НЕ будни учителя

Глава 8

«Троекуров обладал большим богатством, противным характером и дочерью Машей».

Музыка: «Характер не сахар, признаю!» (Юлия Светлая)

Тома

Смотрю на огромного Петровского, которого внезапно пришибло осознание отцовства, и хочется улыбаться. Не потому, что смешно, а потому, что вот сейчас он невероятно милый.

Рассматриваю его: грубые черты лица будто высечены из камня, пронзительные карие глаза, будто рентген, просвечивают тебя. Короткая стрижка, гладко выбритые щёки, уверенная осанка, рельеф мышц, который ни одному костюму не спрятать. Петровский не красавец в общепринятом смысле — его внешность слишком брутальная. Зато тестостерон, гуляющий в воздухе вокруг этого самца, прямо говорит, что он альфа и все самки вокруг должны быть его. Даже мои гламурные выпускницы свои зюобразные спинки выпрямили и глазками захлопали.

Хотя их «краши» — полная противоположность Петровского: мальчики в настолько обтягивающих штанах, что первичные половые признаки видно невооружённым взглядом с двадцатого ряда концертного зала.

Когда Максим Маркович только вошёл — высокий, мощный, в форме, — меня прошибло каким‑то первобытным страхом: настолько мощная энергия у этого самца. Такие мужчины никогда не привлекали меня, вызывали какой‑то подсознательный страх.

От природы хрупкая и невысокая, я просто теряюсь в обществе таких гигантов. Мой типаж мужчин попроще: интеллигенты без восьми кубиков пресса, зато с кандидатской по педагогике. Улыбка прорывается у меня, вот только горькая.

Может, пора поменять предпочтения в мужчинах?

Чем хорошо закончились предыдущие романы?

Дырой в груди и жизни, да такой, что я смотрю на объективно привлекательного мужика — и ничто не дрогнет внутри. Только застарелая боль тянет. Возвращается отвратительное ощущение, будто я ежа проглотила, а он решил развернуться во всю свою мощь прямо у меня в желудке.

— Так, ладно. Спасибо за информацию. Будем исправляться, — пока я тут скатываюсь в пучины самокопания, Максим Маркович приходит в себя. — Есть какие советы по делу? А то отчитывать все горазды… А делать‑то что?

«Чернышевского читать!»1[2]— язвлю, к счастью, мысленно. Мне очень хочется вспылить: наорать на этого мужлана, что не стоит перекладывать с больной головы на здоровую. Я тут не отчитываю его! А помочь пытаюсь.

Представляю внутри себя воздушный шарик, который надулся от моего возмущения, и лопаю его. Вместе с воздухом из шарика мысленно отпускаю возмущение. Отличный приём! Мне его давненько посоветовала Инна, наш психолог, — теперь только так справляюсь во время встреч с особо «выдающимися» родителями.

Внутренне придя в себя, решаю не щадить хрупкие мужские нервы.

— Начать проводить время с сыном, — говорю спокойно, но твёрдо. — Я понимаю всю значимость вашей работы, но… Вы меня простите: начальников в полиции хватает, а вот отец у Вадима один. Никто не заменит вас.

Вижу, как от моих слов корёжит Петровского, но не даю ему очухаться и продолжаю:

— И проследите, чтобы Вадим посещал психолога. — Ой‑ёй, кажется, меня сейчас испепелят взглядом. — У нас работает Инна Вениаминовна. Вы гарантированно знаете её по кризисному центру и можете доверять. Она не будет использовать ненужные приёмы, рассказывать подробности встреч или как‑то третировать вашего сына. У Вадима горе: он потерял мать, своё окружение. Его жизнь кардинально изменилась, а единственный близкий человек игнорирует.

— С чего вы решили, что он горюет по матери? — сухо спрашивает Максим Маркович. — Он даже не плакал у неё на похоронах, а весь прошлый год только нервы ей трепал.

— Ваши родители живы, да? — уточняю неожиданно для самой себя. Видно, Петровский тоже не ожидает этого вопроса, потому что на автомате кивает. Грустно улыбаюсь, когда сердце на миг сжимается. — Маму терять больно в любом возрасте. Даже если вы злейшие враги, смерть мамы — это боль. Он просто подросток, который запутался и ищет себя. Бунтовать, трепать нервы и даже плясать на парте — это, конечно, не нормально, но ожидаемо, когда подросток требует внимания. А слёзы… Вас же, мужиков, с младенчества учат, что рыдать нельзя.

