- -
- 100%
- +
Он занес перо над папирусом. Александра Сергеевна брезгливо поморщилась, ее крошечные пальцы сжали лацкан жакета.
– Святые? Не смеши мои седые волосы, Лаэртский. Вы, так называемые биографы, превратили историю мысли в дешевый цирк шапито. Вот взять твоего любимчика и тезку – Диогена Синопского. Вы же сделали из него икону нонконформизма! Великий киник, обличитель роскоши, человек в бочке! Мои школьники в учебниках читают о нем с придыханием. А на деле?!
Лаэртский застрочил с бешеной скоростью, довольно урча.
– На деле твой Диоген Синопский – обыкновенный клинический душнила и ментальный эксгибиционист, – отрезала Пушкина, и ее голос зазвенел, перекрывая шум афинской агоры. – Давай снимем с него этот сусальный флер «философии нищеты». Папаша его был банкиром в Синопе, фальшивомонетчиком. Сынок был соучастником, погорел на подделке монет, получил пинка под зад из родного города и приперся в Афины. Без гроша, без профессии, с уязвленным эго барчука, которого лишили кормушки. Что делает нормальный человек в такой ситуации? Ищет работу. Что делает нарцисс с филологическим уклоном? Объявляет нищету элитарным клубом!
– О, как сочно! – бормотал Диоген Лаэртский, царапая папирус. – «Нарцисс... клуб...» Записываю!
– Записывай, записывай, – цинично усмехнулась Александра Сергеевна, чей авторитет сейчас легко раздавил бы любого завкафедрой. – Этот ваш «мудрец» просто перевернул систему ценностей, чтобы не чувствовать себя лузером. Не я нищий, это вы все рабы вещей! И пошел перформанс. Жить в глиняном пифосе – это ведь не от скромности. Это чистой воды хайп, античная соцсеть! Попробуй не заметить мужика, который у всех на виду в бочке копошится. А его знаменитый фонарь днем? «Ищу человека»! Какая дешевая театральщина. Он искал не человека, он искал публику! Ему нужно было подойти к приличному гражданину, ткнуть фитилем в нос и самоутвердиться за его счет.
Лаэртский даже причмокнул от удовольствия.
– А как же его ответ Александру Македонскому? «Отойди, ты заслоняешь мне солнце»! Это ли не величие духа?
– Это ли не верх подросткового пубертатного хамства? – Пушкина презрительно фыркнула, скрестив на груди крошечные руки. – Величайший полководец проявляет к бомжу уважение, спрашивает, чем помочь. А бомж включает режим «я такой загадочный, мне ничего не надо». Это обыкновенная пассивная агрессия неудачника, столкнувшегося с истинным масштабом личности. Александр ушел, чувствуя себя великодушным, а Диоген остался в своей грязи, исходя желчью. Вся его философия кинизма – это просто легализация собственной немытости и лени. Дзюбить на площади у всех на виду и заявлять, что «было бы неплохо и голод утолять, потирая живот» – это не свобода от условностей, Лаэртский. Это психиатрический диагноз и абсолютное, свирепое неуважение к социуму, за счет которого он, к слову, и кормился, побираясь. Он препарировал общество, потому что общество выкинуло его на помойку за фальшивые деньги. Месть мелкого лавочника, завернутая в плащ философа!
– Блеск! Какая экспрессия для карлика! – восхищенно воскликнул Лаэртский, не поднимая головы от свитка. – Так и запишем: «Александра из Энска, ростом в два локтя, утверждала, что Синопский мудрец был лишь грязным эгоистом и безумцем». О, этот анекдот украсит мою шестую книгу! Читатели в Риме будут покатываться со смеху. Маленькая злая женщина в чудных одеждах судит титанов мысли!
Александра Сергеевна осеклась. Слова застряли у нее в горле. Она посмотрела на Лаэртского. Тот писал быстро, небрежно, его лицо выражало лишь глумливое, сытое любопытство коллекционера курьезов. Для него она не была Народным учителем. Она была забавной девиацией. Маленькой говорящей куклой из неведомого Энска, чьи колкости можно вставить между байкой о том, как Диоген лаял на собак, и анекдотом о Платоне.
