Наследие пепла: Трупы прошлого

— Какая разница, чем пахнет дома или как он обставлен? Зато у нас был один и тот же секретный код. Момент, когда родители переходили на русский, чтобы обматерить ситуацию или друг друга, думая, что мы не понимаем. Вот это роднит лучше любых учебников.

Я посмотрел на неё, и в темноте её глаза казались почти чёрными.

— Я видел в тебе не «новенькую с акцентом». Я видел обычную девочку. Ту, кто понимает, каково это — жить на два фронта. И как страшно влиться в новую компанию, не то что в другую страну.

Ксения улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что мне стало стыдно за свои мрачные мысли о завтрашней вечеринке. Она придвинулась ещё ближе. Её плечо коснулось моего, и я не отстранился.

Обычно прикосновения вызывали у меня желание сбежать, выставить защитный барьер, кожа начинала ныть от чужого присутствия. Но Ксения... Ксения была другой. Она не требовала, чтобы я был сильным. Не ждала, что я возьму на себя ответственность за весь мир и стану для всех удобным. Она просто была рядом. Своя.

— Ты тогда защитил меня от тех парней у школы, — вспомнила она, глядя на угасающий костёр. — Помнишь? Они смеялись над моим акцентом. А ты подошёл и сказал, что если они не заткнутся, то узнают, каково это — лететь через забор головой вниз.

— Я помню, — кивнул я. — Ты стояла такая маленькая и злая... Как котёнок, который готов царапаться.

— Ты был не лучше, — она ткнула пальцем мне в грудь. — И глупым. Рисковал ради незнакомки. А тебе рюкзак порвали и синяков оставили.

— Разве для того, чтобы помочь, человек обязательно должен быть знакомым? — парировал я.

— Вот именно поэтому мы так быстро подружились, — рассмеялась Ксю.

Она замолчала, перебирая пальцами этикетку на банке. Ветер стих, и ночь стала тихой, только волны лениво накатывали на берег. Вдалеке наконец хлопнула дверца машины — Деймон, похоже, всё-таки уговорил Эбби сесть внутрь.

Я посмотрел на неё долго. В этот момент мне захотелось сказать ей всё. Рассказать о предчувствии, о том, что завтрашний день кажется мне ловушкой, о том, что этот банк пахнет смертью ещё до того, как мы туда вошли. Но я не сказал. Не хотел портить этот момент. Не хотел видеть страх в её глазах.

Вместо этого я просто накрыл её ладонь своей. Её пальцы были холодными, но мои — ещё холоднее. В этом прикосновении было что-то якорное. Будто она единственная держала меня на поверхности этого безумного океана, в котором мы все тонули.

— Спасибо, что ты есть, Ксю, — сказал я честно, глядя ей прямо в глаза. В темноте они казались почти чёрными, но я знал их цвет наизусть. — Без тебя я бы, наверное, уже давно сошел с ума. Или убил кого-нибудь.

— Не за что, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что мне стало стыдно за свои мрачные мысли. Она слегка сжала мою ладонь в ответ. — Мы же команда. Помнишь? Как в том комиксе, который мы читали в пятом классе.

Я поморщился, словно съел лимон вместе с кожурой.

— НЕТ! Забудь это, пожалуйста! — я попытался убрать руку, но она не отпустила.

— Неа! — она рассмеялась, звук был звонким, разбивающим ночную тишину. Ксю толкнула меня плечом, чуть сильнее, чем требовала дружба. — Ты был Доктором Думом, но всё равно спасал мир. В маске, в плаще… Такой пафосный. А я была тем, кто не давал ему сбежать на пенсию… Алой Ведьмой вроде?

— Заткнись! Умоляю! — простонал я, закрывая лицо свободной рукой, но улыбка всё же предательски поползла по губам.

Она подурачились ещё немного, толкаясь и смеясь, как два идиота.

Ксю вдруг стала серьёзнее. Она вытащила руку из моей и провела ладонью по лицу, сбрасывая остатки смеха.

— Короче, если тебе будет лучше от этого, то обещаю: завтра я не пью, — её голос стал твёрдым, стальным. — И буду следить за всеми. Как наседка.

Я удивлённо поднял бровь. Ксения и алкоголь были неразлучны, как близнецы. Это было знакомое чувство рядом с ней — она всегда умела подставить плечо именно тогда, когда никто не просил. Уже не впервые Ксю помогала так, тихо и без лишнего пафоса.

