- -
- 100%
- +
— Из бывших наших? — уточняет Алексей Николаевич, потирая короткую седую бороду, больше похожую на недельную небритость.
Задумчиво провожу по своим щекам: тоже не мешало бы побриться. Похож на неандертальца.
— Спецназ в прошлом, — отвечает Лео, пододвигая тонкую папку генералу. Тот удивлённо гнёт брови, но документы смотрит.
— Наши ребята вычислили их машину, довели до тупика у реки, а вчера рыбаки выловили утопленников с дырками во лбу в реке, ниже по течению, — поясняю. — Водолазы нашли три тела. Опознали их с трудом, но это точно они. В такие совпадения мы не верим.
— То есть кто‑то нашёл профи, нанял их на дело, а потом убрал? Таких спецов? Интересненько… — озвучивает вслух наши мысли. Огромная фигура генерала с трудом помещается в явно дорогом и большом кресле. Оно надсадно скрипит, когда Алексей Николаевич откидывается на спинку. Генерал сцепляет пальцы в замок и начинает соединять‑разъединять большие пальцы. Дурацкая привычка — с ним ещё с майорских времён. Огородину так легче думается. Сколько в отделе стульев поломано его тушей, хотя мне ли про это говорить… Сам такой же.
— Очевидно, для заказчиков такие специалисты не проблема, — выражает общую мысль Мурзин.
— Что с детьми? — перескакивает генерал на нашу больную мозоль.
— Ищем. Все знакомые, родня, сотрудники твердят как заведённые про обучающий лагерь, но, конечно, детей там и близко не было, — объясняю ситуацию. — На ноябрьских выходных старшие Ретинины отпустили большую часть сотрудников, включая нянек, и остались с детьми сами. Потом вечером третьего их неожиданно сдёрнули на тусовку к другу — он приехал из‑за границы буквально на сутки. Двое младших остались под присмотром старшей, той в марте уже 16 будет. Да и дети не младенцы.
Наши вскрыли переписку. К Вике, старшей девочке, должен был прийти ухажёр. Они договорились, что она вырубит охрану, а он прошмыгнёт в дом. Само собой, никакого пацана там не было. Весёлые дяди в масках тихо вынесли детей и свалили на незаметных седанах из посёлка. В городе терялись очень грамотно: скрывались в дворах без камер, пересаживались в седаны и выезжали в часы пик — утром, когда на работу, в обед, — когда сложно отследить машины.
— Как вычислили? — уточняет Огородин.
— Глазками, — хмыкаю, потираю собственные глаза. От мелких деталей в глазах уже реально всё плывёт, а капли свои я забыл в машине. — Пацаны сутками отслеживали все камеры, что есть, но вычислить смогли до выезда с города. Их потеряли на трассе. Там камер нет, несколько седанов выехало. А дальше их уже нет. Пацаны ищут зацепки сами, через компы, но почти без шансов. Изначальное направление — к столице, но вообще не факт.
— Что с пацаном? — дотошно копается в деталях генерал. — Ну, хахалем этим, переписочным у девчонки?
— Ничего. Он сидел преспокойно дома и рубился с друзьями в игры по сети. Его аккаунт тонко взломали. Концов уже не найти, — обрубаю ещё одну потенциальную ниточку.
— Так, какие версии? — хмурится генерал: то ли собирая в голове пазл, то ли ему не нравится та картинка, что уже получилась.
— Слышали, что уже лет пять в стране промышляет банда, которая ворует детей непростых родителей? — потирая седую бровь, спрашивает Лео.
— Слы-шал… — тянет Огородин, эмоционально устраиваясь в кресле, отчего то вновь надсадно скрипит.
— Это очень похоже на их работу, — включаюсь я. — Грамотно похитили детей, выкатили требования. Ретинины не заплатили. Уж не знаю, не нашли столько денег или что там хотели похитители, или просто решили завести новых детей, но сделка не состоялась. Ретининых убирают громко и показательно. Так, чтобы об этом говорила каждая собака.
