, но не всегда есть возможность свалить из города без последствий.

Так вот, даже в такие выходные я не устраиваю такой срач, как сын за день. Полдня… Я заезжал в обед, и вот этой горы фастфуда, размазанного по ковру, точно не было.

Как же не хочется ругаться. Устало сажусь на диван и откидываю голову на спинку.

— Я, если что, ездил тебя в школу устраивать, — отвечаю спокойно. Странное дело: как выстроить диалог с отмором в отходняке— знаю, как продавить очередного дорого‑богато бизнесмена — понимаю, а вот как выстроить разговор с собственным сыном — не понимаю.

— А я что, вещь какая‑то, чтобы меня устраивать? — бычится откровенно, нарываясь на скандал.

— Нет, ты просто подросток с несколькими приводами, которые удачно прикрыты мной, и мечтой стать боксёром. У тебя уже возраст, а значит, ты хочешь в сборную к Джанаеву. А Давид Русланович с улицы не берёт. Ему нужны умные спортсмены, а не груши для битья, — я устал, у меня нет никакого желания ругаться, поэтому просто монотонно перечисляю факты. — Плюс теперь все в городе знают, чей ты сын, а значит, твоя безопасность тоже в приоритете. Школ, которые дадут и знания, и безопасность, и адекватное отношение к твоим закидонам, немного. Так что да, тебя надо именно пристраивать.

— А что, сразу к Джанаеву слабо пристроить? Связей не хватает? — моё спокойствие только больше драконит сына, и он, как та блоха с гордым именем «терьер», не знает, за что цапнуть.

— Джанаеву вообще всё равно, кто чей папа, мама, внук, сын или сват. Он берёт только за талант, — говорю очевидное. К этому тренеру едут со всей страны, там есть единственный блат — талант. — В другой клуб я тебя тоже записал. Тренировки через день. Расписание скинул на телефон. В школу тебя возят мои ребята, клуб там рядом — идёшь пешком. Приходишь — отписываешься мне, тренировка закончилась — отписываешься мне. Домой, если ребята не везут, — значит, тоже пишешь. Комендантский час — 21:00, после этого тебя быть на улице не должно.

— А кровать под уголок не заправить? — плюётся ядом.

Гляжу на него и будто в машину времени попал. Один в один я лет в пятнадцать. Те же эмоции, тот же гонор, та же порывистость. Это сейчас меня знакомые «ментярой бесчувственным» называют, а тогда такой же фонтан тестостерона был.

— Возражать не буду, это твоё право. Для меня главное, чтобы квартиру в хлев не превратил, — обвожу широким жестом засранную комнату. В свете уличных фонарей это выглядит особенно стрёмно, потому что автомат я так и не включил. Впрочем, пофиг. Телефон на банке заряжается, а остальное — ерунда. Утром включу. Сил нет даже до спальни дойти. Прям чувствую, что, несмотря на зарождающийся скандал со стороны сына, меня просто вырубает. Усталость и алкоголь берут своё.

— Я что, тебе пятиклашка какой‑то? До школы дошёл — позвони! Домой пришёл — напиши! Мне четырнадцать! Я имею право на личную жизнь! — от моего отстранённого вида сына взрывает, и он просто орёт. Нервно стряхивает рукой чёлку и сжимает кулаки.

Собираю себя в кучу, подаюсь вперёд, чтобы лучше видел меня и понимал. Объясняю расклады на пальцах.

— Вопросов нет. Имеешь. Но есть нюансы. Смотри, какое дело: в Новоозёрске ты был простым пацаном. Здесь ты — сын Макса Петровского. Каким бы ментом ты меня ни считал, но в городе есть сотни людей, у которых есть зуб на меня. Посадил сына, мужа, брата. Подозревал. Обокрал. Да всё что угодно. Ты — идеальный инструмент давления, — говорю, как есть, не вижу смысла сюсюкать и в сладкую попку целовать. Он пацан. Пацан, который видит своё будущее в спорте, значит, сопли должен подобрать. — Поэтому я ВСЕГДА должен знать, где ты. Либо ты сам добровольно мне сообщаешь, либо при первом же косяке я нахожу тебя, и с мигалками тебя привозят в КПЗ для прояснения мозгов. На второй раз не поймёшь — будешь кататься везде на весёлой машинке с мигалками. Авторитет среди пацанов будет просто невероятный.

— Ты… ты… Да я пойду в прокуратуру! Это превышение полномочий! Ты не можешь! — Сын мечется по комнате, сшибая всё на своём пути. Взъерошенный, взвинченный, уже почти не контролирует себя. — В СБ пойду!

Лезу в задний карман джинсов, откуда достаю портмоне и оттуда — визитку.

— На. Звони. Это номер СБ, — протягиваю сыну кусок картона. — Только имей в виду, что у меня сохранена бумажка с диагнозом «бродяжничество», который тебе поставили, когда ты в двенадцать лет раз в неделю сбегал из дома матери. Мне, конечно, ничего хорошего не скажут на работе, но и наказывать не будут. Тревожный отец после горя в семье переживает за сына…

— Ты‑ы‑ы! — вопит. — Да лучше уж совсем без отца, чем ты, чурбан бесчувственный!

Вадим вылетает из комнаты, громко хлопнув дверью, а я сползаю по спинке дивана вниз, устраиваясь удобнее. Есть мифический шанс поспать до утра.

Бесчувственный? Не. Просто немного на паузу сейчас поставленный. Слегка.

Надежды на шестичасовой сон разбиваются о серые будни полиции, когда в два часа ночи звонит Василий и рапортует в трубку:

— Вооружённое нападение, элитный посёлок. Все мертвы.

