- -
- 100%
- +
– Администраторы кафе в таких галстуках на людях не появляются, – проявил бдительность Бернс.
– Ну так он её в нерабочее время удавил, – ответил Клейборн. – А может, это вообще её штучка! Если уж бабы носят брюки и полицейскую униформу, то отчего бы и галстук-удавку не нацепить...
– Детектив, – поскребся у дверного косяка полицейский, похожий на лопоухую мышь, – подозреваемый хочет что-то сказать вам.
Едва Клейборн заглянул в соседнюю комнату, как бледный, заплаканный мужчина кинулся к нему. Два полицейских ухватили мужчину под руки.
– Это он? – Джосс указал на подозреваемого подбородком, хотя всё и так было ясно.
– Кристофер, Кристофер Уинсли Свитхарт, – торопливо заговорил тот. – Мистер детектив, я ее любил! Мы хотели пожениться, я вчера сделал ей предложение, она была счастлива, пела от счастья... Вот взгляните-ка...
Суетясь и нервничая, он вытащил из кармана пустую коробочку, обитую атласной тканью. Затейливые складочки внутри были скреплены золотой булавкой с крохотной белоснежной бирочкой ювелирного магазина «Элайза».
– На пальце убитой было помолвочное кольцо, Бернс? – спросил Клейборн, хотя опять же, прекрасно помнил, что никакого кольца на руке девушки не видел.
Напарник покачал головой.
– Кольцо найдено при обыске в брючном кармане Свитхарта, – сказал один из полицейских. – Вот оно, в пакете.
– Я любил её, – упрямо твердил Свитхарт.
– У вас есть галстук-удавка? – спросил Клейборн.
– Его, кажется, недавно подарили на тридцатилетие, даже не помню, кто… Просто нашёл его позавчера в шкафу, даже не доставал его из футляра. Не мой стиль, – сказал Свитхарт. – Детектив, прошу вас, я не могу сейчас… Я её любил.
Его руки дрожали, губы тряслись. Но сколько уже Клейборн такого видел! Утверждая, что любят, люди топили, душили, резали и сталкивали в пропасть, застреливали, рубили... Делали это и женщины, и мужчины, да только мужчины чаще убивали своих подружек, чем наоборот.
– Если это не вы, то кто? Расскажите. Может, заходил кто? – встрял Бернс.
Свитхарт затрясся ещё сильнее и вдруг изо всех сил принялся мотать головой.
– Нет, нет. Нет!
– Да тут всё ясно, – сказал детектив Клейборн. – Заверните красавчика, возьмём его с собой.
– Я ее любил! – тоскливо, как брошенный хозяином пёс, провыл Свитхарт.
– Мы разберёмся, обещаем, – поспешно заверил его Бернс. – Если вы не убивали, если найдутся улики против другого человека, то вас выпустят.
– Бернс, – одёрнул мальчишку детектив. – Что ты несёшь?
Напарник понурился и поплёлся следом за Клейборном.
ГЛАВА 3. Сэйди
Здание музыкального театра «Алое крыло» всегда восхищало Сэйди Браун. Она гуляла мимо него бесчисленное количество раз, воображая себя выступающей на сверкающих огнями подмостках. Девушка считала, что знает о мюзик-холле всё. От момента зарождения театра, когда представления проводились полунищей труппой, состоящей всего из шести человек – они выступали в холлах крупных театров, развлекая дешёвую публику, потому что к богатой их не подпускали. Их выгоняли почти отовсюду. Они шли петь и плясать на бульварах и в парках, а чуть подзаработав, купли шикарные костюмы и отправились на гастроли по всей Республике. По всем её бескрайним просторам! Выступали в основном в вестибюлях отелей или в маленьких провинциальных театрах. И в конце концов предприимчивый основатель выбил себе один-единственный номер в музыкальном театре. Тогда он располагался не на проспекте Родни-Крик, а в более тихом месте. Директор этого театра разрешил ребятам выступать в течение сезона, а затем украл их номер. Осенью, с началом нового театрального сезона, двери его дворца танца и песни оказались для труппы закрыты. Только одну из девушек взяли на вторые роли в театре. Лидер труппы поклялся отомстить. Найдя ещё четверых авантюристок, горластых, красивых наглой и вызывающей сексуальной красотой, он отправился в новый тур. И был так успешен, что, приехав, купил весь театр с потрохами. Чего ему это стоило? Труппа жила, во всём себе отказывая, лишь бы скопить побольше денег.
