- -
- 100%
- +
В этот момент Ибыкин, шумно шмыгнув носом, полез в карман, вытащил засаленный кусок ливерной колбасы и с мерзким хлюпаньем вгрызся в него, вытирая жирные пальцы прямо о голенище сапога.
Александра Сергеевна замолчала. Ее огромные, навыкате, умные глаза сожгли егеря на месте. Пафос дематериализовался. Лицо лилипутки исказила гримаса такого леденящего цинизма, что Митрич едва не подавился колбасой.
– Господи, Ибыкин, какой же ты скот, – отчетливо и сухо произнесла Александра Сергеевна, мгновенно переходя на тон прожженного патологоанатома. – Впрочем, ладно. Чернь всегда хочет жрать. Прямо как те дуры в ситцевых трусах из повести, которых у нас принято канонизировать.
Она захлопнула книгу с сухим щелчком.
– Давай снимем эти розовые сопли с ушей, любезный, и препарируем текст, как он есть, а не как тебе втирал политрук в армии. «А зори здесь тихие» – это же идеальное, эталонное пособие по тому, как стадо клинических идиоток под руководством профнепригодного дегенерата задорно и бессмысленно самоубилось в карельских болотах.
Митрич замер, боясь жевать. Александра Сергеевна поправила сползающий воротник пальто, превосходя своего собеседника ментально настолько, что ее крошечный рост казался теперь оптической иллюзией.
– Давай начнем с Федота Евграфыча Васкова, – чеканила она, сверкая глазами. – Великий комендант разъезда! Нам его подают как мудрого старшину, отца солдатам. А на деле? Мужику за тридцать, а у него из достижений – четыре класса образования и зуд в ширинке от того, что девки вокруг него без штанов ходят. Приходит информация: в лесу два немецких диверсанта. Что делает этот тактический гений? Он берет пять девчонок, у которых из боевого опыта – только умение строиться на поверку, и прется в болота. Без рации, без нормального шанцевого инструмента, без артиллерийской поддержки. Зачем? Чтобы проявить инициативу и получить очередную лычку. Чистый, незамутненный карьеризм на костях слабого пола.
Она ткнула маленьким пальцем в обложку.
– А когда выясняется, что немцев не два, а шестнадцать? Профессиональных, обученных фашистских амбалов-головорезов. Что должен сделать командир? Послать гонца назад и занять глухую оборону, благо местность позволяет. Кого он шлет? Лизу Бричкину, девку из лесного кордона, которая тайгу знает как свои пять пальцев! Решение вроде бы правильное. Но Васков, этот выдающийся психолог, не догадался, что девка просто одурела от гормонов. Она же бежала по болоту не приказ выполнять, а чтобы побыстрее к Васкову вернуться, потому что влюбилась в него, как корова в пастуха. В итоге – со страху и глупости утопла в жиже. Минус один боец из-за неверной кадровой политики руководства.
Александра Сергеевна ядовито усмехнулась, подтянув крошечные колени к подбородку.
– Дальше – Галя Четвертак. Сирота, фантазерка, забитое существо с вечным недотыком в башке. Зачем ты берешь ее в боевой дозор, Федот? Ей место на складе обмундирования, портянки пересчитывать! Она же в первом же столкновении ловит паническую атаку. И ее гибель – это не трагедия, это естественный отбор. Девка выбегает под пули с криком, потому что у нее нервная система в хлам развалилась. Васков просто использовал ее как пушечное мясо. А Соня Гурвич? Поэтессу на войну взяли. Пошла за кисетом старшины. Митрич, ты вдумайся в этот абсурд! Профессиональная еврейская комсомолка идет по лесу, где бродят диверсанты, чтобы принести командиру его вонючий табак, потому что без никотина у Федотки мозги не варят. И получает нож в грудь. Глупейшая, карикатурная смерть ради потакания вредным привычкам начальства.
Александра Сергеевна прошлась по лавке лодки – ее шаги были короткими, но в них чувствовалась походка Бонапарта.