— Спасибо, — я кивнул, чувствуя, как узел тревоги в желудке немного ослабевает. — Мне правда будет так спокойней. Зная, что ты трезвая… это плюс один к выживанию.

— О чем воркуете, голубки? — раздался голос со стороны машины.

Мы с Ксю резко обернулись. Деймон стоял у открытой дверцы водительского места, вытирая руки о джинсы, словно только что сделал что-то грязное. Его волосы растрепались, но улыбка была на месте — та самая самоуверенная ухмылка, которая бесила и притягивала одновременно.

— Неужели справился с этой психопаткой? — спросила Ксения, кивая на машину, где мирно посапывала Эбби.

Деймон перевёл дух, посмотрел назад, на темный силуэт машины, и вернулся к нам, засунув руки в карманы.

— Я вообще не понимаю, как можно быть такой… — он покачал головой, усмехаясь. — Минуту назад она вообще не хотела лезть в машину, орала что-то про независимость и права женщин, а теперь… — он не успел закончить.

— Дай угадаю, она спит, — перебил я, угадывая сценарий наперёд. Эбби могла быть ураганом, но усталость брала своё.

— Да! — продолжал удивляться Деймон, разводя руками. — Вырубилась, как только голова коснулась подголовника.

Я хмыкнул, и уголки губ дрогнули.

— Ничего удивительного, это в её духе.

— Так че обсуждали? — Деймон прислонился к капоту рядом со мной, плечо к плечу. От него пахло сигаретами и ночным холодом.

— Джейс всё еще не нравится твоя идея насчет вечеринки, — ответила Ксю, глядя на меня с лёгким укором.

Я посмотрел на неё взглядом, который явно говорил: «Какого хрена ты сдала меня?».

Деймон же расплылся в улыбке, принимая умиляющий вид, словно я был маленьким ребёнком, который боится темноты.

— Милый, ну что же ты так? — протянул он, склонив голову набок. — Переживаешь за нашу безопасность? Какой ты милый порой, мальчик мой. Беспокоишься о нас.

Я смотрел на него с неким раздражением, но с этой его моськой можно было только посмеяться. Он слишком хорошо знал, как нажимать на мои кнопки.

— Какой же ты придурок, я не могу, — рассмеялся я, качая головой. Смех вышел коротким, нервным.

— Слушай, в тебе говорит твоя интровертность, а не тревога, — парировал Деймон, тыкая меня пальцем в грудь. — Всё будет нормально. Кто не рискует, тот не пьет! Вот лучший девиз.

— Это вообще не девиз, Дейм, — фыркнул я.

— Теперь девиз, — он подмигнул и оттолкнулся от капота. — Ладно, я за руль. Вы с Ксю на заднее, чтобы присматривать друг за другом. И без паники, Доктор Дум. Мы всё контролируем.

— Тварь! Хоть кому-то… — Я хотел огрызнуться насчет комиксов, но промолчал. Деймон уже садился в машину, уверенный в себе, как всегда. Ксю тихо толкнула меня локтем.

— Он прав насчет риска, — шепнула она. — Но я всё равно буду следить.

Я посмотрел на машину, на силуэт Деймона, на темные окна дома за спиной. Где-то там, в темноте, был кто-то ещё. Кто-то, кто не шутил.

— Я знаю, — тихо ответил я, открывая заднюю дверь..

Мы сели в машину. Двигатель зарычал, разрезая тишину. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Мои глаза выглядели уставшими. Но в них всё ещё горел тот самый огонь. Огонь, который не давал мне сгореть. Пока что.

Огонь в костре догорал, превращаясь в кучку тлеющих углей, которые лениво посылали в ночное небо последние искры. Эти искры жили недолго — вспыхивали ярко-оранжевым и тут же гасли, растворяясь в холодной темноте над океаном. Шум вечеринки стих окончательно, растворившись в шелесте волн. Компания разошлась кто куда: кто по домам, кто искать приключений в ночном городе, кто просто исчез в темноте пляжа. На песке остались только они двое.

Пляж казался огромным и пустым без смеха друзей. Ветер с воды усилился, пробирая до костей, заставляя ежиться даже самых стойких. Скотт сидел чуть в стороне, поджав ноги и механически рисуя прутом узоры на влажном песке. Круги, спирали, ломаные линии — все они тут же размывались наступающей водой. Его обычно энергичное лицо сейчас казалось поникшим, освещенным лишь мерцающим светом угасающего костра. Он редко вступал в общие разговоры сегодня, всё чаще поглядывая на телефон, экран которого периодически загорался и гас, но сообщений, которых он ждал, видимо, не было. Или он просто боялся их увидеть.