— Показательная казнь? — выгибает, несмотря на возраст, всё ещё чёрную бровь генерал.
— Очень похоже, — киваю, соглашаясь.
— А зачем им тогда дети? Или уже всё? Ищем тела? — на последнем предложении голос Огородина опасно тяжелеет. Похищение детей — триггерная тема для него.
— Если бы они их убрали, мы бы их уже нашли. Тоже было бы показательно. Тут что‑то другое, — отвечает Лео, постукивая пальцами по столу.
— Возможно, могут заплатить родители Ретининых. Бабушки‑дедушки… Там же полностью золотая семья, — предполагаю я, но тут же продолжаю. — Хотя я склоняюсь к другой версии. Вике, старшей дочери Ретининых, в марте будет шестнадцать. Это подходящий возраст для брака. Добиться согласия или особого положения много ума не надо. Соблюсти формальности особо труда не составит, а те же бабушки‑дедушки за жизнь остальных внуков всё подтвердят. А так у них живая, дееспособная наследница. Там и полгода со смерти родителей не пройдёт, и рычагов давления хватает.
От усталости объясняю сумбурно, но, судя по хмурым лицам мужиков, донести мысль получается.
— Твою же мать! — выдыхает Огородин. — Есть шансы её найти до этого?
Неопределённо пожимаю плечами. У меня‑то мысли есть, но что из этого выгорит, никто не знает.
— Должен, Макс! Землю переверни, но детей этих найди! — Алексей Николаевич давит тоном, будто я не понимаю всего. Не обращаю внимания. Прекрасно знаю, почему от всей этой истории так штормит Огородина, да и не только его.
— Будет сделано! — отбиваю коротко.
— Мурзин, чтоб все бумажки по УПК1[1]! Чтоб ни один самый ушлый адвокат не прикопался. Понял меня? Чтоб всё в суд ушло! — Огородин эмоционален, но Лео тоже всё понимает, да и с ним в целом никогда таких проблем не было. Он дотошный, хитрый кот, который и прокурорам, и судьям в жопу влезет, но проведёт всё как надо.
— И это… Раз пошла такая пляска, семьи приберегите пока, — тише и будто нехотя говорит генерал.
На секунду повисает пауза. До меня как никогда доходит, что сын теперь под боком, а значит, под ударом. А ещё что генерал вызвал нас в обход всех инстанций, и на совещании с нами представителей города нет. Опять власть делят. Впрочем, не удивительно, учитывая, кто у нас всё ещё возглавляет полицию города.
Устало тру глаза — они всё больше болят. Хочется спрятать Вадима так, чтобы ни одна живая душа его не нашла. Жаль, только, это невозможно. Пошлю я его к своим родителям — он сбежит оттуда в тот же день, и ищи его потом. Здесь у меня хоть ресурсы проследить есть.
— Угу, я свою уже приберёг, — едко хмыкает Лео, за перекошенным лицом неудачно пряча боль. Почти десять лет назад, в ходе другого громкого дела, его жену и сына убили.
— Ты прости, Леонтий, но мало ли. Даже если просто постоянная женщина, сам понимаешь, — Огородин крайне деликатен: для его резкой натуры это правда сложно.
— Всё я понимаю, Алексей Николаевич, не маленький. Спасибо за заботу, — мы с Огородиным переглядываемся, прекрасно понимая, что не отболела та история у Мурзина, но сделать ничего не можем.
Прощаемся с генералом и уходим. На втором этаже Лео сбегает куда‑то по своим делам, а я иду на стоянку. Настроение — говно. Устал как собака. Дело громкое и небыстрое. Каждый дурак с нас шкуру снять жаждет. Публично поразориться, мол, «полиция бездействует». А то, что текучку никто не отменял, да и пацаны не роботы, никого не волнует.
