НЕ будни учителя

Глава 10

«Мне нравится то, что с таким талантом Пушкин не побоялся стать народным поэтом.»

Музыка: «Плечом к плечу» (Frolova)

Макс

— Спасибо, доктор! — жму руку отличному офтальмологу и, нагруженный рецептами, выхожу в коридор. Всё не так плохо, как могло бы быть, но если забить, то через годик надену очки.

Бросаю взгляд на часы и ускоряюсь. Когда у нас решили построить реабилитационный офтальмологический центр для детей, ко мне в частном порядке обращались за помощью с системой безопасности. Поэтому я отлично ориентируюсь в центре, знаю слепые зоны и могу попасть в VIP‑отделение за несколько минут.

Там сейчас лежит дочь второго по влиятельности человека нашей страны. Девочка попала сюда после не самого удачного похищения, и я абсолютно уверен, что детей в деле Ретининых похитили те же люди. Банда, похищающая отпрысков сильных мира сего, существует не первый год, но по понятным причинам никто ничего не рассказывает полиции. Премьер тоже вряд ли согласится, но попытка — не пытка. Света — его младшая дочь, поздняя, любимица. Старшие уже самостоятельны: сын — сам политик, имеет свой штат охраны; дочь замужем за олигархом такого уровня, что охрана президента отдыхает. А вот младшая попала под замес: школа, даже самая элитная, — не самое сложное место для проникновения.

Впрочем, было бы желание, вскрыть можно любой объект. Вопрос лишь денег, ресурсов и желания. А ну и беспринципности само собой.

В коридор перед палатой вылетаю как раз тогда, когда невысокая фигура премьера показывается из‑за двери палаты. Его бодигарды тут же напрягаются, готовые скрутить меня в один момент, но властный голос заставляет их, как дрессированных псов, замереть на месте.

— Полковник Петровский? Какими судьбами? — В отличие от смысла слов, тон политика не выражает абсолютно никакого удивления. Мы пересекались вживую много лет назад, когда я ещё был чемпионом по боксу. Удивлён, что он узнал меня: в отличие от этого не самого приметного внешне человека, будто застывшего в вечных пятидесяти, я прилично изменился.

— День добрый. Решил воспользоваться вашим присутствием в городе и задать пару вопросов, — улыбаюсь максимально благодушно.

— А ничего, что до города километров тридцать? — уточняет с тонкой подколкой.

— Это такие условности! — продолжаю улыбаться.

— Вы как были очаровательным наглецом, так и остались. Пойдёмте.

Меня достаётся лёгкая снисходительная улыбка, что в властных кругах считается весьма высокой степенью признания человека. Такая улыбка — далеко не для каждого.

Охрана тут же расступается. Правда, прежде чем допустить к «телу», один из ребят проводит лёгкий досмотр. Но я это понимаю — их работа.

— Мне нечего вам сказать, Максим, — отрезает премьер, стоит мне подойти к нему. Глупо было думать, что он не раскусит мой замысел, встретив у палаты больной дочки.

— А я и не требую никакой официальной информации. Мне достаточно будет намёков, полутонов или догадок, — пожимаю плечами и решаю играть полностью в открытую. — Связать эти дела в одно ума большого не надо, но я не могу поверить, что вы оставили безнаказанными хоть кого‑то из этой группы отморозков. Считать вашу службу безопасности настолько беспомощной не получается.

Премьер останавливается, пытливо всматривается в моё лицо, а потом молча продолжает путь.

— Знаете, ведь решение открыть центр именно у вас было не случайным, — говорит он спустя долгие минуты. — Я внимательно слежу за регионом со времён, когда прошла реформа полиции. Здесь чистка кадров проходила тяжело, как никогда, но мне нравится, что получилось у вас с Огородниковым.

Сохранить лицо получается не до конца. В те времена мы с Алексеем Николаевичем не всегда действовали законно, и не всё вошло в «протоколы», скажем так. Знать, что наши «небольшие забавы» известны на самом верху, весьма… напряжно.

— Не напрягайтесь, — мягко улыбается он, хотя глаза по‑прежнему остаются холодными. — Нас всё устраивает.

Он так говорит это «нас», что я понимаю: речь не только о нём.

— Вам бы ещё поднапрячься и довести всё до ума, — очень непрозрачно намекает он на разногласия Огородникова с начальником полиции города. Есть у нас такой косяк. Обойти этого хитрого гада у нас пока не получилось.