Ее великий цинизм, ее препарирование мотивов, ее уникальный взгляд на вечность – все это прямо сейчас превращалось в строчку для параграфа «Курьезы эпохи постмодерна». В сноску на полях истории, призванную развлечь скучающих патрициев. Она, которая всю жизнь щелкала авторов как орехи, сама оказалась на предметном стекле у посредственности.
– Погоди... – тихо сказала она, и в ее голосе впервые звякнула непривычная детская беззащитность, – ты ведь даже не понимаешь, о чем я говорю. Я же текст разбираю... контекст... мотивы...
– Да какая разница, крошка! – весело отмахнулся Диоген Лаэртский, ставя жирную точку. – Главное – звучит хлестко! Для параграфа о чудиках – самое то. Ну-ка, выдай еще что-нибудь про Аристотеля?
Но Александра Сергеевна уже не слышала. Перед глазами все поплыло. Мраморные колонны начали плавиться, превращаясь в вертикальные полосы на обоях. Горячий афинский воздух сменился прохладой энской осени, пахнущей мокрым асфальтом и дымом теплоэлектроцентрали.
Она сидела в своем кресле-качалке. На столике стояла пустая хрустальная стопка. В окно стучал все тот же унылый октябрьский дождь.
Александра Сергеевна Пушкина медленно опустила взгляд на свои маленькие руки. Филологический трепет и абсолютный цинизм вернулись на свои места, но где-то в глубине ее огромного ума поселился странный, холодный сквозняк. Она поняла, что вечность – это не строгий экзаменатор, оценивающий глубину мысли. Вечность – это Лаэртский. Сплетник с блокнотом, которому просто нужен хороший анекдот.
«До свидания, мальчики...», Б. Окуджава
Воздух провинциального города N исходил знойным, удушливым маревом, в котором тонули скрежет трамваев на разбитых путях кольца и крики торговок у автовокзала. В кабинете русского языка и литературы, запрятанном в недрах облупленной школы, стояла благоговейная, почти монастырская тишина. Солнечный луч, пробиваясь сквозь немытое стекло и пыльные листья герани, падал на поцарапанный, покрытый пластиком учительский стол.
За ним, восседая на подложенной под задницу специальной подушечке, обтянутой суровым бархатом, покоилась Александра Сергеевна Пушкина. Девяносто сантиметров чистой, концентрированной филологической мысли. Ее крошечные ножки в лакированных туфельках двадцать четвертого размера едва доходили до края сиденья, но прямая, как струна, спина и гордо вскинутая голова заставляли зародышей пубертатных дегенератов, сидящих перед ней, съежиться до размеров инфузорий.
Перед ней, развалившись на задней парте, сидел Колька Спражников по кличке Косой – местный хулиган и гроза параллели, который сейчас испуганно прятал под парту вейп. Александра Сергеевна поправила безупречный шиньон, коснулась тонкими пальцами томика Булата Окуджавы и заговорила. Ее голос, глубокий, бархатный, шел, казалось, из самых глубин русской культурной парадигмы.
– Послушайте, юноши и девы, этот хрустальный звон ушедшей эпохи, – произнесла она, и шестой «Г» замер. – «До свидания, мальчики…» Какая пронзительная, омытая слезами целомудрия элегия о предгрозовом предчувствии катастрофы. Автор ведет нас по залитым солнцем арбатским переулкам, где пахнет тополями и надеждой. Это реквием по нецелованной юности, где каждый слог дышит сакральной чистотой. Посмотрите, как Окуджава возносит образ женщины, матери, сестры над ужасом надвигающейся бойни. «Ах, война, что ж ты сделала, подлая…» Это не просто строчка, это плач Ярославны двадцатого века, тихий, благородный, лишенный площадной истерии. Мы видим этих мальчиков, чистых, как первый снег, готовых положить свои юные жизни на алтарь Отечества. Это гимн великому самопожертвованию, где личное растворяется в сакральном долге…
В этот момент Колька Косой на задней парте громко и смачно шмыгнул носом, нарушив священную вибрацию воздуха.
Александра Сергеевна медленно повернула голову. Ее огромные, проницательные глаза, в которых читался опыт нескольких поколений затравленных классруков, сузились. Могучий интеллект, запертый в теле лилипутки, мгновенно сбросил благородную маску.