Не нравятся мне и генеральские игры. Я далёк от властных амбиций, потому так долго в полях просидел. Моё желание осесть в кабинете больше связано с усталостью, чем с жаждой власти.
Затягиваюсь сигаретой, вглядываясь в тёмное вечернее небо. Тя-жень-ко. Старею. В кармане настойчиво вибрирует телефон. Неизвестный абонент.
Хмыкаю. Я всегда беру трубку. Всегда, если мне не проводит трепанацию черепа очередное начальство. Парочка успешно посаженных мошенников, очевидно, прочистила базы данных в головах телефонных террористов, и левые люди мне не звонят. Неизвестный номер — это лишь новая неизвестная страничка в моей жизни.
— На проводе, — отвечаю, выпуская колечко дыма в небо.
Глава 6
«Денис Давыдов повернулся к женщинам задом и выстрелил два раза».
Из школьных сочинений. Просторы интернетаМузыка: «Моё сердце» (Сплин)
Макс
— Максим Маркович? — приятный женский голос внезапно режет слух. Не привык я с фиалками диалоги вести. После раскатистого баса генерала кажется, будто оглох.
— Слушаю вас, — делаю ещё одну затяжку, с наслаждением впуская дым в свои лёгкие.
— Вас беспокоит Тамара Ивановна, учитель русского языка и литературы вашего сына Вадима, — лишь закалка двадцатью годами работы в системе помогает мне не подавиться дымом.
— Что‑то случилось? — спрашиваю, пока перед мысленным взором мелькает минимум 15 кадров из ежедневных сводок. Умом понимаю, что тогда звонила бы не русичка, но ничего сделать не могу: извращённый мозг так и подкидывает картинки с окровавленными телами. Старею.
— И да, и нет. Пока ничего критичного не произошло, но мне бы хотелось пообщаться с вами лично о сложившейся ситуации. — Выдыхаю излишне громко. Раз сразу не верещит в трубку, как баньши, значит, жить будем.
— Вы могли бы завтра подъехать в школу? — щебечет тем временем Вадикова училка.
Мысленно прикидываю своё расписание на ближайшие дни. Не могу я завтра. И послезавтра не могу. Я вообще никогда не могу! Но внезапно очнувшаяся совесть не даёт забить на сына. И так слишком долго я был каникулярным папой. Смотрю на часы, просчитываю время и расстояние.
— Могу сегодня, минут через двадцать? — прикидываю самый оптимальный вариант. От генерала я освободился раньше, чем думал, можно и порешать пока. Пацаны знают, что делать, а городское руководство ещё утром отстимулировало во всех позах.
— Через двадцать минут? — растерянно повторяет барышня, но почти мгновенно приходит в себя. — Хорошо, только постарайтесь не задерживаться. Мне надо освободиться до пяти. Скажите на вахте, что к Багратовой Тамаре Ивановне, я их предупрежу.
— Хорошо, скоро буду, — вешаю трубку и, выбросив окурок, сажусь в рабочий кроссовер. Как же я соскучился по своему Рубикону! Вот только выехать на ярко‑синем джипе куда‑то — равно повесить транспарант: «Едет начальник УГРО!». Впрочем, от писульки будет меньше толка, чем от моего зверюги.
Нахожу в бардачке глазные капли, закапываю, ловя удовольствие от ощущения прохлады на веках. Надо выспаться всё‑таки. Обещаю сам себе, что закрою дело, возьму сына и свалю на неделю в лес на рыбалку. Чтоб никаких трупов и генералов. Под неспешные мысли рулю в сторону школы. Забавная такая эта училка… Куда, интересно, ей надо в 5 часов? К мужу и детям? На подработку? На свидание?
В моё студенчество филфак называли институтом идеальных жён. Редкая девица оттуда доходила до выпускного без кольца на безымянном пальце. Непристроенными оставались только страшные, тупые (и то не всегда), а редкие исключения выходили замуж в первые же годы работы. Какая училка у Вадика? Как в моём детстве? Гром‑баба под два метра и весом с центнер?