После этого основатель «Алого крыла» выгнал всех артистов, включая ту девушку-предательницу, а театр дал одно представление – бешено популярное среди богатой публики. Музыкальный театр, когда спектакль закончился, а люди разошлись, сгорел дотла, будто бы случайно. Основатель, получивший неплохие страховые выплаты, отстроил новый театр. И вот тогда мюзик-холл «Алое крыло» – по названию самой первой постановки – открылся и моментально стал самым известным и популярным не только в Лудигане, но и во всей Объединённой республике, и даже за её рубежами.
Сэйди гуляла по Родни-Крик и с упоением разглядывала огромные сверкающие окна, вычурные балкончики на угловой части, отделку здания из огромных пластиковых панелей ярко-красного цвета. Вечерами тут сияло столько огней, что на них летела целая армия пташек, бабочек и мошек, то есть девушек совершенно разных профессий, мечтавших о том, чтобы попасть не на сцену, так хоть в зрительный зал. Иногда какой-нибудь из них выпадало счастье – ищущие удалых развлечений и лёгкой поживы хищные «жуки» и даже «мураши» хватали девушек под локоток и влекли сначала в роскошную чащу бархатных портьер и дорогих кресел, а затем и в свою куда более скромную кровать.
За одну только возможность увидеть новую постановку девушки готовы были и не на такое. А уж если какой-нибудь ушлый парень сулил возможность выступить на кастинге перед знаменитыми режиссёрами «Алого крыла» – девицы бежали со всех ног, теряя каблуки, остатки достоинства, разум и вообще всё. Порой и жизнь, если парень оказывался каким-нибудь ненормальным. Сэйди везло, она на таких негодяев имела отличный нюх. Да и нравились ей более положительные парни, работящие, потому что жуки – бандиты и хулиганы различного калибра – её пугали. С мурашами, как называли рабочих, фабричных или мастеровых, было как-то спокойнее.
Но, конечно, она утопала в мечтах встретить птицу высокого полёта – сценариста, помощника режиссёра, кого-то, кто ахнет при виде её скромной фигуры и скажет: «Да боже ты мой, вот она, звезда мюзикла!» И тогда перед Сэйди Браун откроются и больше никогда не захлопнутся двери в счастье!
Донни Шейна она тоже встретила именно здесь, возле этого театра. В один промозглый день августа, больше похожего на октябрь, он вышел из бокового входа, натянув шляпу до плеч и подняв воротник до ушей. Думая, что это может быть кто-то из известных артистов, восторженная группка девиц, караулившая у парадного крыльца, радостно запищала и кинулась к парню. Но тут он раздражённо швырнул шляпу в лужу и принялся её топтать. И восхищённые повизгивания тут же сменились разочарованным воем. Донни был всего лишь Донни: повар, который хотел быть пианистом. И его в очередной раз не взяли в оркестр из-за грубоватой внешности. В «Алом крыле» особенно трепетно относились к красоте. Толстая шея, широкое красное лицо и нос помидоркой красивыми не считались. Даже для пианиста, хоть ему и не отплясывать на сцене.
А Донни был пианистом, и отличным! Его мать давала частные уроки фортепианной игры. Дональд Шейн с её молоком всосал любовь к музыке. А готовить начал просто потому, что больше некому. Мама берегла руки, а рукам сына было всё равно, за какую работу браться. Он ничего не берёг, кроме своей матери, и позже, познакомившись с этой женщиной, Сэйди была ею очарована. Такая хрупкая, красивая, словно нездешняя!