А премьер продолжает:

— Впрочем, я верю, что это просто вопрос времени. Положение в регионе уже сейчас одно из лучших. Потому о деле Ретининых трубят так громко. Потому я и подозревал, что вы придёте.

Тяжело вздыхает, позволяя на секунду себе искренние эмоции. Я молчу, ловя каждое слово: мне это потом ещё переваривать. Этот человек попусту не говорит никогда.

— Когда Свету похитили, ребята разнесли всё и всех. Поверьте, от банды не осталось ни клочка, — удивлённо дёргаю бровями. Что это тогда? Подражатели? Потому так действуют?

Не успеваю ничего спросить, потому что премьер поясняет:

— Вот только заказчиков мы не нашли. Нам известно, что во главе группировки — три человека с позывными по номерам: первый, второй и третий. Никто и никогда их не видел. Всех исполнителей они убирают сразу же. Для них после неудачного похищения убрать двадцать–тридцать человек, включая узких спецов высокого уровня, — как нечего делать. Вот только эти трое всегда уходят.

Премьер замолкает, а я перевариваю. Все исполнители — расходные пешки, получается? «Мелкие» заказы — исключительно на прикорм действующих спецов, а настоящие заказы — лишь иногда, после чего зачистка. Тогда нападение на дом Ретининых не укладывается в эту схему.

— Вижу, вы делаете правильные выводы, — удовлетворённо кивает мой собеседник. Мы уже дошли до выхода из здания, но покидать его не спешим. — Мой человек передаст тебе всю информацию, что у нас есть. Ознакомишься при нём в машине. Ничего не копировать, ну и не распространяться, откуда данные. Впрочем, что я тебя учу? Не первый год замужем, поди.

Улыбается открыто и прощается со мной за руку. Меня отводит в сторону крепкий «безликий» бодигард. Они все тут как клонированные — ни одной выдающейся черты лица.

— Петровский? — неожиданно окликает меня премьер‑министр.

Я торопливо подхожу к дверям, и мне в руку попадает пластиковая визитка чёрного цвета. Номер на ней увидеть надо ещё постараться.

— Если поймёшь, что поймали хвост, но будет не хватать ресурса — звони. Решим вопрос. Ну и в ваших с министром вопросах поможем, но там — исключительно официально. До встречи.

Окончательно прощаюсь со вторым человеком в нашей стране. Пока иду с его спецом к машине, тяжело веду плечами. Мощь этого человека не в росте, мышцах или боевых навыках. Его власть и сила продавливают ментально, даже таких бывалых волкодавов, как я.

Выпадаю из происходящего часа на два. Лопачу гигабайты информации. Запоминаю лица и биографии мёртвых специалистов из числа нападавших на дочь премьер‑министра. Все до этого известные случаи и хвосты. В голове множатся вопросы, но откладываю их на потом. Сейчас главное — как можно больше всего запомнить. Анализировать буду дома.

Прощаюсь с безликими охранниками и выезжаю на трассу к городу. Мыслей — миллион. Дорога спокойная и ровная, можно спокойно разобрать версии. Не успеваю я зацепиться за настойчивую идею, что бьётся уже не первый раз, как звонит телефон.

— Товарищ полковник, — вибрирует голос Василия в трубке. — Дети нашлись!

Глава 11

«Папа Карло взял и вырубил Буратино.»

Музыка: «Ничего не жаль» (Денис Майданов)

Тома

— Карасёв три-четыре, Иванов четыре-четыре, Гончаренко пять-пять, Петровский пять-три, Демидова четыре-три. — Объявляю восьмому «Б» оценки за диктант. — Всё? Никого не потеряла?

В ответ слышу отрицательный гул.

— Домашнее задание: работа над ошибками. Всем в электронном журнале прикрепила индивидуальные карточки. Проработать больные места. Отличники ловят халяву. — Только успеваю договорить, как звенит звонок. — Демидова и Петровский, задержитесь, остальные — свободны. Всем хорошего дня!

Класс сбегает, будто за ними гонятся волки. Боятся, что я передумаю и накидаю им в нагрузку ещё заданий. Улыбаюсь.

— Тамара Ивановна, вы просили подойти, — робко улыбается и краснеет Верочка Демидова.

Стесняется вся, бросая на Вадима пугливые взгляды. Разведка донесла, что Петровский на физкультуре пофорсил в обтягивающей баскетбольной майке. С этого момента все одноклассницы, что уж перестали играть в куклы, превращаются при нём в безмозглых куриц. Этот вьюноша со взглядом горящим уже сейчас похож на комок тестостерона, а если гены отца ещё взыграют, то к одиннадцатому классу у нас тут будет галерея разбитых сердец.