Надежда Пална единственная не посмотрела на мои медали и заслуги в спорте. Я сдавал всё от корки до корки, несмотря на обучение экстерном. Тогда ненавидел её люто, тетрадку по литературе сжёг сразу после экзамена. А вот когда карьера моя спортивная пошла под откос и я вышел в поля — часами переписывая от руки протоколы, заполняя сотни бумаг и придумывая очередной оправдательный рапорт покруче сочинения о моральном облике Наташи Ростовой, — вспомнил добрым словом русичку.
Приехав в отпуск, решил её навестить и поблагодарить. Купил роскошный торт, цветы, явился к ней и не узнал. Она похудела до впавших щёк и, казалось, даже стала меньше ростом. Она ушла из школы из‑за болезни, и та медленно, но верно грызла изнутри железную леди. Болезнь она победила: я перерыл все старые связи и нашёл ей толкового врача. Грамотная терапия препаратами до конца жизни, но это куда лучше прогнозов местных врачей. Сейчас Надежда Пална всё ещё в строю. Оформила себе самозанятость и консультирует то коллег, то выпускников. У неё энергии хватит на десяток молодых педагогов.
Погружённый в воспоминания, не замечаю, как паркуюсь у школы. Захожу в здание и здороваюсь за руку с охранником.
— Костя? Ким? — удивляюсь. — Насколько помню, ребята почти всё время катаются в личной охране.
— Отправили нервы восстанавливать, — ржёт. О, да. Личная охрана она такая.
— А вы какими судьбами? — любопытствует.
Профессионально не люблю азиатов — по ним не понятен возраст. Тот же Костя выглядит на двадцать, а брови вот нахмурил сейчас — и уже сорок.
— У меня сын тут теперь учится, русичка вызвала на ковёр, — не вижу смысла что‑то скрывать.
— А‑а‑а, Тамара Ивановна? — Он не то чтобы спрашивает, так уточняет, а я киваю. — Вот по той лестнице на третий этаж, а там прямо, тридцать шестой кабинет.
Благодарю и отправляюсь к училке. Сколько тут в школе? Тысячи полторы учеников? Значит, и учителей не меньше сотни, при этом охрана точно знает, к кому из русичек родители могут прийти. Качаю головой. Шансы на сучность барышни с каждой минутой всё выше.
Из 36‑го кабинета небольшими кучками выползают школьники. Судя по габаритам и лёгкому баску от пацанов, класс одиннадцатый. Чем дальше от кабинета, тем экспрессивнее их речь.
— Это звиздец какой‑то, я не сдам это сочинение! Можно мне вместо этой писанины лучше три профиля по матеше написать? — возмущается высокий кудрявый парень, а приятели его успокаивают, мол, в прошлом году все сдали, а они чем хуже?
Улыбаюсь невольно. Такие они серьёзные в своих проблемах. Девчонки, хихикая, стреляют в меня глазками. Я и забыл, как это — столько женского внимания разом. Для них я как Майкл Тайсон, внезапно зашедший в рядовую провинциальную школу.
Дверь в тридцать шестой кабинет открыта, захожу, пропуская на выходе очередную кучку детей.
Мои ожидания не оправдались. За учительским столом сидит миниатюрная брюнетка: костюмчик, блузка, шпилечки, длинные волосы, очёчки — влажная мечта любого подростка.
— Добрый вечер, — здороваюсь, обозначая своё присутствие. Кто‑то торопился вроде, а сейчас неспешно беседует с ученицей.
Багратова отвлекается от разговора с рыженькой девочкой и цепляет взглядом меня. Её глаза за линзами очков забавно округляются. Даже от входа видно, насколько они у неё голубые. Ч‑чёрт. Такую реально — в охапку, в пещеру, и со шкуры мамонта никуда не выпускать. Пробегаюсь взглядом, замечаю правую руку: кольца нет. Правда, сейчас их не все носят, но такая правильная барышня точно бы носила.