– И, наконец, наши главные примы. Женя Комелькова и Рита Осянина. Две бабы с поломанной личной жизнью. Осянина – молодая вдова, у которой вся мотивация – это сухая, выжженная месть. Она не воюет, она ищет, обо что бы красиво убиться, чтобы с покойным мужем воссоединиться. И Комелькова – генеральская дочка, нимфоманка на почве стресса, у которой немцы расстреляли семью. Она устраивает этот цирк с купанием в ледяной воде. Зачем? С точки зрения тактики – отвлечь врага. С точки зрения психоанализа – это чистый суицидальный эксгибиционизм. Ей хотелось умереть на миру, чтобы все видели, какую красоту теряют. В итоге Осянина стреляет себе в висок, потому что кишки наружу – а медицины, разумеется, никакой Васков не предусмотрел. А Комелькову расстреливают в кустах, как бешеную косулю.
Александра Сергеевна остановилась у самого носа лодки, возвышаясь над замершим егерем Ибыкиным. Ветер трепал ее седые волосы.
– И каков финал этого «шедевра»? Наш великий стратег Васков, потеряв сто процентов личного состава, берет в плен оставшихся полуживых немцев. И потом, спустя годы, приезжает на эти озера с сыном Осяниной – ставить мраморную плиту. Какое лицемерие! Он привозит сироту на место, где сам же, по собственной глупости и бабьему недосмотру, уложил его мать в землю. Васильев гениально показал главную русскую трагедию, Митрич. Трагедию того, как бабы, ведомые похотью, жалостью и дуростью, идут за никчемным мужиком-самодуром прямо в могилу. А мы потом учим детей, что это патриотизм. Это не патриотизм. Это тотальное, беспросветное отсутствие дисциплины и здравого смысла.
Она резко села обратно на ящик, расправила складки пальто и вновь посмотрела на реку. Взгляд ее мгновенно очистился от злобы, став снова глубоким, филологическим и бесконечно печальным.
– Но как же красиво написано, господи… Какой слог. Какая метафизика тоски. Дерни за шнур стартера, Митрич, у меня ноги затекли.
«А что у вас?», Михалков С. В.
Июньское солнце заливало улицу тем густым, янтарным блеском, какой случается лишь в провинциальных городах, застрявших во времени между эпохой развитого социализма и недостроенным капитализмом. Воздух над привокзальным рынком был неподвижен, напоен густым ароматом перезрелых томатов, вонючей солярки и пыльной полыни. Посреди этого провинциального марева, по щербатому асфальту, медленно шествовала Александра Сергеевна Пушкина.
Ее фигура, едва достигавшая девяноста сантиметров от земли, обладала, однако, такой монументальной статью, что прохожие невольно расступались, словно перед крестным ходом. На ней было строгое парчовое платье цвета увядшей розы, а крошечную, двадцать четвертого размера ножку облегали безупречные кожаные туфли ручной работы.
В руке она держала плетеную кружевную сеточку, в которой покоились ее главные трофеи – свежий номер «Литературной газеты» и килограмм рубиновой черешни. Заслуженный учитель РФ двигалась к чугунному фонтану в сквере у ЗАГСа, чтобы в тени вековых лип предаться полуденному чтению.
У входа в сквер, густо заросшего лопухами, Александра Сергеевна остановилась, чтобы перевести дух. На деревянной лавке, лениво лузгая семечки, сидел ее бывший ученик, а ныне – местный участковый, лейтенант Сережа Писецкий. При виде великой женщины он поспешно спрятал кулек и вытянулся во фрунт.
– Александра Сергеевна! Какими судьбами? – благоговейно пробасил он. – А я вот… дежурю. Дело было вечером, делать было нечего, как говорится.
Пушкина медленно подняла голову. Ее огромные темные глаза за стеклами роговых очков устремились на лейтенанта. В этих глазах светилась бездонная скорбь цивилизации.
– Какая удивительная, какая точная реминисценция, Сереженька, – тихо, но удивительно объемно, грудным контральто произнесла она. – Вы затронули струну, которая отзывается в моей душе священным трепетом. Поэма Сергея Владимировича Михалкова «А что у вас?» – это ведь не просто детское стихотворение из списка для внеклассного чтения второго класса. О, нет! Это великая, монументальная панорама предгрозового советского рая. Помните этот зачин? «Кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел...» Это же чистейший Гомер! Это античный хор, застывший в священной праздности золотого века. Какая нежность в каждом слове, какая пасторальная чистота бытия, где дети, эти ангелы без страха и упрека, ведут свой неспешный, сократический диалог на закате дня…
Лейтенант Писецкий завороженно закивал, чувствуя, как по спине пробежали филологические мурашки. Ему показалось, что из привокзальных лопухов пахнуло ладаном и древнегреческой Одиссеей.