Сара стояла у кромки воды, спиной к нему. Волны лизали её босые ступни, но она не отходила. Её поза — руки скрещены на груди, подбородок чуть вздернут — говорила о привычной уверенности, но плечи были напряжены. Она развернулась резко, словно приняла какое-то решение, и направилась к нему. Песок хрустел под ногами, звук казался слишком громким в этой тишине.

Она села рядом, чуть ближе, чем требовало обычное дружеское расстояние. Скотт вздрогнул, оторвался от своего рисунка и посмотрел на неё. В его глазах читался вопрос и та вечная, тихая забота, которая заставляла его всегда быть на шаг позади, готовым подхватить, если она оступится.

— Все ушли, — сказала Сара. Её голос звучал громче, чем обычно, словно она пыталась заглушить шум прибоя. Она тут же кашлянула, смягчая тон, и нервно провела рукой по волосам, сбрасывая песчинки. — То есть… я имею в виду, мы одни. Остальные разъехались.

Скотт поморщился, словно звук её голоса причинил ему физическую боль, но быстро скрыл это. Он отложил пруток в сторону, и тот упал в песок с тихим стуком.

— Вижу, — тихо ответил он. Он неуверенно улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — Холодно не будет? Ветер усиливается. Ты же без куртки.

Он начал ерзать, явно собираясь снять свою толстовку, чтобы отдать ей. Это был его рефлекс — защищать, укрывать, спасать. Он всегда чувствовал ответственность за тех, кто был рядом, особенно за неё. Но Сара перехватила его движение. Её ладонь легла на его запястье — твердо, но нежно. Её пальцы были холодными, но прикосновение обжигало.

— Скотт, перестань, — она вздохнула, и в этом вздохе не было привычной команды. Не было той Сары, которая раздавала указания направо и налево, которая могла одним взглядом заткнуть любого учителя. Было что-то хрупкое, словно стекло, готовое треснуть. — Я не замерзла. Мне просто… страшно.

Скотт замер. Он привык видеть её разной: громкой, язвительной, защищающей его от всего мира. Но дрожащей — редко. Он медленно повернул ладонь и переплел свои пальцы с её пальцами. Его рука была теплой, шероховатой от песка, надежной. Якорь в этом шторме.

— Из-за всего этого? — он кивнул в сторону города, где в темноте скрывались огни домов. После пожара, который затронул их всех, мир казался другим. Хрупким. — Из-за того, что произошло летом? Из-за того, как всё изменилось?

Сара покачала головой. Она смотрела на их сцепленные руки, словно ответ был написан там, на линиях ладоней. Она сжала его пальцы сильнее, будто боялась, что он исчезнет, если ослабит хватку.

— Из-за того, что всё может закончиться, — выпалила она. Она не отвела взгляд, хотя её щеки покрыл легкий румянец, предающий её обычную самоуверенность. В свете угасающего костра её глаза казались почти черными, глубокими и полными тревоги. — Мы тут шуточки шутим, тусуемся, пьем дешевое пиво, будто всё нормально. Будто завтра будет такой же день. А я смотрю на тебя и думаю… вдруг завтра тебя не будет. Вдруг я не успею сказать. Вдруг жизнь снова решит проверить нас на прочность, а мы так и останемся просто… друзьями.

Скотт сглотнул. Его кадык ходил ходуном. Он всегда знал, что сказать, чтобы успокоить других, когда они паниковали. Он был тем парнем, который решал проблемы, который носил рюкзаки, который встречал после школы. Но когда дело касалось их двоих, слова застревали в горле, превращаясь в ком. Он посмотрел на их сцепленные руки, потом снова на неё. В его глазах плескалась такая искренняя боль и нежность, что Сара почувствовала, как ком подступает к горлу.

— Я никуда не уйду, — наконец произнес он. Его голос дрогнул, но звучал твердо, как сталь. — Пока я здесь, я не дам ничего случиться. Ты знаешь это. Я всегда рядом. Я никуда не денусь, Сара.

— Я знаю, что ты защищаешь меня, — Сара чуть наклонилась вперед, сокращая расстояние между ними. Её уверенность возвращалась, но теперь она была направлена не на атаку, а на сближение. Она искала его взгляд, не давая ему отвернуться. — Но я хочу не просто защиты, Скотт. Я не хочу быть просто той, кого ты спасаешь. Я хочу… чтобы ты был рядом. Не потому что должен. Не потому что ты чувствуешь ответственность. А потому что…

Она запнулась. Её пальцы сильнее сжали его ладонь, почти до боли. Ветер поднял её волосы, закрыв лицо, но она не убрала их. Она смотрела на него сквозь пряди, и в этом взгляде была вся её незащищенность.