— Максим Маркович? — справившись с шоком, уточняет. У неё что, ещё мужики из полиции должны явиться? В честь встречи с генералом я по форме. Не люблю так. Слишком много внимания — не зря по пути школьницы, как воробьишки, вокруг кружили. Пока к кабинету шёл, собрал с десяток томных вздохов.
— Так точно, — отбиваю громко, строя тупого служаку. Это удобная маска, чтобы понять человека: с моими габаритами прикинуться «тупым качком» или «солдафоном» проще простого. Однако русичка даже бровью не ведёт.
— Присаживайтесь, — мягко ведёт рукой с идеальным неброским маникюром в сторону парт. — Минуту, и я освобожусь.
Барышня тут же отворачивается, а я сравниваю себя и школьные стулья. Что‑то я не уверен в их сохранности. Мои габариты на этом стуле будут выглядеть, как неудачная выпечка из духовки: когда тесто вылезло из всех краёв и грустно свисает по краям формы. И это если школьный стул выдержит мои сто десять с хвостом килограммов.
— Тамарванна, ну какие темы будут? Вы же наверняка что‑то знаете? — уточняет, слегка капризничая, рыженькая малявка.
Сравниваю их. Эта «Тамарванна» выглядит чуть ли не ровесницей собственной ученицы. Морщинки выдают, что ей всё же к тридцати. Лет 28, на вскидку, но если не придираться, то их и за подружек принять можно.
— Я все свои мысли озвучила на консультации. Ты зря переживаешь, у тебя всё получится, — с ученицей её голос ещё мягче, такой обволакивающий, что в моей душе дёргаются какие‑то забытые нотки. Впрочем, не только в душе. Физиология непрозрачно напоминает, что с момента смерти бывшей жены времени порешать естественные нужды у меня не было.
— Не накручивай себя, иначе перегоришь. Меньше нервничай, хорошо спи, дыши свежим воздухом, не перенапрягайся, — терпеливо, но твёрдо успокаивает девочку Тамарванна.
— Вы советы даёте, как беременной: не нервничай и гуляй, — хихикает рыжик.
— Ой, Лиза, одиннадцатый класс — это как беременность и есть. Вы девять месяцев ходите, ждёте, с каждым месяцем всё сложнее, потом немного боли пополам с позором — и долгожданное облегчение от рождённого результата.
Не выдержав, хмыкаю. Интересное сравнение. Рыжая смеётся заливисто, как могут только молодые девчонки, будто лесной ручеёк журчит.
— Вы как скажете, — качает головой и хихикает эта Лиза. — Ладно, спасибо, Тамарванна, я побежала. До свидания.
— До свидания, Лиз, — улыбается училка так мягко, что я залипаю на её пухлых губах. Интересно, какие они на вкус?
Глава 7
«У Онегина было тяжело на душе, и он поехал к Татьяне облегчиться».
Из школьных сочинений. Просторы интернетаМузыка: «Сынок» (Чай вдвоём, Стас Костюшкин, Денис Клявер)
Макс
Багратова наконец переводит взгляд на меня, хмурится и предлагает уже другим, чуть более строгим тоном:
— Присаживайтесь, Максим Маркович.
— Не уверен, что эти стулья меня выдержат, — слегка веду плечом, как бы ненароком демонстрируя свою форму. Выискиваю в открытом взгляде русички хоть грамм женской заинтересованности, но там лёд.
— Ну, если они пережили павлиньи танцы вашего сына, то и вас выдержат, — бросает строго, а я хмурюсь.
— Какие танцы? — уточняю, надеясь, что мне послышалось.
— Тверк или поппинг, я, честно говоря, слабо разбираюсь в этих направлениях, — мысленно представляю, о чём она, и роняю челюсть. Похоже, мне и правда лучше присесть. Картинку беснующегося Вадика в моей голове на минутку перекрывает его училка. Вот Тамаре Ивановне подошёл бы тверк, в отличие от моего сына.