– Харкни в платок, Спражников, не оскверняй пространство, – отрезала она, и ее голос внезапно обрел леденящую, приземленную жесткость. – Впрочем, твой сопливый нос – идеальная метафора к тому, о чем мы сейчас говорим. Хватит жевать сопли эстетики, господа недоумки. Давайте снимем эти розовые очки и препарируем то, что Окуджава на самом деле зашил в этот текст, сознательно или по глупости.
Народная учительница Российской Федерации шагнула с подушки на столешницу. Рост в девяносто сантиметров позволял ей органично смотреться на столе, и в этот момент она казалась колоссом, нависшим над аудиторией.
– Вы думаете, это песня о патриотизме и высоком долге? – Александра Сергеевна цинично усмехнулась, расхаживая между стопками тетрадей. – Черта с два. Это гениальный, клинический разбор мужского инфантилизма и бабьего мазохизма. Посмотрите на этих «мальчиков». Автор пишет: «мальчики, постарайтесь вернуться назад». Почему они должны «постараться»? Да потому что они прут туда, как стадо на убой, абсолютно не понимая, куда и зачем. Это романтизация глупости. Бить врага надо умеючи, а не романтическим порывом. Юнцы, воспитанные на лозунгах, бегут от реальности, от ответственности, от необходимости строить жизнь, в приключенческий туман войны. Для них война – это не кровь и оторванные конечности, а красивый повод не сдавать экзамены и прослыть героями, не приложив к этому ни грамма интеллектуального труда. Они «принарядились», понимаете ли. Шинели им к лицу, сапоги начищены. Это чистой воды нарциссизм на пороге морга.
Она остановилась у края стола, заглядывая в непонимающие глаза отличницы Валентины Салоед.
– А теперь посмотрим на женщин в этом тексте. Мужской мир уходит красиво погибать, оставляя женщинам самую грязную, неблагодарную работу – выть на пороге и хоронить. Автор фактически легитимизирует бабий вой как норму бытия. Женщина в этой парадигме – лишь пассивный декоративный элемент, функция скорби. «Мы до времени с ними расквитаемся», – пишет он. Чем расквитаемся? Смертью своей? То есть величайший эгоизм «мальчика» заключается в том, чтобы сдохнуть красивым, оставив мать сходить с ума от горя в пустой коммуналке. Это не подвиг, это эмоциональный шантаж колоссального масштаба, возведенный в ранг поэзии.
Александра Сергеевна подошла к томику Окуджавы и брезгливо перевернула страницу кончиком карандаша.
– Окуджава пишет: «До свидания, девочки, девочки, постарайтесь вернуться назад…» Но обратите внимание, как меняется тональность. Девочкам на войне делать нечего в мужском понимании, их присутствие там ломает мальчикам всю романтику. Мужчины хотят быть единоличными владельцами славы и смерти. Этот текст – манифест поколения, которое предпочло красиво погибнуть под музыку, вместо того чтобы жить, пахать и разгребать дерьмо, оставленное предыдущими поколениями. Окуджава завернул трусость перед сложной, скучной мирной жизнью в красивую обертку из арбатского романтизма. И вы, стадо баранов, послушно хаваете этот миф о «чистых мальчиках», не видя за ним банального нежелания взрослеть.
Она замолчала. Класс сидел, боясь вздохнуть. Физически маленькая женщина ментально раздавила их, уничтожив привычный школьный штамп и обнажив горькую, неприглядную правду человеческого эгоцентризма.
Александра Сергеевна аккуратно села обратно на свою бархатную подушечку, поправила складки юбки и снова посмотрела на притихшего Кольку Спражникова.
– Запишите домашнее задание, – сухо произнесла она, и в ее голос вернулась благородная профессорская мягкость. – Напишите эссе на тему «Роль личного эгоизма в формировании батального мифа». И упаси вас бог списать из Интернета. Я узнаю об этом раньше, чем вы додумаетесь нажать кнопку «копировать». Свободны.
«Добывайки», Мэри Нортон
Палаты водолечебницы № 3 областного санатория «Красный текстильщик» утопали в полуденном мареве. Воздух, густой от испарений сероводорода и хвойного концентрата, казался осязаемым, почти бунинским. Солнечный луч пробивал матовое стекло, дробился в брызгах бурлящего джакузи и падал на кафельный пол, где на специальной ортопедической скамеечке, едва возвышаясь над бортиком бассейна, восседала Александра Сергеевна Пушкина.