В этот момент из-за кустов с диким воплем выскочила стая голубей, напуганных проезжавшим мимо мусоровозом. Одна из птиц, не разбирая дороги, пролетела в сантиметре от фуражки участкового, шумно захлопав крыльями и обсыпав его китель сизой пылью. Писецкий рявкнул матом и наступил на лопух.
Александра Сергеевна даже не вздрогнула. Она лишь крепче перехватила сеточку с черешней, весившей ровно одну двадцать пятую часть от ее собственного веса. Взгляд ее мгновенно остекленел, превратившись в скальпель.
– Но если убрать этот благостный елей, Сережа, – резко, со свистом перешла она на сухой, беспощадный тон, – то этот текст – страшнейший анатомический атлас абсолютного человеческого убожества и ранней стадии экзистенциального гниения. Михалков, сам того не понимая, задокументировал парад детского эгоцентризма и латентной социопатии.
Участковый сглотнул и прирос к лавке.
– Посмотри на их так называемый «сократический диалог», – Пушкина сделала шаг вперед, ее крошечный зонтик-трость сухо стукнул по асфальту. – С чего начинается коммуникация этих малолетних дегенератов? С мелкого, подлого хвастовства. «А у меня в кармане гвоздь». Зачем ребенку в кармане гвоздь, Писецкий? С точки зрения девиантного поведения, это – готовый оружейный арсенал малолетнего садиста. Он его носит, чтобы кошкам глаза выкалывать или шины прокалывать. Но обществу он продает это как ценность.
Она презрительно фыркнула, поправив очки.
– Дальше – больше. Начинается соревнование дешевых амбиций. Один хвастается гостем – чистый паразитизм на чужом социальном статусе. Вторые выкатывают кошку, которая «родила вчера котят». И тут же – маркер абсолютной бытовой жестокости: «а есть из блюдца не хотят». Сережа, новорожденные котята физиологически не могут есть из блюдца в первый день! Их, слепых тварей, принуждают к труду, суют мордами в молоко, ломая психику животным. Это же чистый ГУЛАГ в масштабах одной коробки под кухонным столом!
Александра Сергеевна прошлась по дорожке, ментально возвышаясь над лейтенантом, словно исполин над пигмеем. Ее карликовый рост сейчас казался лишь концентрированной формой чистой, ядовитой мысли.
– Апофеоз этой коммунальной драмы – геополитический шовинизм сук из центрального административного округа. «А из нашего окна Площадь Красная видна». Ты слышишь этот неприкрытый классовый цинизм? Ребенок из номенклатурного дома у Кремля буквально затаптывает в грязь несчастную лимиту из окраинного барака: «А из вашего окошка только улица немножко». Это же сегрегация! Это расслоение общества, озвученное устами семилетних сытых тварей!
– Но там же про маму-пилота… – пролепетал Писецкий, пытаясь защитить детство.
– Про маму-пилота?! – Александра Сергеевна горько, страшно рассмеялась. – Это самый жуткий кастрирующий триггер советской поэзии! Посмотри на этот парад безответственного материнства. Одна улетела – «наша мама называется пилот». Ей плевать на детей, у нее план по налету часов. Другая – «вагоновожатый, водит два прицепа». То есть баба пашет на тяжелом производстве в ночную смену до Зацепы, пока ее отпрыск шляется по улицам с гвоздем в кармане! Третья – «портниха, кто трусы ребятам шьет?». Нищета, Сережа! Мать-одиночка в подвале строчит трусы из брезента, чтобы прокормить это неблагодарное стадо. И весь этот их спор – это не гордость за матерей. Это попытка компенсировать собственную никчемность через убогий суррогат чужого труда. Они меряются чужими профессиями, потому что сами – пустое место. Абсолютное, ленивое, тупое зеро, сидящее на лавке под девизом «делать было нечего». Литературный памятник тунеядству и духовному банкротству.
Пушкина замолчала. Она аккуратно поправила кружевную сеточку, достала одну спелую черешню, изящно отправила ее в рот и повернулась к лейтенанту спиной.
– Вот и у нас в городе, Сереженька, – бросила она через плечо, аккуратно выплюнув косточку в урну, – дело всегда вечером, делать всегда нечего, а из вашего окошка – только улица немножко. И та невзрачная. Воспитывайте в себе критическое мышление, Писецкий. Иначе так и просидите на лавке до пенсии, с гвоздем в кармане.