— Да, Верочка, это тебе материалы по темам, что ты болела. Я скидывала часть материалов, но ты не доработала. Все ошибки — только по этой теме. Если у самой не получится, приходи вечером на консультации. Время знаешь? — протягиваю девочке пару распечаток с пропущенными темами.

— Да… — робко, потом увереннее: — Да! Время знаю, спасибо, Тамара Ивановна, я побежала.

И вылетает из класса, как пробка из перегретого шампанского. Улыбаюсь ей вслед.

— Тамарванна? — зовёт меня Вадим.

— А, да! — собираюсь и прекращаю подвисать. — Ты, Вадим, взялся за ум, что меня чрезвычайно радует, но есть темы, которые ты либо пропустил из‑за переезда, либо просто не понял.

Роюсь в ящиках стола и достаю ещё стопку распечаток.

— Вот, — протягиваю младшему Петровскому листы, — здесь максимально просто разобраны темы, но если сам не справишься, тоже жду на консультациях.

Улыбаюсь, когда Вадим забирает листы. Разговор с отцом дал результат. Жаловаться на Вадима на уроках — грех. А то, что он сам стал выглядеть для девочек как тот самый грех, — ну, это к уроку не пришьёшь. В конце концов, свой статус в классе он заработал.

— Спасибо, Тамарванна, — улыбается как‑то стеснительно. Даже непривычно видеть нагловатого парня таким. Будто день и ночь с тем учеником, которого я увидела в первый день.

— Да не за что, Вадим. Это моя работа, — улыбаюсь в ответ. Мне определённо нравится такой Вадим Петровский.

— Да не только за это, — щёки парня предательски краснеют, когда он продолжает. — За то, что с отцом поговорили, спасибо. Я не знаю, что вы ему сказали, но это была ульта! Батя теперь приходит домой до того, как я спать ложусь. Разговаривает со мной, на тренировку заезжал. Да он готовит сам! Прикиньте? Я даже не знал, что он умеет!

Петровский говорит, захлёбываясь, а я очень за него рада. Мне все уши прожужжали про нимб над головой у полковника Петровского. Всем он чудесен: справедливый, спортивный, своих не бросает, но мне казалось, что как отец он безнадёжен. Слава богу, что мне показалось. Я искренне рада за Вадима. Если у них с отцом наладится, то и в остальном у Вадика выправится.

— Я очень рада за тебя! — говорю искренне, когда у Вадима заканчивается словесный поток. — О твоём отце много говорит весь город. Его хвалят, им восхищаются. Он отличный профессионал, а вот как отец, я так поняла, не самый опытный. Помочь ему можешь только ты. Разговаривай с ним, делись мыслями, событиями. Это двусторонняя дорога.

— Понял. Вы это… если чё, говорите. Помогу, чем смогу, — Вадим ерошит волосы, отводит взгляд и ещё больше алеет. Такой милый в этой застенчивости, а на словах — настоящий мужчина.

— Я это делала не ради благодарности, но буду иметь в виду! — говорю мягко, улыбаясь. — Всё, беги, у тебя ещё занятия.

— Блин, точно! — Вадим срывается с места, на бегу прощаясь со мной.

А в класс уже заходят одиннадцатиклассники. С ними уроки пролетают как один миг. В этом году отличные классы: цельные, собранные, активные в школьной жизни, местами шкодливые, зато с ними не скучно.

— Тамара Ивановна, а у нас на следующей неделе уроки будут? — спрашивает Лиза ближе к концу занятий.

— Будут, а почему их не должно быть? — удивляюсь.

— Да говорят, что у десятых классов учительница уезжает на какую‑то конференцию, квалификацию повышать. В четверг и пятницу не будет уроков. Ну мы и подумали, что вы тоже.

Невинное замечание девочки заставляет втянуть воздух полной грудью. Точно. Приглашение же приходило. Мой мозг сразу отбраковал эту информацию как травмирующую, даже запоминать даты не стал.

С трудом удерживаю лицо. Здесь дети, а им незачем видеть слабость учителя.

— Не волнуйтесь, в этот раз я точно никуда не поеду! — с трудом взяв себя в руки, мило улыбаюсь детям. По крайней мере, пытаюсь быть такой.