— А что в этом плохого? — продолжает давить на меня агрессией. Вот только не на ту напал. Мне может быть внутри безумно страшно, но показывать я не буду! Если я массовой драки одиннадцатиклассников не испугалась, то какому-то полковнику меня и подавно не напугать.

— Сдержанными эмоциями, — поясняю элементарное. — Он там не рыдал, чтобы перед «железным» отцом держать марку, зато потом нарвался на какую‑нибудь драку. Чтобы побольнее было. Чтоб себя наказать. Ведь драка и шрамы — это нормально: за это папа наругает, но презирать не будет.

Раздаётся какой‑то странный звук. Я не знаю, чего бояться больше: что Петровский от ярости раскрошил свои белоснежные зубы или сломал мне парту. Зубы — это его проблемы, а вот за парту меня завхоз прилюдно препарирует.

— Спасибо за советы. Разберёмся! — рычит Петровский и встаёт так резко и с такой силой, что назад отлетают сразу три парты — одна из них задевает цветочный горшок у меня на окне. Цветок с грохотом летит вниз, разлетаясь пластиковой трухой.

Слышу сдавленный мат. Дёргаю бровью, уже открывая рот, чтобы отчитать папашу, а потом так же быстро закрываю. Бог с ним. Всё равно цветы искусственные. Не растут у меня горшечные создания. Вот на огороде — да, всё прекрасно. А вот комнатные никак. На окнах стоят удачные имитации.

— Я… — начинает Максим Маркович, ничуть не теряя своего гнева.

— Не стоит. Это искусственные цветы, — невежливо перебиваю Петровского, но не хочу слушать лживые извинения. Да и в целом моё терпение заканчивается. Пусть уже идёт… с Богом! — Я всё уберу. Всего доброго, Максим Маркович.

Встаю и иду в конец кабинета, где у меня метла и совок, всем видом показывая, что диалог закончен. Слышу за спиной громкий выдох.

— Всего доброго, — слышу сдавленное шипение и хлопок двери. Только после этого иду наводить порядок. Моя откляченная попа в юбке‑карандаш — точно не тот вид, который стоит демонстрировать родителям учеников. Даже если они похожи на ожившую иллюстрацию австралийского календаря.

Трачу минут десять, чтобы навести порядок в кабинете и подготовить его для уборщицы. Переношу занятие с учеником, понимая, что до шести домой, с учётом пробок, уже никак не попаду. Тороплюсь на автобус, чтобы успеть провести хотя бы репетиторство в семь часов. К занятию дома всё готово: этот ученик у меня дистанционно, а значит, переживать об уборке не стоит. После занятия надо подготовить на завтра материал для одиннадцатого класса — они просили…

Не успеваю додумать мысль — сзади раздаётся раскатистый бас:

— Тамарванна! Вы торопитесь? Давайте подброшу.

Петровский стоит во дворе школы и в нарушении всех правил бессовестно курит. Открываю и закрываю рот, как рыбка, выброшенная на берег.

Я испугалась, а вид огромного Петровского на фоне чёрного джипа не добавляет спокойствия моим нервам. Сердце бьётся, как заяц в силках.

— Н‑н‑нет, — выдавливаю силком из себя. Делаю пару глубоких вдохов, возвращая себе трусливый голос. — Спасибо, я на автобусе лучше. Не езжу с незнакомцами.

— Ну какой же я незнакомец? Я отец вашего ученика! — Петровский делает шаг вперёд, протягивая руку. Вроде невинный жест, но я непроизвольно отступаю назад. Со стороны мои движения выглядят нервными, дёрганными и истеричными, но мне плевать. Ни за что не поеду с ним в машине. Это очень страшно.

— Спасибо за предложение, я на автобусе! — тараторю и сбегаю к автобусной остановке. Глубоко дышу, отгоняя болезненные воспоминания.

В тот вечер мы возвращались из соседней области с очередной конференции. Я ездила как молодой специалист, мама выступала с докладом. Это официально, а на самом деле — просто поехала меня поддержать. В том городе было полно моих болезненных воспоминаний, поддержка мамы оказалась бесценной. Конференция прошла удачно: общения с коллегами было много, новые интересные идеи уроков уже крутились у меня в голове.