Она величественно удалилась в глубь аллеи. Лейтенант Писецкий остался сидеть, боясь пошевелиться. Ему казалось, что великая русская литература только что совершила над ним акт необратимого интеллектуального насилия.
«Аленький цветочек», С. Аксаков
Окрестности провинциального Н-ска в середине июня утопали в таком густом полуденном мареве, что даже вековые сосны у старого песчаного карьера казались отлитыми из тяжелого, тусклого воска. Воздух, напоенный смолистым дыханием хвойной глуши и горьковатым ароматом цветущей полыни, неподвижно стоял над обрывом, где на перевернутом эмалированном ведре, некогда служившем для водопойных нужд, восседала Александра Сергеевна Пушкина.
Ее крошечные туфли двадцать четвертого размера едва касались золотистого песка, но в осанке этой девяностосантиметровой женщины, увенчанной безупречным седым шиньоном, угадывалась монументальность римского сенатора.
Заслуженный учитель РФ держала в тонких, сухих пальцах длинный мундштук, и дым от крепкой сигареты поднимался к небу идеальными, филологически выверенными спиралями. Рядом, на старом пледе, растянулся тридцатилетний учитель физкультуры Олег Хувёртов – добродушный гигант, привезший свою коллегу на карьер половить карасей.
– Вы только вслушайтесь в эту звукопись, Олеженька, – негромко, но до глубин души отчетливо произнесла Александра Сергеевна, глядя, как солнце дробится в мутной воде карьера. – «Аленький цветочек, какого бы ни было краше на белом свете». Какая кристальная, подлинно славянофильская нега разлита в каждом слове Аксакова! Какое благочестие, какая сакральная тишина допетровской Руси! Это же не просто сказка для второго класса, мой мальчик. Это гимн христианской метафизике, триумф чистой, жертвенной любви, способной разглядеть божественную искру под личиной самого ужасного чудовища. Младшая дочь, ангел во плоти, добровольно идет на заклание ради спасения отца… Я каждый раз, открывая эту книгу, плачу от избытка прекрасного. Земля русская держится на таких праведниках, Олеженька.
В этот момент поплавок на удочке Хувертова резко дернулся, ушел под воду, но физкультурник, завороженный речью маленькой женщины, зацепил ногой банку с червями. Банка с противным шлепком покатилась по склону, рассыпая жирную землю.
Александра Сергеевна плавно перевела взгляд с горизонта на уползающего в песок дождевого червя. Глаза ее, минуту назад светившиеся преображенским светом, мгновенно сузились, превратившись в две ледяные щелки. Она затянулась, сплюнула крупицу табака прямо на пролетавшего мимо шмеля и глухо, с хрипотцой, заговорила совсем другим голосом:
– Впрочем, если убрать этот елейный аксаковский пафос для благородных девиц, мы имеем классический кейс по криминальной психологии и семейному абьюзу. Тьфу, мерзость какая.
Олег замер с открытым ртом, боясь пошевелиться. Двадцать пять килограммов чистой филологической ярости сошли с эмалированного ведра и начали мерить шагами пятачок земли.
– Давай разберем эту богоугодную семейку по косточкам, – чеканила Александра Сергеевна, и ее крошечная тень казалась огромной на песчаном склоне. – Старшие сестры, которых принято считать стервами, на самом деле – единственные вменяемые люди в этом сумасшедшем доме. Что они просят у папаши-купца? Золотой венец и хрустальный туалетный гарнитур. Прагматично? Да. Зато честно и рыночно. Девки хотят замуж, им нужен капитал и товарный вид. А что просит наша «праведница» Настенька? Аленький цветочек, которого «краше нет».
Александра Сергеевна цинично хохотнула, и этот звук заставил смолкнуть даже цикад.
– Это же чистой воды пассивная агрессия и духовный нарциссизм, Олеженька! Настя у нас не такая, как все, Настя выше земных благ, она желает эксклюзива, невиданного в природе. Она сознательно ставит отца в положение, когда он расшибется в лепешку, но докажет, что любит младшенькую больше. И старый дурак прется в чужие владения, занимается международным браконьерством, ворует редкую флору с охраняемой территории и натыкается на хозяина.
Она остановилась, ткнув мундштуком в сторону Олега Хувертова.
