НЕ будни учителя

Глава 6

«Денис Давыдов повернулся к женщинам задом и выстрелил два раза».

Музыка: «Моё сердце» (Сплин)

Макс

— Максим Маркович? — приятный женский голос внезапно режет слух. Не привык я с фиалками диалоги вести. После раскатистого баса генерала кажется, будто оглох.

— Слушаю вас, — делаю ещё одну затяжку, с наслаждением впуская дым в свои лёгкие.

— Вас беспокоит Тамара Ивановна, учитель русского языка и литературы вашего сына Вадима, — лишь закалка двадцатью годами работы в системе помогает мне не подавиться дымом.

— Что‑то случилось? — спрашиваю, пока перед мысленным взором мелькает минимум 15 кадров из ежедневных сводок. Умом понимаю, что тогда звонила бы не русичка, но ничего сделать не могу: извращённый мозг так и подкидывает картинки с окровавленными телами. Старею.

— И да, и нет. Пока ничего критичного не произошло, но мне бы хотелось пообщаться с вами лично о сложившейся ситуации. — Выдыхаю излишне громко. Раз сразу не верещит в трубку, как баньши, значит, жить будем.

— Вы могли бы завтра подъехать в школу? — щебечет тем временем Вадикова училка.

Мысленно прикидываю своё расписание на ближайшие дни. Не могу я завтра. И послезавтра не могу. Я вообще никогда не могу! Но внезапно очнувшаяся совесть не даёт забить на сына. И так слишком долго я был каникулярным папой. Смотрю на часы, просчитываю время и расстояние.

— Могу сегодня, минут через двадцать? — прикидываю самый оптимальный вариант. От генерала я освободился раньше, чем думал, можно и порешать пока. Пацаны знают, что делать, а городское руководство ещё утром отстимулировало во всех позах.

— Через двадцать минут? — растерянно повторяет барышня, но почти мгновенно приходит в себя. — Хорошо, только постарайтесь не задерживаться. Мне надо освободиться до пяти. Скажите на вахте, что к Багратовой Тамаре Ивановне, я их предупрежу.

— Хорошо, скоро буду, — вешаю трубку и, выбросив окурок, сажусь в рабочий кроссовер. Как же я соскучился по своему Рубикону! Вот только выехать на ярко‑синем джипе куда‑то — равно повесить транспарант: «Едет начальник УГРО!». Впрочем, от писульки будет меньше толка, чем от моего зверюги.

Нахожу в бардачке глазные капли, закапываю, ловя удовольствие от ощущения прохлады на веках. Надо выспаться всё‑таки. Обещаю сам себе, что закрою дело, возьму сына и свалю на неделю в лес на рыбалку. Чтоб никаких трупов и генералов. Под неспешные мысли рулю в сторону школы. Забавная такая эта училка… Куда, интересно, ей надо в 5 часов? К мужу и детям? На подработку? На свидание?

В моё студенчество филфак называли институтом идеальных жён. Редкая девица оттуда доходила до выпускного без кольца на безымянном пальце. Непристроенными оставались только страшные, тупые (и то не всегда), а редкие исключения выходили замуж в первые же годы работы. Какая училка у Вадика? Как в моём детстве? Гром‑баба под два метра и весом с центнер?

Надежда Пална единственная не посмотрела на мои медали и заслуги в спорте. Я сдавал всё от корки до корки, несмотря на обучение экстерном. Тогда ненавидел её люто, тетрадку по литературе сжёг сразу после экзамена. А вот когда карьера моя спортивная пошла под откос и я вышел в поля — часами переписывая от руки протоколы, заполняя сотни бумаг и придумывая очередной оправдательный рапорт покруче сочинения о моральном облике Наташи Ростовой, — вспомнил добрым словом русичку.

Приехав в отпуск, решил её навестить и поблагодарить. Купил роскошный торт, цветы, явился к ней и не узнал. Она похудела до впавших щёк и, казалось, даже стала меньше ростом. Она ушла из школы из‑за болезни, и та медленно, но верно грызла изнутри железную леди. Болезнь она победила: я перерыл все старые связи и нашёл ей толкового врача. Грамотная терапия препаратами до конца жизни, но это куда лучше прогнозов местных врачей. Сейчас Надежда Пална всё ещё в строю. Оформила себе самозанятость и консультирует то коллег, то выпускников. У неё энергии хватит на десяток молодых педагогов.

Погружённый в воспоминания, не замечаю, как паркуюсь у школы. Захожу в здание и здороваюсь за руку с охранником.

— Костя? Ким? — удивляюсь. — Насколько помню, ребята почти всё время катаются в личной охране.

— Отправили нервы восстанавливать, — ржёт. О, да. Личная охрана она такая.