Ее крошечная фигура – девяносто сантиметров чистой, концентрированной филологической диверсии – была облачена в махровый халат самого малого детского размера, из рукавов которого благородно выдавались тонкие, унизанные старинными кольцами пальцы. Рядом, по уши в мыльной пене, страдал от радикулита и скуки Петр Оскарович Уй, завкафедрой физвоспитания местного вуза, мужчина комплекции загнанного бегемота.
– Вы только вдумайтесь, Петенька, в эту хрустальную, щемящую мистерию, – Александра Сергеевна закрыла глаза, и ее голос, бархатный, неожиданно глубокий альт, полетел под своды сырого зала. – Мэри Нортон создала не просто сказку. «Добывайки» – это великий реквием по уходящей викторианской ментальности, апофеоз островного духа. Какая сакральная геометрия смыслов! Под половицами старого дома, в вечной тени и в пыли, ютится микрокосм. Семья Курантов – Поди, Хомили и малютка Ариэтта. О, этот трепетный, почти религиозный изоляционизм! Они не крадут – они добывают. Каждая вещь, будь то булавка или марка с портретом королевы, становится артефактом, деталью их рукотворного рая. Это же гимн человеческому созиданию перед лицом титанического, равнодушного космоса «больших людей». Какое целомудрие мысли, какая звенящая, пасторальная грусть о невозвратном...
В этот момент из неисправной форсунки джакузи с противным хлюпаньем вылетела ржавая гайка и с металлическим звоном покатилась к ногам Народной учительницы РФ.
Александра Сергеевна открыла один глаз, посмотрела на гайку, затем на побагровевшего Петра Оскаровича. Лицо ее мгновенно утратило выражение патетической скорби. Взгляд двадцатипятикилограммовой женщины стал тяжелым, как могильная плита.
– Хотя если снять розовые очки и убрать из жопы филологический катарсис, Петя, то эта книжка – гениальное пособие по криминальной психологии и семейному абьюзу, – сухо отчеканила она, поправляя съехавший на лоб крошечный чепец. – Мэри Нортон написала суровый манифест о том, как три нищих, дегенеративных паразита оправдывают свою полную импотенцию высокими идеалами.
Петр Оскарович Уй поперхнулся пеной и замер.
– Да-да, Петенька, не пучьте на меня свои физкультурные зенки, – продолжила Александра Сергеевна, чей ментальный масштаб сейчас прижимал грузного завкафедрой к кафельному дну. – Давайте препарируем этих тварей. Кто такой Поди? Глава семейства? Это же классический домашний тиран с комплексом вахтера, помноженным на стокгольмский синдром. Он всю жизнь лазает по шторам, рискуя свернуть шею ради кофейной ложки, но при этом ссытся от ужаса перед мыслью выйти на улицу. Он создал патриархальную диктатуру. Его жена Хомили – типичная провинциальная мещанка с тяжелым неврозом. Вспомните текст: у нее вся жизнь крутится вокруг чужого хлама. Ей приволокли викторианскую марку – и все, у бабы экстаз, она чувствует себя герцогиней Мальборо, сидя на куске грязного фетра под полом, где воняет дохлыми крысами. Это же чистая клиника, Петр! Синдром Плюшкина в терминальной стадии, обернутый в винтажный антураж.
Александра Сергеевна свесила тонкие ножки со скамеечки и погрозила Ую крошечным кулаком.
– А дочка, Ариэтта? Девку заперли в четырех стенах без солнечного света. Мать пилит ее за неправильно подметенную пыль, отец запугивает историями про то, как их сородичей сожрали кошки. Классическое домашнее насилие и ограничение свободы. И тут появляется Мальчик. Что делают нормальные существа, встретив создание другого масштаба? Пытаются наладить дипломатический контакт, выбить гуманитарную помощь. Что делает этот старый дурак Поди? Он включает кастовую гордость! «Мы не берем подачек!» Да ты всю жизнь только тем и занимаешься, что капитализдишь у хозяев сахар и пуговицы, нищеброд ты подземный! Какая разница, подобрал ты упавшую булавку или тебе ее положили на пол?
Пушкина презрительно фыркнула, ее филологический ум щелкал аргументы, как орехи.