— Ой‑ёй‑ёй… — неожиданно говорит мама.

— Что случилось? — обеспокоенно отрываюсь от брошюры по интерактивным методам, которую листала в осенних сумерках.

— Похоже, гидроусилитель совсем умер, — жалуется, аккуратно крутя руль.

— А папа тебе говорил! — наставительно поднимаю палец вверх.

— Ой, вот только не начинай, — встряхивает головой, отчего из строго учительского пучка выбиваются пряди. — Отец твой — перестраховщик.

Темнеет на дороге быстро, и мы болтаем, внимательно всматриваясь в дорожное полотно. Вот только ни я, ни она не замечаем в спустившейся ночи чёрный джип с выключенными фарами, вылетевший на нас из‑за поворота. Водитель джипа решил ехать по встречной. Да‑да, не обгонять, а просто ехать. Когда мы его заметили, мама просто не успела среагировать.

Я так и не сказала отцу про гидроусилитель, хотя он и сам догадывается. Эксперты признали, что шансов увернуться от столкновения не было: низкая видимость, извилистая дорога, высокая скорость джипа.

Вот только сама я почти восемь лет уже гадаю: а вдруг успела бы?

Глава 9

«Анна сошлась с Вронским совсем новым, неприемлемым для страны способом.»

Музыка: «Хитрая лисица» (Макс Маслов)

Макс

Сбежала. Махнула хвостом и сбежала, как лисица. Хотя нет… Как трусливый зайка в шубке не по сезону. Закуриваю вторую и качаю головой. Она так от меня шарахнулась, будто я её насиловать тут собрался. Профессиональная чуйка встаёт на дыбы.

В кабинете она была другой: уверенной, собранной — настоящим профессионалом. Адекватная опаска перед незнакомым здоровенным мужиком, конечно, была, но на то она и адекватная. На улице же она сильно испугалась. Обидел кто? Да нет, не похожа она на жертву насилия… Хотя чего гадать?

Выкидываю недокуренную сигарету в урну. Надо бы меньше курить — никотин скоро польётся из ушей. Сажусь в машину и набираю Межинского.

— Слушаю, товарищ полковник, — откликается Вася спустя пару гудков.

— Найдите‑ка мне информацию на Багратову Тамару Ивановну, неофициально. — Роюсь на заднем сиденье: здесь точно был рабочий ноутбук — печатная машинка без данных.

— Будет сделано, — отбивает лейтенант, но тут же уточняет: — Что‑то конкретное искать?

— Да нет, так, общую информацию хотя бы. —Вряд ли у школьной учительницы суперсекреты. — И заканчивайте: чтобы после восьми в отделе только дежурные были. Выспитесь, а завтра со свежей головой — в бой.

— Так точно! — голос Межинского заметно веселеет. Понимающе хмыкаю. Упахались пацаны, с них толку уже никакого. В этом деле сейчас ночь сна роли не сыграет, а ребята хоть смогут мыслить адекватно.

— Всё. Доделывайте и по домам! — отключаюсь и запускаю видео с флешки на ноутбуке.

Первым попадается то, где мой сын задорно отплясывает тверк на стуле, явно красуясь перед девчонками и нарываясь на взбучку от пацанов. Ловлю себя на дурацкой улыбке. Внутри — гремучая смесь: одновременно хочется навтыкать дураку, чтоб не нарывался, и тупо поржать.

Как там Тамарванна сказала? «Поиск альфа‑самца в классе»? Вадик однозначно подходит к этому вопросу со всей своей дурной энергией. Мальчишка!

Посмотрел отжиги малого, поржал, а потом завис. А как это выглядит в глазах милашки‑училки? Вадик уже сейчас здоровенный лоб. Вот что она будет делать, если от потолкушек они перейдут к махачу?

Усталый организм требовал приехать домой и завалиться спать, а подсознание кипело, перескакивая с мысли на мысль. Я и злился на Тамарванну, и был благодарен. Я привык, что вопросы жизни моего сына решаются как‑то сами собой, от меня требовалось только переводить бабло на систематической основе. Вот только неожиданно оказалось, что Вадик ещё ребёнок. Он не может или не хочет сам получить учебники, он всё ещё бунтует и хочет моего внимания.