— А вы какими судьбами? — любопытствует.

Профессионально не люблю азиатов — по ним не понятен возраст. Тот же Костя выглядит на двадцать, а брови вот нахмурил сейчас — и уже сорок.

— У меня сын тут теперь учится, русичка вызвала на ковёр, — не вижу смысла что‑то скрывать.

— А‑а‑а, Тамара Ивановна? — Он не то чтобы спрашивает, так уточняет, а я киваю. — Вот по той лестнице на третий этаж, а там прямо, тридцать шестой кабинет.

Благодарю и отправляюсь к училке. Сколько тут в школе? Тысячи полторы учеников? Значит, и учителей не меньше сотни, при этом охрана точно знает, к кому из русичек родители могут прийти. Качаю головой. Шансы на сучность барышни с каждой минутой всё выше.

Из 36‑го кабинета небольшими кучками выползают школьники. Судя по габаритам и лёгкому баску от пацанов, класс одиннадцатый. Чем дальше от кабинета, тем экспрессивнее их речь.

— Это звиздец какой‑то, я не сдам это сочинение! Можно мне вместо этой писанины лучше три профиля по матеше написать? — возмущается высокий кудрявый парень, а приятели его успокаивают, мол, в прошлом году все сдали, а они чем хуже?

Улыбаюсь невольно. Такие они серьёзные в своих проблемах. Девчонки, хихикая, стреляют в меня глазками. Я и забыл, как это — столько женского внимания разом. Для них я как Майкл Тайсон, внезапно зашедший в рядовую провинциальную школу.

Дверь в тридцать шестой кабинет открыта, захожу, пропуская на выходе очередную кучку детей.

Мои ожидания не оправдались. За учительским столом сидит миниатюрная брюнетка: костюмчик, блузка, шпилечки, длинные волосы, очёчки — влажная мечта любого подростка.

— Добрый вечер, — здороваюсь, обозначая своё присутствие. Кто‑то торопился вроде, а сейчас неспешно беседует с ученицей.

Багратова отвлекается от разговора с рыженькой девочкой и цепляет взглядом меня. Её глаза за линзами очков забавно округляются. Даже от входа видно, насколько они у неё голубые. Ч‑чёрт. Такую реально — в охапку, в пещеру, и со шкуры мамонта никуда не выпускать. Пробегаюсь взглядом, замечаю правую руку: кольца нет. Правда, сейчас их не все носят, но такая правильная барышня точно бы носила.

— Максим Маркович? — справившись с шоком, уточняет. У неё что, ещё мужики из полиции должны явиться? В честь встречи с генералом я по форме. Не люблю так. Слишком много внимания — не зря по пути школьницы, как воробьишки, вокруг кружили. Пока к кабинету шёл, собрал с десяток томных вздохов.

— Так точно, — отбиваю громко, строя тупого служаку. Это удобная маска, чтобы понять человека: с моими габаритами прикинуться «тупым качком» или «солдафоном» проще простого. Однако русичка даже бровью не ведёт.

— Присаживайтесь, — мягко ведёт рукой с идеальным неброским маникюром в сторону парт. — Минуту, и я освобожусь.

Барышня тут же отворачивается, а я сравниваю себя и школьные стулья. Что‑то я не уверен в их сохранности. Мои габариты на этом стуле будут выглядеть, как неудачная выпечка из духовки: когда тесто вылезло из всех краёв и грустно свисает по краям формы. И это если школьный стул выдержит мои сто десять с хвостом килограммов.

— Тамарванна, ну какие темы будут? Вы же наверняка что‑то знаете? — уточняет, слегка капризничая, рыженькая малявка.

Сравниваю их. Эта «Тамарванна» выглядит чуть ли не ровесницей собственной ученицы. Морщинки выдают, что ей всё же к тридцати. Лет 28, на вскидку, но если не придираться, то их и за подружек принять можно.

— Я все свои мысли озвучила на консультации. Ты зря переживаешь, у тебя всё получится, — с ученицей её голос ещё мягче, такой обволакивающий, что в моей душе дёргаются какие‑то забытые нотки. Впрочем, не только в душе. Физиология непрозрачно напоминает, что с момента смерти бывшей жены времени порешать естественные нужды у меня не было.

— Не накручивай себя, иначе перегоришь. Меньше нервничай, хорошо спи, дыши свежим воздухом, не перенапрягайся, — терпеливо, но твёрдо успокаивает девочку Тамарванна.

— Вы советы даёте, как беременной: не нервничай и гуляй, — хихикает рыжик.

— Ой, Лиза, одиннадцатый класс — это как беременность и есть. Вы девять месяцев ходите, ждёте, с каждым месяцем всё сложнее, потом немного боли пополам с позором — и долгожданное облегчение от рождённого результата.