От новостей глаза распахиваются, будто в них кофе плеснули.

— Сколько? — спрашиваю сиплым со сна голосом.

— Считаем. Хозяева — точно, охрана, персонал. Пока не нашли детей, но соседи говорят, что они уже неделю в каком‑то лагере отдыхают или учатся.

Слушаю отчёт лейтенанта и собираюсь. Проверяю карманы: ключи, телефон, кошелёк, корочки. Табельное — в сейфе на работе.

— Понял, машину за мной послали? — отключаю эмоции окончательно.

— Так точно. Артур уже ждёт внизу.

Сбрасываю вызов и собираюсь дальше. Иду в ванную, умываюсь наскоро, с силой расправляя лицо. В коридоре нахожу заначку сигарет. Мысли уже там. Дело громкое, сейчас только ленивый не пройдётся по нам. А мы что? Мы в шоке. Такого беспредела лет пять не было. Ладно, работаем.

Перед выходом торможу. Заглядываю в комнату сына. Тот спит поверх покрывала, совсем по‑детски подогнув ноги. Чёрт. Как же я не привык к семье‑то…

Глава 5

«Грушницкий тщательно целил в лоб, пуля оцарапала колено.»

Музыка: «Что такое осень» (ДДТ)

Макс

— Нагнёт, не нагнёт, на хер пошлёт, к сердцу прижмёт… — под мой молчаливый угар гадает по ступенькам Министерства внутренних дел следак, с которым мы ведём дело.

— Кошак, ты б завязывал! «К сердцу прижмёт» — нынче подсудное дело! — стебу вполголоса его. А он также тихо угорает, но всё равно считает.

Мурзин — отличный мужик и следователь хороший. Люблю с ним работать: никогда не приходится выяснять, чьи яйца больше. Мы просто делаем своё дело, хорошо делаем. Жаль, не все у нас такие, как он.

У него есть один недостаток — имя. Не знаю я, чем думали его родители, когда называли пацана Леонтием. Леонтий Мурзин — это просто ходячий набор для прозвищ. Кошак — самое безобидное из них. К тому же он это погоняло превосходно оправдывает. В свои сорок Мурзин отлично выглядит, а после гибели семьи не обременяет себя постоянными связями, гуляя, как настоящий мартовский кошак, и при этом не гадит в родном Управлении.

— Нагнёт! — выдыхает на последней ступеньке, ероша короткие блондинистые волосы с явной проседью. —Ну что ж, не зря в аптеку за вазелином заезжали.

Давим смешки. Это нервное. С нашей работой либо ржать, либо бухать. Не могу сказать, что вторым мы не грешим, но уж точно не тогда, когда каждый встречный начальник мечтает вздёрнуть нас за все выступающие места. А резонансное дело в духе 90‑х — отличный повод. За последнюю неделю я спал от силы часов 15, и это с большой натяжкой.

Секретарь в приёмной нашего министра кивает и тут же набирает генерала. Молча кивает на дверь, а мы втихаря подсовываем шоколадку — вкусную, дорогущую и редкую. Она специально для диабетиков. Мало кто знает об особенностях настолько близкого к начальственному телу человека. Секретарь — это же как личная записная книжка. Ближе только жена и любовница. А учитывая, что Огородин — убеждённый семьянин, второй у него нет и не было. Поэтому в его жизни из женщин: жена, дочь и верная секретарша. Хорошие отношения с последней — залог сохранности дополнительных нервных клеток, которые у нас и так мрут в год за три.

— Разрешите? — заглядывает Кошак, и, получив одобрительный кивок, мы заходим.

— Здравия жела… — начинаем хором — за годы службы вбившееся в подкорку приветствие.

— Здорово‑здорово, проходите, мужики, — слегка панибратски обрывает нас Алексей Николаевич. Ему можно — не только по званию, но и потому, что мы оба на его глазах и с его лёгкой руки превратились из желторотых летёх в кусючих волкодавов.

— Минуту, закончу и начнём, — кивает нам на стол для переговоров, где мы рассаживаемся под забористый мат генерала.

— …Ещё раз хоть один особо одарённый из твоих людей влетит в служебное расследование, и я решу, что пенсия уже пришла за тобой! Всё! Это последнее китайское предупреждение! — Огородин рычит так, что стены дрожат, а молодые сотрудники ссутся по углам. Хорошо, что таковых тут нет. Мы же с Мурзиным лишь прячем за ухмылками лыбу. Огородин всегда умел «стимулировать» сотрудников, чтоб те работали качественно. Потому и занимает такую должность. Этот генерал своё место заслужил, как никто.

— Докладывайте, — рубит ещё на эмоциях, грохнув кулаком по столу. Видно, кто‑то в области знатно накосячил: в городе последние пару суток таких залётов не было.

— В ночь на 10 ноября был совершён налёт на дом семьи Ретининых. В ходе спланированного нападения были убиты… — начинает Лео, но генерал тут же его перебивает.

— Сводки и протоколы я уже читал, давайте по делу. Новости, версии, без лирики и канцелярии, — говорит уже спокойно, видно, отпустив ситуацию с налажавшими сотрудниками.

Ловлю взгляд Кошака и продолжаю уже я:

— Работа грамотных специалистов, представленная как налёт отморозков в лучших традициях бандитских сериалов. Работали на общественность, чтобы новости разнесли. Потому что нам предельно ясно, что работали профи — без суеты и лишних нервов. Вырубили хорошей глушилкой сигнал в округе, прошли по слепым зонам, без единой осечки положили весь дом и также ушли. По дому двигались уверенно, нашли всех обитателей, включая экономку, у которой комната в жо… в самом дальнем углу дома, — отчитываюсь холодно.