— Потому что я люблю тебя, — выдохнула она, словно сбросила тяжелый рюкзак, который тащила miles. — Вот так. Громко и прямо. Как я умею. Без намеков и игр. Я люблю тебя, Скотт. Давно уже.

Скотт моргнул. Его глаза расширились, и на мгновение он показался совсем растерянным, как мальчишка, который впервые увидел море и не знает, можно ли в него заходить. Он не ожидал такой прямоты, даже от неё. Он привык, что чувства — это сложно, что их нужно заслужить, что он недостаточно хорош для неё, что она заслуживает кого-то яркого, как она сама. Уголки его губ дрогнули, и наконец на лице расцвела та самая улыбка — робкая, но светлая, освещающая всё его лицо, стирающая тени усталости.

— Я… — он начал, потом остановился, поняв, что слова слишком мелкие для того, что он чувствует. Слова были слишком дешевыми для этого момента. Он свободной рукой осторожно коснулся её щеки, большим пальцем проведя по скуле. Его прикосновение было невесомым, боясь нарушить момент, словно она была сделана из того же хрупкого стекла, что и её голос минуту назад. — Я тоже. Давно. Просто боялся, что… что я недостаточно хорош для тебя. Что ты заслуживаешь кого-то более… сильного. Кого-то, кто не боится говорить.

Сара фыркнула, но в её глазах блеснули слезы. Она накрыла его ладонь своей, прижимая сильнее к лицу. Она чувствовала тепло его кожи, запах его одежды — стиральный порошок и немного костра.

— Ты идиот, — прошептала она, но в её голосе не было яда. — Сила не в том, чтобы орать громче всех. Сила в том, чтобы оставаться рядом, когда все бегут. Ты — самый сильный человек, которого я знаю, Скотт Хансен. Ты мой самый сильный человек.

Она не выдержала. Её импульсивность, та самая черта, которая часто втягивала их в неприятности, взяла верх. Она резко поднялась на колени, а затем, словно пружина, рванулась вперед. Скотт даже не успел моргнуть, как она оказалась на нем. Она запрыгнула ему на колени, обхватив ногами его талию, а руками — шею.

Скотт охнул от неожиданности, но инстинктивно подхватил её, обхватив руками за бедра, чтобы она не упала. Они оказались лицом к лицу, невероятно близко. Расстояния не существовало.

— Ты сказал, что ты рядом, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. Её дыхание касалось его губ. — Докажи.

Она не стала ждать ответа. Она поцеловала его первой — коротко, но fiercely, вкладывая в этот жест всю свою нерастраченную энергию, всю накопившуюся тревогу и страх потери. Это был поцелуй требовательный, живой, настоящий.

Скотт не остался в долгу. Он ответил мягче, но уверенно. Он крепче прижал её к себе, словно пытаясь укрыть от всего мира своим телом, словно боялся, что если отпустит, она растворится в ночном воздухе. Его пальцы впились в ткань её одежды на спине. В этот момент шум волн отошел на второй план. Не было ни пожаров, ни страхов, ни сомнений. Был только песок под ногами, тёплые руки, вес её тела на его коленях и обещание, которое они дали друг другу в темноте.

Когда они отстранились, они оба тяжело дышали. Сара улыбнулась — уже по-настоящему, без защитной маски, без вызова. Её лоб опирался на его лоб.

— Всё равно холодно, — соврала она, хотя её лицо горело, а сердце колотилось так громко, что, казалось, Скотт мог это услышать.

Скотт рассмеялся — тихо, счастливо. Звук этого смеха был лучше любой музыки. Он наконец снял свою толстовку, аккуратно помогая ей спуститься с его колен на песок, и накинул ткань ей на плечи. Она утонула в ней, рукава были длинными, пахло им — домом и безопасностью.

— Теперь точно не замерзнешь, — сказал он, поправляя воротник на её шее.

— Зато теперь пахну тобой, — заметила она, укутываясь в ткань, пряча подбородок в воротник. Её глаза смеялись. — Весь школа завтра будет знать.

— Пусть знают, — Скотт встал, протягивая ей руку. Его движения были плавными, уверенными. — Пойдем? Я провожу тебя. До самого порога.