– Но наивысший цинизм – это финал. Как только их лавочку накрыла экономка, эта святая семейка эвакуируется на природу. И Нортон пытается продать нам это как триумф свободы. Свободы? Да они там сдохнут через две недели от сырости и глистов! Без центрального отопления, без ворованных спичек и чая они никто. Это рассказ о том, как паразитическая экосистема, возомнившая себя венцом творения, разрушается от первого же столкновения с реальным менеджментом в лице суровой горничной со шваброй. Абсолютный, рафинированный инфантилизм под видом семейных ценностей.
Александра Сергеевна замолчала, тяжело дыша. Ее крошечное тело казалось недвижимым, но энергия, исходившая от нее, заставила Петра Оскаровича Уя судорожно вжать голову в плечи.
Глаза учительницы снова затуманились чеховской грустью. Она ласково улыбнулась притихшему завкафедрой и тихо произнесла:
– Кстати о паразитах, Петя... Вы ведь не забыли, что сегодня ваша очередь капитализд… э… добывать сухие пайки на полдник? Жду вас в холле через десять минут.
Дойль, Артур Конан
Напольная ваза императорского фарфора, в которой Александра Сергеевна Пушкина прятала от зоркого глаза директора школы чекушку пятизвездочного коньяка, сияла золоченой кобальтовой сеткой. Народный учитель РФ, чья голова в седой букле не достигала и дверной ручки, аккуратно взгромоздилась на толковый словарь Даля, чтобы дотянуться до заветного горлышка.
Девяносто сантиметров чистой филологической ярости и двадцать пять килограммов концентрированного цинизма требовали дезинфекции после проверки изложений девятого «Г». Александра Сергеевна сделала три глотка, закусила ириской и зажмурилась. Она совершенно забыла, что хороший алкоголь всегда действовал на ее мозг как несанкционированный телепорт.
Воздух сгустился, приобретая плотность и благородный серый оттенок лондонского сплина.
Казалось, сам Творец разлил над берегами Темзы жидкое серебро, укутав готические шпили Вестминстера в саван предвечной поэзии. В этой величественной полутьме, где плакали газовые фонари и благочестивые джентльмены шествовали в свои клубы, рождалась величайшая мифология Нового времени.
Мир викторианского порядка, омываемый благословенным дождем, замер в ожидании гения, способного упорядочить хаос человеческого бытия с помощью чистого, незамутненного Разума. Это была колыбель великой литературы, где каждый слог дышал протестантским целомудрием, а детективный жанр возводился в ранг строгой, почти сакральной науки, воспевающей торжество человеческого интеллекта над хтонической тьмой порока.
Александра Сергеевна открыла глаза, чертыхнулась и обнаружила, что сидит в глубоком кожаном кресле на Бейкер-стрит. Из-за каминной полки на нее уставился высокий, плотный мужчина с вислыми усами и недоумением во взоре. В руке он держал стакан односолодового шотландского виски.
– Вы кто, мисс? – спросил сэр Артур Конан Дойль. – Новая пациентка? На благотворительность я сегодня не подаю.
Александра Сергеевна поправила съехавшие на кончик носа очки в золотой оправе, спрыгнула с кресла – ноги ее в ортопедических туфлях смешно повисли в воздухе, а затем утонули в ворсе ковра, – и посмотрела на создателя Шерлока Холмса снизу вверх. С высоты своего ничтожного роста она умудрилась взглянуть на него как судебный медик на несвежий труп.
– Подайте себе мозгов, Артурчик, – отрезала она на безупречном английском. – И не называйте меня «мисс». Для вас я – приговор министерства просвещения. Налейте-ка мне вашего торфяного лекарственного масла, раз уж я застряла в этом вашем чахоточном девятнадцатом веке.
Дойль механически плеснул виски на донышко стакана. Маленькая женщина перехватила стакан двумя руками, как ребенок чашку с какао, махом осушила его и утерлась кружевным платком.
– Ну что, великий бытописатель имперских амбиций? – Александра Сергеевна прошлась по комнате, заложив руки за спину. Ее крошечная фигура в строгом английском жакете выглядела нелепо, но голос гремел, как иерихонская труба. – Вы ведь искренне считаете себя серьезным историческим романистом, да? Не спите ночами, оплакиваете свой «Белый отряд», обижаетесь, что публика требует скрипача-кокаиниста, а не вашего вымученного «Сэра Найджела» и унылые кирпичи про средневековых рыцарей?