Донни перенял от мамы всё и даже больше. Только не внешность: это было от отца. По семейной легенде, поведанной им Сэйди спустя месяц знакомства, Дональд Шейн был зачат в гостинице мужественным, но некрасивым капитаном. Пианистка Виктория Эсли, пребывавшая с музыкально-вокальным коллективом на гастролях в Лудигане, ошеломила капитана огромными синими глазами и схожестью с белоснежными статуэтками из фарфора. Ну, и игрой на рояле в комнате отдыха.
Там они и согрешили. После чего бравый моряк отправился обратно в свою Эрзалию, землю коренастых рыжих мужчин с красными лицами и носами-помидорками. Он обещал вернуться. Они успели взять разрешение на брак в церкви. Виктория даже присвоила себе фамилию Шейн – увы, слишком рано. Говорят, это плохая примета для невесты – называться фамилией будущего мужа заблаговременно. Море покачало-покачало на ладони хрупкий эрзалийский кораблик, да и взяло его себе вместе с грузом и командой. Капитан не покинул судно. Он отправился на дно вместе с ним и с именем Виктории Эсли на устах.
Хотя, конечно, это была только семейная легенда, поэтично приукрашенная. Как оно произошло на самом деле, не знает никто.
В любом случае, Сэйди благодарила Милорда за то, что Донни Шейн появился на свет и пребывал на нём вот уже двадцать восемь не вполне благополучных лет. Если бы они были прожиты легко и беззаботно, то Донни не стал бы топтать свою шляпу, а Сэйди не кинулась бы её поднимать и отряхивать и не нашла бы работу официанткой в ресторане «У Поджина».
А в ресторане «У Поджина» была сцена. На которой стояло маленькое барное пианино и сверкал новенький микрофон. И скромная рампа освещала фигуру певицы, которая трижды в неделю исполняла там давным-давно всем известные шлягеры.
По воскресеньям Донни и Сэйди, словно заговорщики, оставались в ресторане дольше всех и выступали на этой сцене перед тенями, сгустившимися в пустом зале. Он играл как бог, а Сэйди пела, словно ангел. Их объединяла любовь к музыке и желание поведать о себе миру, но Энди Поджин не позволял повару и официантке выступать открыто.
– Когда-нибудь мы будем взрывать своими выступлениями огромные залы, – говорил Донни. – Меня вдохновляет история «Алого крыла».
– А меня нет, – вздыхала Сэйди. – Кто знает, сколько там наврано? Да и потом, у нас нет такой труппы, чтоб ездить по стране с выступлениями. Быть может, мы её когда-нибудь и отыщем, но сейчас надо пробовать какие-то другие способы прорваться на большую сцену.
***
И вот на излёте октября, когда город был до отказа наполнен моросью и туманом, Донни и Сэйди снова остались в вечернюю смену, а когда она закончилась, закрыли двери, пробрались в зал и включили микрофон. Свет уличных фонарей падал на маленькую сцену через большие окна ресторана, и это создавало ощущение чуда и таинства.
Сэйди сняла кружевной передник и наколку. Донни снял нарукавники и плотный фартук. Подал девушке руку. Вместе они забрались на сцену. Донни сел за пианино и тихо, без стука, открыл крышку, Сэйди встала рядом и слабо подула в микрофон. Протяжный негромкий гул разнёсся по залу.
– Давай, – вполголоса произнёс Донни.
Не было смысла шептаться. Никто не слышал их: по правилам, заведения закрывались в час ночи, а было уже почти два. Никто не видел их: свет ведь был погашен. Даже уборщица, не глядя на молодых людей, закончила мытье пола и ушла, тяжело ступая разбитыми ногами. Но страшно было спугнуть что-то иное, что-то лёгкое и в то же время очень серьёзное, настоящее, что витало здесь, в этом зале, когда Донни и Сэйди были одни.