Не выдержав, хмыкаю. Интересное сравнение. Рыжая смеётся заливисто, как могут только молодые девчонки, будто лесной ручеёк журчит.

— Вы как скажете, — качает головой и хихикает эта Лиза. — Ладно, спасибо, Тамарванна, я побежала. До свидания.

— До свидания, Лиз, — улыбается училка так мягко, что я залипаю на её пухлых губах. Интересно, какие они на вкус?

Глава 7

«У Онегина было тяжело на душе, и он поехал к Татьяне облегчиться».

Музыка: «Сынок» (Чай вдвоём, Стас Костюшкин, Денис Клявер)

Макс

Багратова наконец переводит взгляд на меня, хмурится и предлагает уже другим, чуть более строгим тоном:

— Присаживайтесь, Максим Маркович.

— Не уверен, что эти стулья меня выдержат, — слегка веду плечом, как бы ненароком демонстрируя свою форму. Выискиваю в открытом взгляде русички хоть грамм женской заинтересованности, но там лёд.

— Ну, если они пережили павлиньи танцы вашего сына, то и вас выдержат, — бросает строго, а я хмурюсь.

— Какие танцы? — уточняю, надеясь, что мне послышалось.

— Тверк или поппинг, я, честно говоря, слабо разбираюсь в этих направлениях, — мысленно представляю, о чём она, и роняю челюсть. Похоже, мне и правда лучше присесть. Картинку беснующегося Вадика в моей голове на минутку перекрывает его училка. Вот Тамаре Ивановне подошёл бы тверк, в отличие от моего сына.

— Подробности? — получается жёстче, чем я хотел. Мысленно морщусь, а училка вздёргивает бровь.

— Напомню, что мы не на допросе, — улыбается, но потом становится серьёзной, даже строгой. — Но ради вашего любопытства… У Вадима конфликт с мальчиками в классе: делёжка территории, поиск альфа‑самца в пубертате. В общем, он всеми способами пытается доказать, что крут. Вот сегодня плясал на стуле и парте. В первый день просто поставил стул на парту и уселся, изображая местного короля. Дважды подрался, смотрел гифки 18+ со звуком. Про хамство, оскорбления и приставания к девочкам молчу. И это только у меня на уроке.

Мысленно моя челюсть падает вниз, пробивая все три этажа школы, внешне же я держу покерфейс. Не самое большое моё потрясение в жизни. Слабо верится, что Вадька это всё мог. Впрочем, тут же вспоминаю, что слушать «Красную плесень» в доме, полном ментов, смог же.

Внезапно цепляюсь за строгий, ожидающий взгляд Тамарванны, и меня берёт злость. Чего эта училка хочет, вычитывая меня как пацана? Её задача — русскому учить, а не меня воспитывать.

— Очень интересно, почему обо всём этом узнаю от вас, а не от классного руководителя? Может, вы нагнетаете и всё не так плохо? — Тон у меня мягче не стал, потому что усталый мозг включает паранойю. Что, если это просто повод познакомиться с холостым отцом ребёнка? Вадик, конечно, не подарок, но период «оторви и выбрось» мы вроде как уже прошли.

Барышня напротив тяжело вздыхает, будто читая мои мысли.

— Классный руководитель у вас — молодой специалист, пока только набирается опыта. Наивно считает, что ученики, устроенные по блату, имеют большие привилегии, — морщусь. Я действительно пристроил Вадима через связи, но ни о каком особом отношении речи не шло. Тамарванна же остаётся всё такой же устало непробиваемой. Эта её профессиональная сдержанность почему‑то бесит меня. Морщинки на лице, огонь в глазах, живая мимика говорят, что натура она эмоциональная, живая, и мне хочется этих эмоций, а не училкинского этикета.

— А если по фактам, то вот вам флешка, — продолжает невозмутимо. — Здесь видео с уроков. Я думаю, вы в курсе нашего видеонаблюдения, посмотрите кино на досуге. Могу запустить сейчас, — кивает на свой компьютер. — Хотя что‑то мне подсказывает: вряд ли вам понравится смотреть это в моём присутствии.

Соглашаюсь с ней: если хотя бы половина — правда, стыдно до чёртиков. Вот почему косячит сын, а стыдно мне? От этого давящего, непривычного, неловкого чувства прячусь за лёгкой агрессией.

— Хорошо, — забираю протянутую флешку. — Но если классной нет дела, то причём здесь вы? Вам больше всех надо?