– «Белый отряд» – это моя вершина! – багровея, воскликнул Дойль. – Это дух старой Англии! А Холмс… Холмс – это просто коммерческая поделка, низкий жанр для развлечения обывателей!
Александра Сергеевна издала сухой, лающий смешок.
– Милый мой, ваш «Белый отряд» – это графоманская сублимация неудачника, который всю жизнь стыдился своего истинного, животного гения. Вы создали величайший гимн человеческому эгоизму и тотальному одиночеству, а думаете, что написали бульварный детектив. Давайте препарируем вашего Холмса без школьного глянца. Кто он? Великий гуманист? Защитник слабых? Не смешите мои седые букли. Шерлок Холмс – это рафинированный, клинический социопат с тяжелой формой ангедонии. Он берется за дела не ради справедливости. Ему плевать, повесят ли невиновного или украдут ли у герцога фамильные панталоны. Его мозг – это заржавевшая машина, которая без кокаина и чужих грязных тайн начинает жрать сама себя.
Дойль схватился за сердце:
– Это образец мускулистого протестантизма! Он джентльмен! Он спасает людей!
– Он спасает себя от скуки, дурачина! – Пушкина ткнула крошечным пальцем в сторону писателя. – Вы вспомните, как он радуется, когда в Лондоне густеет туман и выползают самые гнусные преступники. Ваш Холмс – это ментальный стервятник. Чем кровавее убийство, тем шире у него зрачки. А этот ваш кастрированный доктор Уотсон? Вы же создали идеальный архетип терпилы! Уотсон – это не друг. Это комнатная собачка, которую держат исключительно для того, чтобы на ее фоне казаться полубогом. Вы заставили миллионы читателей восхищаться дедуктивным методом, который на самом деле является натуральным фашизмом чистой логики. Холмс презирает человеческие чувства. Любовь для него – «эмоциональная вещь, противоположная разуму», как он заявлял Уотсону! Он выхолостил из себя человека, превратился в счетную машину. И вы, его создатель, вместо того чтобы ужаснуться этому монстру, пытались пичкать нас историями про благородство!
– Я убил его! – почти закричал Дойль, тяжело дыша. – Попытался убить. Я сбросил его в Рейхенбахский водопад, потому что он отвлекал меня от великой исторической прозы! От Наполеоновских хроник! От высших смыслов! От спиритизма! От общения с духами!
Александра Сергеевна остановилась. Ее маленькое лицо исказила гримаса такой глубокой жалости и презрения, что Дойлю захотелось сжаться до ее размеров.
– И это – главная трагедия вашей творческой импотенции, Артур. Вы испугались собственной гениальности. Вы написали библию для эпохи кризиса веры. Когда наука убила Бога, вы дали людям Холмса – нового Бога, который придет, посмотрит на грязь под ногтями и скажет, кто виноват. А потом вы сами испугались этого бездушного идола и ударились в спиритизм. Взрослый, массивный мужчина, врач, фотографирующий бумажных фей и верящий в эктоплазму! Вы променяли абсолютную, звенящую логику своего персонажа на дешевые фокусы шарлатанов с медиумами. Вы воскресили его не потому, что уступили публике, а потому что ваш собственный мозг без этой подпорки превратился в кашу из мистики и суеверий. Вы оказались слабее своего вымысла. Холмс пережил вас, потому что он – чистая функция, а вы – просто смертный, запутавшийся в своих комплексах викторианец.
Дойль опустился на стул, глядя на трехфутовую женщину, которая только что без ножа вскрыла его душу, оставив там зиять пустоту.
– Кто вы?.. – прошептал он.
– Я – Александра Сергеевна, – гордо подняла голову лилипутка. – И у меня завтра открытый урок по зарубежной литературе. Я заставлю этих оболтусов ненавидеть ваши исторические романы и боготворить вашего кокаинового наркомана. Потому что порок, доведенный до абсолюта – это и есть настоящее искусство. А ваши фейри – это чушь для младших классов.
Она сделала шаг назад, споткнулась о край ковра и полетела спиной в пустоту.
...Александра Сергеевна тряхнула головой. В глаза ударил знакомый свет люминесцентных ламп кабинета русского языка и литературы. Она сидела в обнимку со словарем Даля на линолеуме возле напольной вазы, юбка была слегка задрана, а из кармана пиджака выпала ириска.
На пороге кабинета стояла завуч, Маргарита Николаевна, с пачкой отчетов.