Донни вдохнул, выдохнул – и коснулся руками клавиш пианино.
Сэйди вдохнула и задержала дыхание – всего лишь на пару секунд. Первые аккорды дали ей время настроиться, войти в крошечный мир песни.
И песня родилась на свет – нежная, светлая, такая, от которой слушатели непременно заплакали бы.
Но только этот нескладный, полноватый парнишка был всего лишь поваром. А эта прелестная девушка с неумело завитыми кудряшками – официанткой. Никто бы не позволил им играть и петь при слушателях. Слишком уж не артистичный был у них вид и слишком бедной – одежда. Униформа ресторана сидела на них не слишком ладно, а обувь была потрёпанной.
Все кажется бессмысленным,
Расплывчатым,
И стонет жизнь,
И наступает смерть,
Но в зале гаснет свет
И в мраке дымчатом
Выходит ангел,
Чтобы песню спеть…
Песня звучала так подходяще к этому времени и месту, что и пианист, и певица ощущали это всей кожей – даже нет, больше, всей сущностью! У Сэйди то и дело дрожал голос, у Донни срывались пальцы с клавиш, на глаза обоих наворачивались непрошеные слёзы. И они даже не удивились, когда в темноте и тишине, которыми окончилось их тайное выступление, прозвучали аплодисменты. Молодые люди чувствовали, что заслужили их – в музыке и песне был нерв, была настоящая жизнь!
Но уже через мгновение, когда магия песни растворилась в воздухе, Сэйди прижала к губам ладонь.
– Ох, – прошептала она.
– Не бойтесь, – сказал аплодировавший им человек, выходя поближе к освещённому пятачку сцены, но все ещё оставаясь в тени. – Вы не забыли запереть дверь. И никто не выдаст вашей тайны. Даже я.
– Но что вы хотите? – спросила молодая официантка. – Как вы вошли?
А повар встал из-за инструмента и скрестил на груди руки.
– Полагаю, грабитель. Ну так зря пришли, мистер! Деньги из кассы уже сданы хозяину, там лишь мелочь на сдачу.
– О, у меня полным-полно денег, молодые люди, – засмеялся человек. – Мне не нужна ваша мелочь, оставьте себе, спасибо.
Ух, какой это был жуткий, мертвенный смех! Просто мороз по коже! Сэйди вцепилась в руку своего парня. Только успокоения это ей не принесло никакого – потому что рука у Донни дрожала.
– Так чего же вы пожаловали? – воскликнул повар, пытаясь прогнать страх.
– Послушать. Сыграйте мне ещё одну песню, спойте мне. Там, где я живу, нет музыки, нет никаких песен.
– Странное, должно быть, место, – пробормотала Сэйди совсем тихо, но пустой зал сделал её слова очень даже слышными.
Человек опять рассмеялся.
– Вы просто не представляете себе, насколько, – сказал он. – Ну же! Песню! Долго мне вас уговаривать?
– Мы закрыты, – неуверенно сказал Донни.
– По десять кроулов каждому, – человек снова похлопал, и только теперь Сэйди увидела, что он в перчатках.
Вот почему аплодисменты были такими громкими и гулкими. Совсем не то, что от голых ладоней. А десять кроулов, это же два двухнедельных жалованья, заработок за целый месяц, если с одним выходным!
– Мы закрыты, – в голосе Донни зазвучала тревога.
– По двадцать… пять, – человек подошёл к сцене и положил на её дощатый пол стопку больших серебряных монет. – И эти уже ваши.
– Хорошо! – почти истерично выкрикнула девушка. – Давайте!
Никогда ещё Сэйди так хорошо не пела и никогда ещё Донни не играл так плохо.
– Чтоб ты мясо так жарил, как бренчишь, – рассердилась девушка, закончив песню.
Парень ей не ответил, только опустил голову.