На этих словах Тамараванна расплывается в открытой улыбке. Залипаю на мгновение. Хорошенькая… Вот зачем ей нервы в школе мотать? В кроватку — и драть до сорванного голоса. Такие барышни рождены, чтоб делать мужской мир прекрасным.

— Что вас так развеселило? — быкую на себя за нелепые мысли, а прилетает училке.

— Вы просто очень похожи с сыном. Он спросил меня о том же, когда я попыталась с ним договориться, — поясняет свою улыбку и становится строгой. — Видите ли, я стала учителем не от безысходности, а от любви: к детям, профессии, языку…

На этих словах мой усталый мозг представляет совсем не те картинки. Любовь к языку, ммм… Чертыхаюсь на себя. Что за неуместные фантазии? Надо срочно сбросить пар в компании какой‑нибудь хорошенькой следачки. Есть у нас там дамы с фаберже. Тоже любят быстрые и ни к чему не обязывающие отношения.

Пока я тут строю планы 18+, училка вещает:

— Поведение Вадима мешает ему учиться — и ему, и всему классу. Он попросту лишает себя возможности развиваться, наказывает за что‑то. Осознанно нарывается на неприятности, — на последних словах Тамарванна морщится, будто ей очень неприятно всё это говорить. Странно, я всегда считал, что учителям в кайф песочить таких нерадивых папаш, как я.

— Это как? — уточняю всё же. Знать о потенциальных неприятностях сына мне сейчас надо. Ой, как надо.

— Видели девочку, когда пришли? — Киваю, не понимая, о чём она. — Это Лиза. Ей летом 18, и она выходит замуж за парня постарше. Он студент, отслужил срочку, попал в зону боевых действий. Она его ждала, ночами не спала, не зная, что с ним. Семьи дружат, родители души не чают в выборе детей.

— Зачем мне эта информация? — хмурюсь. По мне, так рано играть свадьбу в 18: мой ранний брак не принёс радости, но, может, у этих ребят всё будет по‑другому? Дождаться парня из армии, когда в голове подростковый ветер, — это достойно.

— А ваш Вадим решил поухаживать за Лизой. Я молчу о том, что он в 8‑м классе, а она в 11‑м. Его гоняют друзья Лизы. Я его предупредила. Рассказала коротко историю ребят, но он прёт, как бронепоезд, — русичка сокрушённо качает головой, отчего её волосы красиво переливаются. — Не слышит никого, включая саму Лизу. Как вы думаете, что будет, когда жених приедет и узнает обо всём?

Пиздец будет. Хмурюсь сильнее: мне отвратительно не нравится ситуация. Ощущение, что Вадька просто нарывается. И в моменте я благодарен Тамаре Ивановне, что она всё это рассказывает. Я был Вадиму даже не воскресным папой, а отцом, что приезжает раз в столетие. Но даже этого хватило, чтобы он нахватался не самых лучших качеств.

— Я вижу, вы поняли, — удовлетворённо кивает училка, как галочку подбородком ставит — цель достигнута. — Это не моё дело, вы правы, но мне жаль Вадима, и я не могу молчать.

— Почему вам его жаль? — Меня царапает эта жалость. За что жалеть здорового, боевого пацана?

— Он жаждет внимания и всячески пытается его привлечь — вот этими конфликтами, учёбой. Кстати, об учёбе, — протягивает со стола мне три огрызка — криво вырванные из тетради листы, исписанные отвратительным почерком. Моя бы Надежда Пална такие листы в урну отправила бы, а за почерк заставила бы прописи первого класса писать. Ещё и припечатала бы про листы, с которыми только «до ветру» сбегать можно.

— Вот это работы вашего сына за прошедшее время, — поясняет значение огрызков Тамараванна. — Вот для сравнения работа другого ученика, а это — отличника.

Кладёт рядом две тетради. Одна идеально чистая, с понятным почерком, другая… Обычная: почерк гуляет, ошибки есть, но в сравнении с Вадимом выглядит почти идеальной. Неодобрительно качаю головой. Это неуважение ни к себе, ни к учителю. Обуздав разбушевавшуюся паранойю и фантазию, приходится признать, что Багратова — хорошая учительница. Правда, что‑то в ней меня цепляет лично. Заставляет кипеть и быть необъективным.

— Он не носит ни тетрадей, ни учебников, — сделав паузу на моё осознание, добивает Тамарванна. — И в целом я не уверена, что они у него есть. Вы их брали в библиотеке?

Что? Учебники? Хмурюсь. Я смутно помню, как после ночного вызова закинул сына в школу, где на вахте его встретила классуха, и улетел на разбор полётов. Библиотека? Учебники, тетради? Да, блядь. Понимаю, что близок к тому, чтобы покраснеть. А эта… Училка продолжает изощрённый эмоциональный садизм надо мной.