— Подробности? — получается жёстче, чем я хотел. Мысленно морщусь, а училка вздёргивает бровь.
— Напомню, что мы не на допросе, — улыбается, но потом становится серьёзной, даже строгой. — Но ради вашего любопытства… У Вадима конфликт с мальчиками в классе: делёжка территории, поиск альфа‑самца в пубертате. В общем, он всеми способами пытается доказать, что крут. Вот сегодня плясал на стуле и парте. В первый день просто поставил стул на парту и уселся, изображая местного короля. Дважды подрался, смотрел гифки 18+ со звуком. Про хамство, оскорбления и приставания к девочкам молчу. И это только у меня на уроке.
Мысленно моя челюсть падает вниз, пробивая все три этажа школы, внешне же я держу покерфейс. Не самое большое моё потрясение в жизни. Слабо верится, что Вадька это всё мог. Впрочем, тут же вспоминаю, что слушать «Красную плесень» в доме, полном ментов, смог же.
Внезапно цепляюсь за строгий, ожидающий взгляд Тамарванны, и меня берёт злость. Чего эта училка хочет, вычитывая меня как пацана? Её задача — русскому учить, а не меня воспитывать.
— Очень интересно, почему обо всём этом узнаю от вас, а не от классного руководителя? Может, вы нагнетаете и всё не так плохо? — Тон у меня мягче не стал, потому что усталый мозг включает паранойю. Что, если это просто повод познакомиться с холостым отцом ребёнка? Вадик, конечно, не подарок, но период «оторви и выбрось» мы вроде как уже прошли.
Барышня напротив тяжело вздыхает, будто читая мои мысли.
— Классный руководитель у вас — молодой специалист, пока только набирается опыта. Наивно считает, что ученики, устроенные по блату, имеют большие привилегии, — морщусь. Я действительно пристроил Вадима через связи, но ни о каком особом отношении речи не шло. Тамарванна же остаётся всё такой же устало непробиваемой. Эта её профессиональная сдержанность почему‑то бесит меня. Морщинки на лице, огонь в глазах, живая мимика говорят, что натура она эмоциональная, живая, и мне хочется этих эмоций, а не училкинского этикета.
— А если по фактам, то вот вам флешка, — продолжает невозмутимо. — Здесь видео с уроков. Я думаю, вы в курсе нашего видеонаблюдения, посмотрите кино на досуге. Могу запустить сейчас, — кивает на свой компьютер. — Хотя что‑то мне подсказывает: вряд ли вам понравится смотреть это в моём присутствии.
Соглашаюсь с ней: если хотя бы половина — правда, стыдно до чёртиков. Вот почему косячит сын, а стыдно мне? От этого давящего, непривычного, неловкого чувства прячусь за лёгкой агрессией.
— Хорошо, — забираю протянутую флешку. — Но если классной нет дела, то причём здесь вы? Вам больше всех надо?
На этих словах Тамараванна расплывается в открытой улыбке. Залипаю на мгновение. Хорошенькая… Вот зачем ей нервы в школе мотать? В кроватку — и драть до сорванного голоса. Такие барышни рождены, чтоб делать мужской мир прекрасным.
— Что вас так развеселило? — быкую на себя за нелепые мысли, а прилетает училке.
— Вы просто очень похожи с сыном. Он спросил меня о том же, когда я попыталась с ним договориться, — поясняет свою улыбку и становится строгой. — Видите ли, я стала учителем не от безысходности, а от любви: к детям, профессии, языку…
На этих словах мой усталый мозг представляет совсем не те картинки. Любовь к языку, ммм… Чертыхаюсь на себя. Что за неуместные фантазии? Надо срочно сбросить пар в компании какой‑нибудь хорошенькой следачки. Есть у нас там дамы с фаберже. Тоже любят быстрые и ни к чему не обязывающие отношения.