С гудящей головой и роем мыслей всё‑таки завожу машину и еду в сторону дома. Завтра утром надо успеть сгонять с Вадимом в школу и доехать до врача. А ещё проконтролировать пацанов.

Неожиданно встаю в пробку в центре и решаю не тратить время зря — набираю Инну Асташеву, психолога из школы. Я действительно работал с ней в кризисном центре для женщин. Профессионалов её уровня — единицы. Возможно, работа с ней — то, что нужно моему сыну, если у отца эмоциональный диапазон деформировался до уровня улитки.

— Алло, — тишину салона автомобиля разрезает красивый женский голос.

Инна родом из какого‑то жутко древнего аристократического рода, и вся вот эта возвышенность есть в ней от природы. Внешне она такая девочка‑альтернативщица, но врождённые манеры пальцем не заткнёшь.

— Привет, это Макс Петровский, — решаю пояснить. Звоню ей с личного номера, вдруг не узнала? Мы хоть и обменивались контактами на тренировках, но в основном списывались в мессенджерах.

— Да, привет, я узнала. Что случилось? Вы опять планируете потренить? — спрашивает с азартом.

Инне взбрело в голову учиться боксу, и я периодически беру её на тренировки с приятелями. Для девочки её веса, не профессиональной спортсменки, она оказалась просто умничкой.

— Нет, я по личному. Вадим, мой сын, должен ходить к тебе на консультации… — начинаю и запинаюсь, даже сам не понимая, что я тут хотел попросить.

— Должен, но не ходит, — чутко ловлю изменение интонации Инны. Сейчас это уже не милая девочка с тренировок, а профессиональный психолог.

— Эм, я бы хотел, чтобы он всё‑таки дошёл до тебя. Вот только уговорить в школе вряд ли получится. Мне его русичка, Тамарванна ваша, нажаловалась, что он там альфа‑самцом стать пытается. А психолог, как ты понимаешь, не по‑альфачьи совсем, — вываливаю всё как есть.

— Без проблем, приезжайте ко мне в центр, — спокойно реагирует Инна. — Старшеклассники периодически ходят ко мне туда.

Мысленно прикидываю расписание Вадима и кого бы припахать его туда возить. Всё‑таки центр находится в другом районе.

— А когда ты можешь его взять? — уточняю. — Мне бы расписание школьное да тренировок прикинуть, чтобы его доставку туда организовать.

— А когда ты его сможешь привозить? — возвращает мне вопрос Инна.

— В смысле — сам привозить? — переспрашиваю, растерявшись.

— В прямом. Забрал сына со школы или тренировки и привёз. Поход к психологу — стресс для взрослых, с виду адекватных людей, а ты говоришь о подростке, который недавно потерял мать. Кто его должен в этом поддерживать, если не отец? — Инна говорит спокойно, ровно, без осуждения, а мне кажется, что меня второй раз за день носом по дерьму повозили.

Прикуриваю очередную сигарету, с психом обнаруживая, что пачка закончилась.

— Во вторник вечером, часиков в восемь, ты ещё работаешь? — перебрав в голове все варианты, нахожу единственный возможный.

— Для своих работаю, — слышу, как довольно улыбается.

— Ладно, на связи тогда, — прощаюсь и еду к магазину у дома. Без сигарет я завтра просто не переживу. Понимаю умом, что зависимость становится пугающей, но в период аврала отказать себе не могу.

Вспоминая, что дома из продуктов только вчерашняя доставка, закупаюсь разным. Сам я могу прожить пару недель на доставке. Вот только я больше не один. Дома меня ждёт молодой жрущий организм. Я в 15 лет ел всё, что можно и нельзя. Тренеры зверели, но остановить эту бесконечную печку для еды было невозможно. Хорошо хоть на ринге всё шло в дело: энергии во мне было до чёртиков.

Расплачиваюсь на кассе и чуть не забываю сигареты. Хмыкаю: вот она, жизнь с семьёй.

На выходе из магазина меня встречает курящий Огородников. Не сказать, чтобы я был удивлён. Он живёт в моём районе, и мы периодически пересекаемся вечерами — то покурить, то с псом его погулять.