Всё хорошее настроение улетает в трубу. Урок довожу на выдержке и опыте.

— Задания…

— …в журнале! — заканчивают за меня хором одиннадцатиклассники и звонко смеются.

— Даже если у нас умрёт инет, журнал и все мессенджеры, вы разошлёте его нам по обычной почте! — вещает Широков.

— Не угадал, — подхватываю настроение ребят, обрадованных предстоящими выходными. — Лично по домам разнесу.

— Ой, нет, мы тогда уж лучше сами к вам, — смеётся второй балабол класса — Быстров.

— Да‑да, я так и представляю, как весь класс в полном составе под окнами Тамары Ивановны слушает всё про синтаксические нормы, — подхватывает хохотушка Алёна.

Я прыскаю от смеха, представив эту картину. Я как Ленин, только не на броневике, а на балконе, вещаю во двор про изобразительно‑выразительные средства синтаксиса. Вот порадуются мои престарелые соседки!

— Так, фантазёры, я надеюсь, что у всех всё будет хорошо, а с вами в полном составе мы встретимся в понедельник. Потому — не сметь болеть! Идите уже! — отпускаю наконец выпускников.

Удивительные дети: сами угробили настроение, сами подняли.

Устало опускаюсь на учительский стул, оглядывая кабинет. Привожу себя в порядок, мысленно перечисляя, что надо сделать перед выходными: убрать словари в шкаф, цветы полить в рекреации, я на этой неделе дежурная — вода как раз с утра отстоялась, — парты подравнять. Стулья ребята подняли, но надо проверить, вдруг внутри парт мне какие‑то сюрпризы остались. Доску в порядок привести. Занести оценки в журнал с последних уроков, выключить всю технику. И не забыть сетевой фильтр! А то у меня бывает.

Из мысленного составления списка дел меня отвлёк короткий стук и размашистый шаг нашего директора.

— Тамара Ивановна, доброго дня! — бодро улыбается Устюгов.

— Добрый день, — без особого энтузиазма отзываюсь. Кажется мне, что день добрым быть перестал.

Дмитрий Егорович без всякого стеснения отодвигает стул и устраивается за партой прямо передо мной.

— Тамара Ивановна, мне тут сказали, что вы отказались от участия в конференции? — директор спрашивает спокойно, а внутри меня — буря. Я так и знала. Впиваюсь ногтями в ладошки.

— Да, я не буду участвовать, — говорю твёрдо, несмотря на внутренний раздрай.

— Можно узнать почему? Это же ваша профильная тема! У вас даже авторский комплекс заданий разработан по этой теме, — Дмитрий Егорович не давит, не заставляет. Ему правда важны мои причины.

Вот как ему рассказать?

Это же не Зинаида Ивановна с её взглядом повидавшей всё на свете женщины. Она к себе в кабинет, бывало, как заманит, чайку нальёт — и всё, ты уже ей рассказал всю свою биографию в подробностях.

— По личным причинам, — выдавливаю с трудом. Устюгов смотрит на меня пытливо, ожидая продолжения, а у меня будто челюсти сводит.

— Жаль, — сокрушается директор. — Вам даже персональное приглашение прислали, за подписью председателя оргкомитета.

У меня от возмущения аж рот открывается. Чувствую, как закипаю изнутри, а волна жара следом разливается по мне. Вот же беспринципная сволочь! Делаю несколько глубоких вдохов. В моих мыслях сейчас — всё содержание курсовой за третий год обучения. Устаревшая обсценная лексика была моим спасением, пока я восстанавливалась.

С трудом решаюсь всё объяснить директору. ЗИЛ знала всё обо мне, и таких глупых вопросов не возникало. Очевидно, эта козлина не первый раз шлёт приглашения. Просто до меня они не доходили раньше. Дай бог здоровья Зинаиде Ивановне! Я обязана ей сохранностью миллиона моих нервных клеток.

— Дмитрий Егорович, — выдыхаю тяжело. — Я сейчас расскажу кое‑что личное и очень прошу вас не распространяться об этом.

— Конечно, — Устюгов изображает пантомиму с замочком на губах. Он чуткий руководитель и легко считал моё настроение.