Сара вложила свою ладонь в его. Она не нуждалась в провожатом, она могла дойти сама. Она была сильной. Но сейчас, сжимая его руку, она понимала, что ей не нужно быть сильной каждую секунду. Рядом с ним можно было позволить себе быть просто Сарой. Уставшей, влюбленной, живой.

— Только без геройства, — предупредила она, поднимаясь и отряхивая песок с колен. — Никаких драк с тенями. Никаких подвигов ради галочки.

— Никаких драк, — согласился Скотт, переплетая их пальцы крепче. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько тепла, что казалось, будто костер разгорелся снова. — Только домой.

Они пошли прочь от догорающего костра, оставляя за спиной темную воду и тени. Их силуэты слились в один, и даже ночь казалась не такой густой, когда они шли вместе. Ветер всё ещё дул с океана, но теперь он не казался холодным. Они шли медленно, не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым прикосновением плеч. Впереди была дорога, школа, проблемы, но сейчас, в этой темноте, у них было всё, что нужно.

Они шли медленно, наслаждаясь тишиной ночного города. Фонари редкими пятнами света ложились на асфальт, разгоняя густую темноту. После шумного пляжа и разговоров у костра эта прогулка казалась чем-то интимным, принадлежащим только им двоим. Они решили не идти напрямую, а сделать крюк, обходя спальные кварталы, чтобы продлить этот момент.

— Затишье перед бурей, — повторила Сара слова Скотта, когда они подходили к улице, где жил Тайлер Оливейра. — Иногда мне кажется, что мы сами ищем эту бурю.

Скотт пожал плечами, крепче сжимая её ладонь. — Если искать вместе, то не так страшно.

Они поравнялись с домом Амайи. Двухэтажное здание тонуло в тени деревьев, большинство окон были темными, спали. Но в окне спальни на втором этаже горел тусклый свет, занавеска была слегка отдернута. Сара машинально взглянула наверх, привычка проверять, все ли в порядке у подруги, сидела в ней глубоко.

На следующий день Скотт признался мне, что они с Сарой теперь вместе. Он говорил тихо, отводя взгляд, и краснел так, словно ему было пятнадцать, пусть ему было шестнадцать... Он не пересказывал каждое слово, сбивался и мялся, но мне это и не нужно. Мне не нужны все слова, чтобы восстановить картину. Я знаю их. Я знаю этот пляж, этот пробирающий до костей ветер и тот липкий, невидимый страх, который висел над нами всеми той ночью, словно предчувствуя огонь.

Я просто закрыл глаза, сидя на уроке, и позволил воображению сделать всё за меня. Так, я уверен, всё и было.

Огонь в костре уже догорал, превращаясь в кучку тлеющих углей, которые лениво посылали в ночное небо последние искры. Эти искры жили недолго — вспыхивали ярко-оранжевым и тут же гасли, растворяясь в холодной темноте над океаном. Шум вечеринки стих окончательно, растворившись в шелесте волн. Компания разошлась кто куда. На песке остались только они двое.

Пляж, наверное, казался огромным и пустым без смеха друзей. Ветер с воды усилился, пробирая до костей. Скотт сидел чуть в стороне, поджав ноги и механически рисуя прутом узоры на влажном песке. Я знаю этот его жест — его способ сбросить напряжение, когда мысли не дают покоя. Круги, спирали, ломаные линии — все они тут же размывались наступающей водой. Его лицо сейчас наверняка было поникшим, освещенным лишь мерцающим светом угасающего костра. Он редко вступал в общие разговоры сегодня, всё чаще поглядывая на телефон. Сообщений, которых он ждал, видимо, не было. Или он просто боялся их увидеть.

Сара стояла у кромки воды, спиной к нему. Волны лизали её босые ступни, но она не отходила. Её поза — руки скрещены на груди, подбородок чуть вздернут — говорила о привычной уверенности, но я знаю Сару. Я знаю, что её плечи были напряжены. Она развернулась резко, словно приняла какое-то решение, и направилась к нему. Песок хрустел под ногами, звук казался слишком громким в этой тишине.

Она села рядом, чуть ближе, чем требовало обычное дружеское расстояние. Скотт вздрогнул, оторвался от своего рисунка и посмотрел на неё. В его глазах читался вопрос и та вечная, тихая забота, которая заставляла его всегда быть на шаг позади, готовым подхватить, если она оступится.

— Все ушли, — сказала Сара. Её голос звучал громче, чем обычно, словно она пыталась заглушить шум прибоя. Она тут же кашлянула, смягчая тон, и нервно провела рукой по волосам, сбрасывая песчинки. — То есть… я имею в виду, мы одни. Остальные разъехались.