Пока я тут строю планы 18+, училка вещает:
— Поведение Вадима мешает ему учиться — и ему, и всему классу. Он попросту лишает себя возможности развиваться, наказывает за что‑то. Осознанно нарывается на неприятности, — на последних словах Тамарванна морщится, будто ей очень неприятно всё это говорить. Странно, я всегда считал, что учителям в кайф песочить таких нерадивых папаш, как я.
— Это как? — уточняю всё же. Знать о потенциальных неприятностях сына мне сейчас надо. Ой, как надо.
— Видели девочку, когда пришли? — Киваю, не понимая, о чём она. — Это Лиза. Ей летом 18, и она выходит замуж за парня постарше. Он студент, отслужил срочку, попал в зону боевых действий. Она его ждала, ночами не спала, не зная, что с ним. Семьи дружат, родители души не чают в выборе детей.
— Зачем мне эта информация? — хмурюсь. По мне, так рано играть свадьбу в 18: мой ранний брак не принёс радости, но, может, у этих ребят всё будет по‑другому? Дождаться парня из армии, когда в голове подростковый ветер, — это достойно.
— А ваш Вадим решил поухаживать за Лизой. Я молчу о том, что он в 8‑м классе, а она в 11‑м. Его гоняют друзья Лизы. Я его предупредила. Рассказала коротко историю ребят, но он прёт, как бронепоезд, — русичка сокрушённо качает головой, отчего её волосы красиво переливаются. — Не слышит никого, включая саму Лизу. Как вы думаете, что будет, когда жених приедет и узнает обо всём?
Пиздец будет. Хмурюсь сильнее: мне отвратительно не нравится ситуация. Ощущение, что Вадька просто нарывается. И в моменте я благодарен Тамаре Ивановне, что она всё это рассказывает. Я был Вадиму даже не воскресным папой, а отцом, что приезжает раз в столетие. Но даже этого хватило, чтобы он нахватался не самых лучших качеств.
— Я вижу, вы поняли, — удовлетворённо кивает училка, как галочку подбородком ставит — цель достигнута. — Это не моё дело, вы правы, но мне жаль Вадима, и я не могу молчать.
— Почему вам его жаль? — Меня царапает эта жалость. За что жалеть здорового, боевого пацана?
— Он жаждет внимания и всячески пытается его привлечь — вот этими конфликтами, учёбой. Кстати, об учёбе, — протягивает со стола мне три огрызка — криво вырванные из тетради листы, исписанные отвратительным почерком. Моя бы Надежда Пална такие листы в урну отправила бы, а за почерк заставила бы прописи первого класса писать. Ещё и припечатала бы про листы, с которыми только «до ветру» сбегать можно.
— Вот это работы вашего сына за прошедшее время, — поясняет значение огрызков Тамараванна. — Вот для сравнения работа другого ученика, а это — отличника.
Кладёт рядом две тетради. Одна идеально чистая, с понятным почерком, другая… Обычная: почерк гуляет, ошибки есть, но в сравнении с Вадимом выглядит почти идеальной. Неодобрительно качаю головой. Это неуважение ни к себе, ни к учителю. Обуздав разбушевавшуюся паранойю и фантазию, приходится признать, что Багратова — хорошая учительница. Правда, что‑то в ней меня цепляет лично. Заставляет кипеть и быть необъективным.
— Он не носит ни тетрадей, ни учебников, — сделав паузу на моё осознание, добивает Тамарванна. — И в целом я не уверена, что они у него есть. Вы их брали в библиотеке?
Что? Учебники? Хмурюсь. Я смутно помню, как после ночного вызова закинул сына в школу, где на вахте его встретила классуха, и улетел на разбор полётов. Библиотека? Учебники, тетради? Да, блядь. Понимаю, что близок к тому, чтобы покраснеть. А эта… Училка продолжает изощрённый эмоциональный садизм надо мной.