— Простите, что вываливаю всё это, но… наверняка приглашения ещё будут, а я всегда буду отказывать. — Начинаю с объяснения своей позиции. А потом сухо, насколько могу бесстрастно, описываю ситуацию. — Когда я училась на втором курсе, к нам перевёлся аспирант. Тема его была по другой специальности, у нас он ничего не вёл. Долго ухаживал за мной, и я сдалась. О нашем романе знали все. Кроме его жены. Однажды она просто приехала в общежитие, где мы жили, и устроила скандал. С дракой. По её версии, виновата была я. После скандала я больше месяца провела в больнице, а потом перевелась в наш педагогический. Этим аспирантом был Эдуард Петрович Бзыря — ныне доктор филологических наук, профессор кафедры лингвистики.

— Пи.. полный шок! — Устюгову с трудом получается удержать лицо. Не осуждаю. Сама понимаю, насколько это всё «кринжово». Грустно улыбаюсь.

— Я не считаю себя виноватой в той истории. Не коплю злобу и не живу прошлым, но на конференции, где Бзыря — председатель оргкомитета, принципиально не езжу. — Насколько могу, спокойно поясняю ситуацию. Не вру. Просто не договариваю. Роман, позор, крах мечты и даже драку я простила. А вот убийство только зародившейся жизни — нет. И никогда не смогу.

— И абсолютно правильно делаете, — с абсолютной уверенностью говорит Устюгов. — Я больше вас по этому вопросу не потревожу. И извините, я не думал, что всё так…

Я лишь вежливо улыбнулась. Сил говорить нет. Устюгов уходит, а я, положив голову на руки, окунаюсь в забытые болезненные воспоминания. Разговор разбередил душу. Заставил выплыть то, что я день ото дня обвязываю верёвками, закидываю камнями и топлю как можно глубже в своей душе.

Я дважды могла стать мамой. Дважды этот шанс обрывался ещё до того, как сама узнавала о беременности. Жена Эдика избила меня с такой силой, что, помимо выкидыша, у меня были сломаны рука и ребро. Я, наивная студентка, была в таком шоке от самого факта наличия жены у любимого мужчины, который ухаживал за мной на весь студгородок, что даже не смогла сопротивляться.

Если бы я была наглее, смелее и смогла постоять за себя, мой ребёнок… сын или дочь… ходил бы в один класс с Вадимом Петровским… Хотя нет. Со Славой Устюговой. Да…

Второй раз я была беременна, когда попала с мамой в аварию. Отец ребёнка и в тот раз был из представителей парнокопытных, но для меня это значения не имело. Ведь дети не виноваты в грехах родителей. Там срок был совсем маленький, и казалось, что всё обошлось без последствий. Тогда, но не сейчас…

Тяжело смотрю в окно… Смахиваю одинокую слезу, что сиротливо скатилась по щеке. Не хочу тратить своё время на пустые обвинения и самокопание. Даю себе минутку пострадать и берусь за дела. Цветы сами себя не польют…

Глава 12

Глава 12

«Дубровский вел отношения с Машей с помощью дупла».

Из школьных сочинений. Просторы интернета

Музыка: «Всё будет вовремя» (АИЛИ)

Тома

— Да‑да, на выходных я никак не могу. Нет, даже дистанционно. Меня не будет в городе. Нет, к сожалению, я не смогу позаниматься с ноутбука. Даже если вы его сегодня мне завезёте. Не переживайте, Оксана Кирилловна, у вашего сына ещё полтора года до экзаменов! Мы всё успеем. На следующей неделе мы позанимаемся два раза. — Я ещё минут пять слушаю страдания мамы восьмиклассника о его ужасных успехах в школе и, наконец, прощаюсь.

Тяжело вздыхаю.

— Что случилось, дочь? — спрашивает папа, входя на кухню, где я засела вести переговоры с учениками и их родителями.

Мне хорошо за тридцать, и я живу с отцом. Звучит как признание в клубе каких‑нибудь анонимов. На самом деле всё просто: я не вижу смысла в отдельном проживании. Моя личная жизнь находится в настолько безнадёжном положении, что я просто смирилась. Папа после смерти мамы тоже закрылся от всего мира. Нам хорошо вдвоём. Тем более что трёхкомнатная квартира, полученная в далёком советском прошлом моим дедом‑инженером, невероятно комфортна для совместного проживания.

— Я НИКОГДА больше не буду брать учеников младше девятого класса от знакомых и всяких шишек! — в очередной раз зарекаюсь.

— Что на этот раз? — с улыбкой интересуется папа. Щёлкает кнопкой чайника и роется в шкафу в поисках вкусностей.

— Это внебрачная дочь министра образования области, ну и, следовательно, его внук. — Вздыхаю тяжело. — Отличный мальчишка, шебутной, но умненький. И невероятно тревожная мать. Просто клиника какая‑то!