– И как реагирует наш «любящий отец», когда Чудище ловит его на краже со взломом? Он спасает свою шкуру! Этот коммерсант первой гильдии без тени сомнения продает собственную дочь в сексуальное рабство мохнатому олигарху в обмен на списание долгов и сохранение жизни. «Иди, доченька, выручай папу, ты же у нас цветочки любишь». Дома он устраивает театральный плач, манипулирует ее чувством вины, пока девка сама не собирает чемодан.
Александра Сергеевна сделала паузу, жадно вдохнув горячий воздух. Могучий физкультурник сжался, чувствуя себя первоклассником.
– Но самый цинизм начинается в замке, – продолжила она, хищно улыбаясь. – Настеньку селят в золотые палаты, кормят на убой, заваливают шмотками. Чудище включает классический дедовский «сахарный шоурум». И наша бессребреница моментально плывет от тяжелого люкса! Текст помнишь? Она гуляет по садам, жрет деликатесы и пишет чудовищу ласковые записочки. Ей абсолютно плевать, что хозяин дворца – одинокий, глубоко травмированный инвалид с тяжелым уродством. Ей комфортно. Это чистый, незамутненный стокгольмский синдром, помноженный на безудержное потребление.
Учительница подошла к краю обрыва, легко, словно птица, балансируя на своих крошечных ножках. Физически она была меньше любого из учеников младших классов, но сейчас от нее веяло такой сокрушительной интеллектуальной силой, что Олегу казалось, будто перед ним стоит гигант.
– А финал? Финал – это же апофеоз бабьего эгоцентризма и глупости. Настенька возвращается домой «на побывку». Сестры переводят стрелки часов – и, заметь, делают это не от злобы, а из инстинкта самосохранения: они не хотят, чтобы сестрица возвращалась к лесному маньяку. Настя опаздывает. Приезжает – а Чудище лежит дохлое у фонтана. И тут у нее включается истерика. Она орет: «Встань, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя как жениха желанного!»
Александра Сергеевна швырнула окурок в воду. Тот с шипением погас.
– И вот тут происходит страшное. Чудище превращается в слащавого принца. И что мы видим в подтексте? Аксаков заставляет нас думать, будто это хеппи-энд. Черта с два! Настенька-то полюбила его волосатым, богатым и загадочным. Она построила в своей голове удобную иллюзию, приручила зверя, стала хозяйкой его одиночества и его слабостей. А теперь перед ней стоит обычный, среднестатистический мажор в парчовом кафтане. Чудо исчезло. Дальше – бытовуха, деление купленного на наворованные деньги имущества и неизбежный развод через два года из-за того, что принц начнет пить от депрессии, вспоминать свои лесные угодья и тосковать по былой свободе. Вот тебе и «аленький цветочек», Олеженька. Сказка о том, как девичьи капризы, отцовская трусость и бабло ломают психику несчастному лесному мутанту.
Александра Сергеевна замолчала. Она аккуратно поправила шиньон, расправила складки своей строгой юбки и снова превратилась в хрупкую фарфоровую статуэтку.
– Ну, что ты сидишь, как соляной столб? – мягко, с прежней интеллигентной полуулыбкой спросила она физкультурника. – Черви твои расползлись, а поплавок, кажется, снова ушел на дно. Вытаскивай, голубчик. Надеюсь, улов будет более осмысленным, чем карьера Настенькиного мужа.
«Алеша, Илья и Добрыня», русская былина
Мартовское солнце лениво скользило по кафельному полу городского судебно-медицинского морга, где Александра Сергеевна Пушкина забирала справку о смерти своей троюродной сестры. Воздух здесь был густым, пахнущим формалином и неизбежностью, но Заслуженный учитель РФ, казалось, не замечала прозаической сырости учреждения. Напротив, она стояла перед массивным столом дежурного патологоанатома, Павла Петровича Ибатейко, уподобляясь крошечному, но грозному монументу чистой мысли.
Ее рост составлял ровно девяносто сантиметров, а вес едва достигал двадцати пяти килограммов, отчего зимнее пальто из тяжелого драпа сидело на ней как парадная мантия карликового императора. Но филологический ум Александры Сергеевны, ее колоссальный ментальный масштаб, точно колокол, заполнял это мрачное пространство, заставляя грузного врача инстинктивно втягивать голову в плечи.