— Прогуляемся? — генерал кивает на своего Барбоса, подтверждая мои догадки.

Пёс — смесок овчарки с двортерьером, которого он щенком спас на ночной трассе зимой. С тех пор Барбос верно охраняет хозяина.

— Минуту.

Демонстративно показываю руки, занятые продуктами. Я как‑то разгулялся и закупился впрок. Пиликаю сигналкой и закидываю пакеты в машину. Растираю пальцы на левой руке, куда впились тонкие ручки. С наслаждением затягиваюсь очередной сигаретой и стремительно нагоняю генерала, которого Барбос уже утащил вперёд, к небольшому скверу.

— Ты уверен в том, что делаешь? — спрашивает Огородников, стоит нам отойти от лишних ушей. Бывший опер со своей легендарной интуицией старой ищейки быстро догадался о моих планах.

— Здесь нет вариантов, — пожимаю плечами я. — Слишком высокие ставки.

— Ну, дело твоё, — выдыхает сигаретный дым Алексей Николаевич. — Пацанов прикрою, если что, но и ты там не борзей.

Я ехидно улыбаюсь, чувствуя себя опять зелёным лейтенантом в отделе у бывалого майора.

— Как можно? — В моём голосе столько искренности, что Огородников только качает головой. Пожав мою руку, он уходит дальше гулять с Барбосом, а я еду домой.

— Пап? — шокированно высовывается из комнаты взъерошенный Вадька, услышав стук входной двери.

— И тебе привет, сын. Помоги разобрать, — киваю на пакеты, пока сам раздеваюсь и иду мыть руки.

— О, жратва! — слышу восторженный вопль с кухни. Что ещё надо для счастья молодому растущему организму?

— Ужинал? — спрашиваю, опираясь на косяк.

Малой давится куском мяса, который отрезал себе сразу, как достал из пакета. Хорошая такая белковая ветчина проверенной марки. Ломтик сантиметра два.

— Мнямф, — отвечает, пережёвывая мясо. Осознаёт, что ничего не понятно, и отрицательно трясёт головой.

— Поможешь приготовить? — спрашиваю, разбирая продукты. Помощник мой занят — хомячит.

— Ага, — соглашается, а потом зависает. — А ты что умеешь готовить?

— Я столько лет живу один, конечно, умею, — пожимаю плечами. Оставляю на столе стейки красной рыбы, овощи, лимон, остальное убираю в холодильник.

— Ну просто всё время какая‑то доставка, — мнётся, стесняясь.

— Помой лимон, огурцы, помидоры, перец, — руковожу сыном. — Несколько лет назад я помог раскрутиться ребятам, организовывающим кейтеринг для спортсменов. Теперь у меня есть доставка готовой еды в любое время дня и ночи. Они молодцы: считают КБЖУ, учитывают вид занятости, да и готовят неплохо.

— Пресное всё, — жалуется Вадим, старательно намывая овощи.

— Ну, во‑первых, много соли — это много застоя жидкости в организме, а спортсменам отёки не нужны. Во‑вторых, руки есть, а приправы добыть на кухне можно, — объясняю сыну, а руки уже механически готовят: натирают специями рыбу, поливают стейки лимоном и отправляют на гриль.

Включаю вытяжку и готовлю салат, добавляя к овощам листовой салат, специи и оливковое масло. Подумав, режу ещё мягкий сыр. Цельнозерновой хлеб я взял уже нарезанный. Можно, конечно, и без него, но, глядя на голодный взгляд сына, мне кажется, что даже парочки стейков на каждого мало будет. Надо было по три брать.

— Вкусно! — удивлённо восклицает сын, с недоверием попробовав рыбу. Я только хмыкаю, неспешно разбираясь со своей порцией.

Только начав есть, понимаю, что сам голоден как волк, но стоит организму насытиться, как меня срубит. А мне надо ещё с сыном кое‑что порешать. Какое‑то время на кухне слышен только мерный стук вилок.

— Мама никогда такое не готовила. Как и бабушка говорила, что это излишний пафос, — делится сын, когда на тарелке ничего не остаётся. — Рыба у нас была только в виде котлет из щуки, ну или жареной в муке. Я жареную не любил: там вечно кости, а котлеты воняли.