— У Олега Петровича есть внебрачная дочь? — удивляется папа. Так и не найдя сладостей, начинает разводить себе чай. — Он вроде примерный семьянин всегда был.

— Как я поняла, она родилась до его официального брака, но с её матерью у него не получилось. Просто добрачный ребёнок. Слухи об их отношениях ходят разные, но, сам понимаешь, правду никто не расскажет. — Снимаю очки и устало тру глаза. День сегодня был долгий. Завтра свадьба у Инны, а я с трудом успела всё.

— Ясно. Ну всякое бывает, — папа философски пожимает плечами. Он в целом не особо любил заглядывать в чужие корзины для грязного белья. — Дочь моя, а у нас в доме хоть сахар‑то есть?

Папа — жуткий сладкоежка. Сахар у него скачет, врач просит ограничивать. Поэтому мы перешли на сахарозаменитель и полезные сладости. Всё это крайне бесит папу. А сегодня у меня попросту нет сил воевать с отцом за его здоровье: последние анализы были хорошие, да и он тоже устал.

— Посмотри в соседнем ящике. И зефир, который ты проигнорировал, очень вкусный. Он домашний. — Улыбаюсь, глядя, как папа радуется сахару.

— Какой зефир? — Папа опять ныряет вглубь кухонного гарнитура в поисках вкусностей.

— Вот та коробочка с тюльпанами, — удалённо руковожу отцом. — Левее, правее, за конфетами из зелёного чая. Ага.

— Это съедобно? — недоверчиво уточняет отец. — В прошлый раз у тебя так выглядело мыло.

Смеюсь. Да, дети как‑то подарили на 8 Марта мыло в виде тюльпанов, отец долго ругался, глядя на такое безобразие в ванной.

— Точно‑точно! Это моя ученица после девятого класса собирается поступать в колледж на кондитера, тренируется.

Благодарю отца за чай и с удовольствием первой ем зефир. М‑м‑м, как вкусно! Надо будет ещё раз поблагодарить за него.

— А вкусно! — удивляется папа. — И что, совсем без сахара?

— Да, там какой‑то заменитель. — После сладкого глаза мгновенно начинают слипаться, но мне нельзя. Надо ещё погладить платье на завтра.

— Какая‑то ты совсем замученная, — чутко подмечает папа. — Может, сократишь занятия?

— Со мной всё в порядке, — улыбаюсь.

Меня часто спрашивают, зачем я так много работаю. Ипотеку платить не надо, детей или мужей, которых надо кормить, нет. Папа вполне самостоятельно и прилично зарабатывает. Я всегда отшучиваюсь про кредиты, которые сами себя не заплатят. Вот только кредитов у меня нет. А есть цель. Надеюсь, завтра я стану к ней немного ближе.

С утра мне надо успеть в центр репродукции. Пришли мои последние анализы, и врач хочет обсудить предстоящее ЭКО.

После моих неудачных романов и просто злого рока в лице бесконечной череды женатых парнокопытных я зареклась заводить отношения. Даже если вдруг мне попадётся свободный, я всю жизнь буду бояться, что бумеранг вернётся. Что я окажусь по ту сторону измены. Не хочу так. А ребёнка хочу.

Я решилась на ЭКО, накопила денег — не только на процедуру, но и на первое время. Чтобы я и малыш ни в чём не нуждались. Да, отец всегда поможет и поддержит, но жизнь так быстротечна, а он не молодеет. Я сама должна быть уверена в финансовой безопасности.

Если завтра всё пройдёт успешно, то летом мы начнём процедуру ЭКО.

Губы сами собой растягиваются в улыбке. Я уже представляю своего малыша: крепенького, темноволосого, с пронзительными голубыми глазами. Я буду качать его на руках вопреки всем советам «не приучать», буду не спать сутками, готова терпеть любые невзгоды — только бы этот малыш стал реальностью.

— Дочь? — зовёт отец.

— А? — встряхиваюсь, совсем ушла в себя.

— Ты чего зависла? — уточняет, доедая зефир.

— Да вот, завтра свадьба у Инны. Вспоминаю, всё ли подготовила, — выкручиваюсь. Отец против «детей из пробирки». Для него я просто случайно «залечу». Благо, он никогда не лезет в мою личную жизнь, хотя и знает о моём «везении». Поэтому вряд ли удивится отсутствию папы у моего малыша.