– Он прекрасно бренчит, а вот мясо всегда жарит средне, но теперь всё изменится, – улыбнулся человек.
Тут-то его Сэйди и разглядела – у него лицо будто бы красным подсвечивалось, и непонятно было, откуда идёт этот свет. Красновато-карие глаза и острые черты лица заставили девушку вздрогнуть, будто её внезапно просквозило.
– Забирайте ваши кроулы и проваливайте, – буркнул Донни. – Я спать хочу. И я ухожу! И Адельсайд уходит! И мы закрыты!
– Хорошо-хорошо, – руки в перчатках поднялись ладонями вперёд, человек отступил на шаг назад, и его лицо снова исчезло во тьме. – Я уже ушёл.
И пропал. У Сэйди аж в горле перемкнуло, но ненадолго. На сцене осталось пять аккуратных столбиков монет, и девушка кинулась их считать. Пятьдесят кроулов! За одну песню!
– Мог бы и получше сыграть за такие-то деньги, – сказала официантка. – Боже, да за это можно снять нормальную квартиру. С отоплением, а не с крошечной печкой! Не подумал об этом? Ну ты и осёл! А ведь впереди зима…
Пока она перебирала серебристые кругляши, Донни взял с вешалки у дверей своё пальто и вышел. Сэйди опомнилась лишь тогда, когда почуяла холодное дуновение от выхода. Торопливо сунув деньги в сумочку, она кинулась догонять. Вместе они заперли дверь и посмотрели друг на друга. На улице пронзительно свежо пахло осенью, шуршали ещё не облетевшие деревья и горели рыжие уличные фонари.
– Выброси эти деньги. Или отдай нищим, – посоветовал Донни. – Разве ты не понимаешь, кто это был?
– Нет, – быстро сказала Сэйди. – Не понимаю, не хочу понимать, и вообще – чудес не бывает, но с нами произошло чудо! Боже правый, Донни Шейн, глянь сюда, ну, посмотри на меня! У нас теперь деньги есть. Ты же помнишь, что нам сказал директор: рылом не вышли выступать на сцене, приличная публика не любит замарашек. Ну так давай купим одежду, сходим в салон, приведём себя в вид... И уйдём отсюда куда-нибудь в нормальный ресторан, где будем любимым делом заниматься, а не убиваться за гроши. Или, может, попытаем счастья в «Алом крыле» ещё разок? А?
– Я заработаю ещё много денег, сколько хочешь денег, – с отчаянием сказал Донни, – только не бери их у дьявола, Сэйди, не надо.
– Какой же он дьявол? Просто богатый чудак. У дьявола, Донни, рога и копыта, хвост с красной кисточкой и раскосые глаза, один чёрный и другой зеленый. Дьявол – это демон ада, он и пахнет серой, а этот пахнет одеколоном и деньгами.
– Твои познания в демонологии меня пугают, – нервно засмеялся парень.
Смех его разнёсся далеко по пустынной и холодной улице – так далеко, что даже показалось: они остались вдвоём в целом городе. Пустом и гулком, как жестяное ведро.
– Послушай, Дон, мне двадцать три, и я страшно устала быть то поломойкой, то официанткой. Пусть даже демон придёт и велит отдаться мне ему за деньги, я уже и на такое пойду, так устала от всего этого. Только уж пусть это будут очень большие деньги, – торопливо заговорила девушка.
От отчаяния Сэйди казалось, что это так и есть, хотя при мысли о том, чтобы оказаться в чужих противных лапах, ей делалось по-настоящему дурно.
– Дьявол не демон, а отец демонов. И он принимает любое обличие, – сказал Донни. – Послушай, Сэйди, я… Да не беги ты так! Дай договорить! Да, мы плохо начали, но это всё временно. Мы ещё будем богаты, мы ещё будем счастливы с тобой! И ты будешь петь на лучших сценах Бентии или даже мира, когда я стану знаменитым поваром.