Застываю, внутри разливается странное тепло. Мне приятно, что сын делится со мной. Пусть это какая‑то мелочь, но для меня она огромна, как тоненький мостик понимания между нами.

— Ну, каждый день такой ужин не обещаю: нужно и разнообразие, и работа опять же, но раз в неделю можно организовать, — рассуждаю вслух. Мне неожиданно хочется его баловать. Раньше я считал, что балую его, выделяя деньги на дорогие подарки, даже сам не выбирая их, а теперь вот, оказывается, вкусная еда — тоже способ.

— Круть! — радуется, но тут же недоверчиво переспрашивает: — А сможешь? У тебя же работа?

— Смогу. Меня тут сегодня демонстративно носом потыкали в мою несостоятельность как отца, так что буду что‑то менять в работе, — хочу быть с сыном честным. На вранье не построишь нормальные отношения.

— Это как? — ничего не понимает Вадим.

— Ну, буду появляться дома хотя бы, — перевожу взгляд на часы, горящие на дисплее духового шкафа. — Ну вот хотя бы до девяти, если не форс‑мажор.

— Не, это я догадался. А кто тебя, эм… «натыкал»? Полкана ментовского разве так можно? — ёрничает удивлённо.

— Не полкана, а полковника, и не ментовского, а полицейского. За языком следи, а то не все такие понимающие, как твой отец, — отчитываю, но с улыбкой на лице. — Учительница твоя отличилась. Вызвала сегодня в школу и отчитала.

— Вот же… сс… — ловит мой взгляд и осекается. — Зараза принципиальная!

— Ну, быть принципиальным не так и плохо, — пожимаю плечами. Встаю из‑за стола и организовываю нам с сыном лимонную воду. — А она тебя предупреждала?

— Скорее угрожала! — дуется так по‑детски, что я ещё больше убеждаюсь в правдивости и правильности слов Тамарванны. — Сказала, что если я не буду вести себя прилично, будет тебя таскать в школу всё время. Неугомонная! Все остальные уже отвалили давно. Даже математичка не так занудствует.

— Ну, слово она своё сдержала, — задумчиво кручу в руках бокал с водой. — Я не буду тебя отчитывать за дурацкие выходки — сам был пацаном, понимаю, что, куда и почему. Вот только учиться придётся. Завтра съездим, заберём учебники в библиотеке, купим тебе тетрадки и всё прочее. Решай вопросы с пацанами вне учебного поля. Иначе разговор будет другим.

Не знаю, получается ли мне донести мысль до сына, но вид у него пришибленный.

— Хорошо, бать, только это… — мнётся.

— Что? Есть возражения? — уточняю, выгибая вопросительно бровь. Дурацкая привычка, перенятая от Огородникова.

— Нет, — машет головой, но спохватывается. — То есть да: завтра суббота!

— Вот чёрт! — вырывается у меня. — Ну тогда в библиотеку — в понедельник, в магазин — завтра, но ближе к вечеру, хотя… лучше в воскресенье.

— Ага… — Вижу, что Вадим не верит. Всё‑таки моё тотальное отсутствие времени сын принимал за безразличие. Но это не так. Я просто… бестолковый, как и он.

— Ладно, сын. Есть ещё момент, — перехожу на совсем строгий тон. — Ты уже выучил Васю и Артура?

— А, да. Нормальные мужики такие, — кивает сын, не понимая, к чему я.

— Если Артур или Василий приезжают за тобой и предлагают съездить за пирогами к тёте Гане, ты без всяких возражений бросаешь всё и уезжаешь с ними, — пытаюсь не напугать сына и объяснить всё чётко.

— Па‑а‑ап? — испуганно тянет Вадим. — Тебе что‑то угрожает?

Вижу в его глазах настоящий детский страх. Наверное, я зря его считал взрослым. Он ребёнок. Подросший, но ребёнок. Которому нужно внимание и который горюет о маме и боится за отца. Широко улыбаюсь, так, чтобы сын ни о чём не догадался.

— Нет, конечно. Кто бы посмел? — хмыкаю с превосходством. — Но! На моей работе может быть всё что угодно. Правила безопасности должны быть известны сразу. По уму, я должен был тебя предупредить сразу после переезда, но тогда не успевал подготовить пути отхода для тебя.

— Офигеть! Прям как в боевике! — тут же меняется настроение сына.