– Вы только вслушайтесь в эту музыку, батюшка, – произнесла она серебряным, напевным голосом, глядя куда-то поверх кафельных стен, вглубь веков. – Былина в пересказе Нечаева – это же чистый, незамутненный хрусталь нашей национальной идентичности. Какая монументальная панорама! Слава что катится, словно река в половодье, связуя Чернигов, Киев и Великий Новгород. Это величавое триединство духа, где старый казак Илья – олицетворение народной мудрости, Добрыня – явленная миру дипломатия и обходительность, а юный Алеша – чистый порыв, дерзкая ухватка молодости, спасшая стольный град. Какое трепетное отношение к ритуалу! Выпивают чару в полтора ведра за единый дух и братаются, целуясь трижды под звон-трезвон. Это же апофеоз соборности, триумф над басурманской ратью-силою, гимн бескорыстному служению отчизне, где воин отказывается от золота и деревень ради заставы богатырской! Это ли не святая правда нашей земли?..
В этот момент тишину морга нарушил глухой, сочный треск. Молодой санитар в углу, неловко повернувшись, наступил на пластиковый контейнер для биологических отходов. Раздался резкий хлюпающий звук.
Александра Сергеевна осеклась. Ее безупречно подведенные брови на мгновение дрогнули. Она медленно повернула голову, и в ее глазах, секунду назад лучившихся филологическим экстазом, зажегся холодный, бритвенно-острый огонь абсолютного, выжженного цинизма. Она посмотрела на санитара, затем на Павла Петровича Ибатейко, и ее голос мгновенно упал на две октавы, утратив всякую напевность.
– Хотя кому я это вру? Какая, к черту, соборность, – сухо отчеканила Пушкина, поправляя крошечную перчатку. – Если содрать с этого текста сусальное золото, перед нами откроется классическая история о корпоративном буллинге, управленческом кризисе и трех глубоко девиантных субъектах, которым место не на заставе, а в вашем прозекторском отделении, Павел Петрович. Давайте препарируем этот цирк.
Она оперлась ладонью о край стола, снизу вверх уничтожая доктора взглядом.
– Начнем с топ-менеджмента. Князь Владимир – абсолютно бесхребетный трус и самодур. Пацан Алеша в одиночку размотал «рать-силу несметную», очистил трассу, спас офис, то бишь Киев. Что делает генеральный директор Владимир? Он его даже на корпоратив не зовет. Обиделся Алешенька? Разумеется. И тут на сцену выходит Илья Муромец. Старый казак, говорите? Обыкновенный профсоюзный авторитет на пенсии, который чувствует, что молодежь ущемляют, а значит – падает авторитет всей их силовой структуры. Илья заваливается к Владимиру в кабинет и включает откровенный шантаж: «Ты, князь, не одного Алешу обидел, а всю нашу ОПГ богатырскую. Быстро накрывай поляну, выписывай премии, иначе работать некому будет».
Патологоанатом Ибатейко аккуратно отложил ручку, боясь пошевелиться. Девяностосантиметровая Александра Сергеевна ментально возвышалась над ним, как Эверест.
– Владимир тут же дает заднюю, – продолжала она, цинично ухмыляясь. – Но сам идти мириться боится. Кого посылают? Добрыню. «Он многоучен да обходительный». Перевожу на русский: Добрыня у них – штатный кадровик и терпила, умеющий заговаривать зубы обиженным сотрудникам. Он едет в Ростов, дважды бьет челом перед пацаном, козыряет авторитетом Илюхи. И Алеша, который только что строил из себя гордого независимого фрилансера, моментально ломается. Гордость? Нет, обычное тщеславие. «Раз сам Илюха зовет – ладно, еду». И как они въезжают в Киев? По-человечески, через КПП? Нет. Они скачут через стены городовые. Это же чистый экстремизм и хулиганство! Три вооруженных амбала ломают городскую инфраструктуру просто ради эффектного появления.
Александра Сергеевна прошлась вдоль стола, ее шаги были едва слышны, но весили тонну.
– А теперь финал этого бенефиса лицемерия. На пиру им выкатывают чары по полтора ведра «зелена вина». Вы понимаете объем, Павел Петрович? Полтора ведра алкоголя в одно рыло за единый дух! Это не богатыри, это три клинических алкоголика в терминальной стадии. Разумеется, накрывает их мгновенно. После полутора ведер они тут же «побратались и три раза поцеловалися» – классическая пьяная эйфория с размытием личных границ. И тут Владимир, перепуганный видом трех нетрезвых машин убийства, начинает швыряться бюджетом: нате вам города, нате села, нате золотую казну! И вот тут Алеша выдает якобы «благородный» отказ.