– Но я хочу, чтобы и ты был лучшим музыкантом страны, – недовольно заявила Сэйди, чуть замедляя стремительный шаг. – Ох, чтобы ты знал, Донни, как я устала целыми днями топтаться по залу, эти подай-принеси, руки куда не надо суют вот тоже, да ещё путают честную официантку с какой-то дешёвкой! А я ведь не дешёвка! И у меня парень есть, а что это за парень, который весь день в кухне и не может дать никому отпор за свою девчонку? Да пока ты жаришь один двойной стейк, меня успевают облапать раз пять-шесть. Я уж про то молчу, Донни, что у меня лишней пары башмаков нет, а в этих вся подмётка протёрлась, так что я ноги боюсь от земли оторвать, вдруг дыры кто увидит! Я не могу так больше, понимаешь, не могу! Я устала быть нищей! Никому я этих денег не отдам, а лучше заплачу за квартиру вперёд, и пальто куплю, и туфли… нет, теплые ботинки! На меху… И шарфик с перчатками им в тон. А уж поем – хорошо поем, не объедки какие-нибудь, что у нас там предлагают работникам. И если ты думаешь, что зазорно петь за деньги, то к чему же мы тогда вообще идём? Всю жизнь подошвы в ресторане протирать я не буду, я хочу петь, петь, Донни! Пусть этот дьявол приходит и просит что угодно – как он сказал? Там, откуда он родом, нет музыки? Я продам ему музыку, какую только захочет, лишь бы платил!
– Ты знаешь, чего хочет дьявол. Твою душу, – тихо сказал Донни, ни разу за всю долгую тираду не перебивший Сэйди.
– Да пускай забирает! Тебе-то небось она без надобности?
Донни запнулся и остановился. Сэйди прошла ещё несколько шагов, пока не сообразила, что идёт одна, и обернулась.
– Ты как хочешь, Донни, а я от тебя ухожу. Хоть к дьяволу, хоть к кому. Можешь уж сегодня переночевать у нас, и потом тоже – я не гоню так сразу. Ищи себе комнату сколько понадобится. А только между нами всё кончено. Да, мистер! Кончено! Мы больше не друзья.
Ни слова не говоря, парень повернулся и пошёл куда глаза глядят. Сэйди – в другую сторону. На углу Двенадцатой и Цветочного переулка она обернулась. Донни уходил, свесив голову и опустив плечи. Ни дать ни взять, побитая собака. Сэйди сжала кулачки. Ей хотелось крикнуть ему вслед: да остановись же ты, дубина! Постой! Идём вместе!
Но отчего-то так и не крикнула.
Кончено… самое время было подумать, что у них так толком ничего и не началось.
ГЛАВА 4. Изгнание
Наутро Сэйди проснулась оттого, что в квартирке пахло едой. Звуки скворчащего и стреляющего масла, тихий гул газовой плитки, запахи бекона, яичницы и кофе, и поджаренного хлеба… Округлив глаза, девушка вскочила с кровати, как была – в простом и увы, далеко не новом пеньюаре. Ну ладно, допустим, Донни вернулся и это просто отличная новость. Но кой чёрт он готовит? Откуда притащил плитку? Какой ужас! Если их выгонят, то непросто будет найти такое же хорошее жильё за эту же цену! Полкроула в месяц за газ, полтора за отопление и полтора за съём – и это считалось отличной ценой за две комнатушки, каждая из которых была размером примерно с жестяную коробку для леденцов. Тут была ещё крохотная туалетная комнатка, в которую вмещались только жестяной унитаз и крошечная раковина с краном. Из него всегда капало, раздражая слух бесконечным стуком воды о гнутую жесть, но у других-то и того не имелось.