Скотт поморщился, словно звук её голоса причинил ему физическую боль, но быстро скрыл это. Он отложил пруток в сторону, и тот упал в песок с тихим стуком.

— Вижу, — тихо ответил он. Он неуверенно улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — Холодно не будет? Ветер усиливается. Ты же без куртки.

Он начал ерзать, явно собираясь снять свою толстовку, чтобы отдать ей. Это был его рефлекс — защищать, укрывать, спасать. Он всегда чувствовал ответственность за тех, кто был рядом, особенно за неё. Но Сара перехватила его движение. Её ладонь легла на его запястье — твердо, но нежно. Её пальцы были холодными, но прикосновение обжигало.

— Скотт, перестань, — она вздохнула, и в этом вздохе не было привычной команды. Не было той Сары, которая раздавала указания направо и налево. Было что-то хрупкое, словно стекло, готовое треснуть. — Я не замерзла. Мне просто… страшно.

Скотт замер. Он привык видеть её разной: громкой, язвительной, защищающей его от всего мира. Но дрожащей — редко. Он медленно повернул ладонь и переплел свои пальцы с её пальцами. Его рука была теплой, шероховатой от песка, надежной. Якорь в этом шторме.

— Из-за всего этого? — он кивнул в сторону города, где в темноте скрывались огни домов. После всего, что произошло тем летом, мир казался другим. Хрупким. — Из-за того, что произошло? Из-за того, как всё изменилось?

Сара покачала головой. Она смотрела на их сцепленные руки, словно ответ был написан там, на линиях ладоней. Она сжала его пальцы сильнее, будто боялась, что он исчезнет, если ослабит хватку.

— Из-за того, что всё может закончиться, — выпалила она. Она не отвела взгляд, хотя её щеки покрыл легкий румянец, предающий её обычную самоуверенность. В свете угасающего костра её глаза казались почти черными, глубокими и полными тревоги. — Мы тут шуточки шутим, тусуемся, пьем дешевое пиво, будто всё нормально. Будто завтра будет такой же день. А я смотрю на тебя и думаю… вдруг завтра тебя не будет. Вдруг я не успею сказать. Вдруг жизнь снова решит проверить нас на прочность, а мы так и останемся просто… друзьями.

Скотт сглотнул. Его кадык ходил ходуном. Он всегда знал, что сказать, чтобы успокоить других, когда они паниковали. Он был тем парнем, который решал проблемы, который носил рюкзаки, который встречал после школы. Но когда дело касалось их двоих, слова застревали в горле, превращаясь в ком. Он посмотрел на их сцепленные руки, потом снова на неё. В его глазах плескалась такая искренняя боль и нежность, что Сара почувствовала, как ком подступает к горлу.

— Я никуда не уйду, — наконец произнес он. Его голос дрогнул, но звучал твердо, как сталь. — Пока я здесь, я не дам ничего случиться. Ты знаешь это. Я всегда рядом. Я никуда не денусь, Сара.

— Я знаю, что ты защищаешь меня, — Сара чуть наклонилась вперед, сокращая расстояние между ними. Её уверенность возвращалась, но теперь она была направлена не на атаку, а на сближение. Она искала его взгляд, не давая ему отвернуться. — Но я хочу не просто защиты, Скотт. Я не хочу быть просто той, кого ты спасаешь. Я хочу… чтобы ты был рядом. Не потому что должен. Не потому что ты чувствуешь ответственность. А потому что…

Я знаю, что она сказала дальше. Я знаю, потому что видел, как они смотрели друг на друга на следующий день. В этом взгляде больше не было страха. Только та самая, тихая, отчаянная уверенность.

— Потому что я люблю тебя, — выдохнула она, словно сбросила тяжелый рюкзак, который тащила годами. — Вот так. Громко и прямо. Как я умею. Без намеков и игр. Я люблю тебя, Скотт. Давно уже.

Я представляю, как Скотт моргал, пытаясь осознать услышанное. Его глаза расширились, и на мгновение он показался совсем растерянным, как мальчишка, который впервые увидел море и не знает, можно ли в него заходить. Он всегда считал её недосягаемой. Для него она была яркой, как вспышка, и он привык думать, что недостаточно хорош, что она заслуживает кого-то более громкого, более сильного. Но когда он наконец улыбнулся — робко, но так светло, что это стерло все тени усталости с его лица, — он понял, что ошибался.