Так вот, готовить и даже просто греть воду в комнатах запрещалось строго-настрого, это после большого пожара, из-за которого выгорел почти весь Грустный квартал. Очень утомляло постоянно искать, где стирать и сушить белье, готовить и есть, поэтому Сэйди, когда познакомилась с Донни и устроилась официанткой, обрадовалась решению хотя бы проблемы с питанием. Но за готовку хозяин выгонит, даже если надбавить целый кроул. А поди поищи в этом битком набитом людьми городе что-нибудь “с удобствами” за меньшие или хотя бы за такие же деньги! Так неужели Донни сошел с ума и решил сделать невероятную вещь – завтрак ценой в их проживание тут?
Выскочив в соседнюю комнату как была, босиком, в тонкой сорочке и непричёсанная, Сэйди увидала мужчину, вовсе не похожего на Донни. Тот был ниже, более плотным, с округлыми боками и заметным животиком. А этот, стоявший боком к двери, выглядел изящным. Да-да! И как это он жарил бекон, умудряясь не забрызгать кроваво-красную рубашку жиром?
Только оценив наметанным взглядом черные брюки, дорогие туфли, роскошную рубашку и бордовый с золотой вышивкой жилет, Сэйди запоздало взвизгнула и метнулась обратно в комнату, в ужасе завертелась на месте, ища – юбку, кофту, халат, хоть что-нибудь, чтобы прикрыться, но мужчина, как был, со сковородкой и лопаточкой в руках, уже встал в дверях.
– Сэ-эйди, – сказал он мелодичным голосом, который девушка тут же узнала.
Это он, вчерашний богатый гость, оставивший пятьдесят кроулов за одну песню! Сэйди скорее запоминала тембр голоса, нежели внешность. Да и вчера она видела этого человека в темноте.
– Умоляю вас, не надо бояться. Я здесь, чтобы сделать вам до невозможности хорошо! – продолжил мужчина.
В отчаянии Сэйди взвизгнула, схватила стул и закрылась им.
– Все вы так говорите, – стуча зубами, с трудом выговорила она. – Уходите! И заберите это всё, вашу плитку, сковородку и… и…
– И ваш завтрак? Вообще-то я планировал подать его вам в постель, несравненная Сэйди.
Девушка взвизгнула и крикнула:
– Не подходите ближе! Иначе я… Я стулом!
– Хорошо, не подойду, – пообещал мужчина и поставил сковородку прямо на пол, потому что в комнатке не нашлось стола, а к подоконнику он не пошёл. – Завтракайте. Я подожду… снаружи.
– Нет! – перепугалась Сэйди. – Уходите! Совсем уходите! Сейчас придёт мой др... мой жених… и вам не поздоровится!
Незваный гость засмеялся. Смех получился жутковатый. Сэйди, как ни была перепугана, а подмечала каждую мелочь. А может, именно со страху и подмечала! У страха-то глаза, как известно, велики – вот и видят что попало! А попало им странное выражение лица незнакомца: рот смеётся, блестит зубами, а глаза – глаза страшные. Мёртвые глаза. Чёрные и мёртвые!
– Я подожду. Вы завтракайте, Сэйди, а потом я расскажу, зачем пришёл. Вам совершенно нечего бояться.
Сэйди всхлипнула и постаралась поудобнее перехватить тяжёлый стул.
Мужчина положил на сковородку деревянную лопаточку и вышел. Слышно было, как щёлкнул язычок защёлки в замке. Сэйди осела на пол, вытянула босые ноги и заревела в голос. Но еда пахла вкусно – так вкусно, как никогда в жизни. И раз уж её приготовили, то надо было, наверно, и съесть. Девушка осторожно подползла на четвереньках к сковороде и потыкала в неё лопаткой. Яичница была самая настоящая. А ведь в другой комнате, наверно, остывал бекон, хрустящий, судя по аромату, подкопчённый, упоительно солоноватый! Рот Сэйди наполнился слюной. Но она не забыла о том, как перепугал её этот странный визит. Поэтому она бегом бросилась к двери и проверила, что та заперта. Так же бегом кинулась обратно, оделась – точнее, скинула пеньюар и надела старенькое платье – и с жадностью съела всё, что было приготовлено гостем.