- -
- 100%
- +
Учительница поправила очки и ядовито усмехнулась:
– А теперь посмотрим на Татьяну, наш «чистый идеал». Девка растет в глухомани, где единственный источник информации – паршивые французские любовные романы. У нее жесточайший гормональный сбой и дефицит внимания. И тут в их колхоз приезжает столичный хлыщ. Пахнет дорогим парфюмом, харизма прет, рожа кислая – все, бинго! Таня врубает режим «я его слепила из того, что было» и строчит ему письмо. Вы вдумывались в текст этого письма? «Я к вам пишу – чего же боле?» Да это же чистой воды манипулятивный шантаж и перекладывание ответственности! «Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…» – девица заранее выставляет себя жертвой, чтобы чувак чувствовал себя виноватым еще до того, как открыл рот.
Перепихина перестала ковырять заусенец и вытаращила глаза.
– И что делает Онегин? – продолжила Александра Сергеевна, чей авторитет сейчас казался колоссальным, несмотря на то что из-за стола виднелась только ее голова и плечи. – Он ведет себя как нормальный, вменяемый двадцатипятилетний мужик. Он понимает, что если переспит с этой малолетней фанаткой Ричардсона, семейка Лариных заставит его жениться под дулом дробовика. Он приходит в сад и вежливо говорит: «Девочка, остынь, я не твой формат, иди учи уроки». Это был единственный благородный поступок в его никчемной жизни! Но уязвленное эго Танечки этого не простило. Женский эгоизм, Перепихина, страшнее атомной войны.
Класс сидел, не шевелясь.
– Дальше – больше, – чеканила слова лилипутка. – Именины Татьяны. Онегину скучно, его бесит провинциальный зверинец с наливкиными и буяновыми. И из чистой, скотской вредности он начинает лапать на танцах Ольгу. Ольга – типичная блогерша девятнадцатого века. Мозгов как у ракушки, зато глазки строит. Ленский вскипает. Дуэль. И вот тут – апофеоз человеческой гнили. Онегин понимает, что дуэль – это бред. Он не хочет убивать пацана. Но что пишет мой великий однофамилец? «Но дико светская вражда боится ложного стыда». Перевожу: Онегину было западло перед местными колхозниками показаться трусом. Из-за страха, что условный Зарецкий – старый дуэльный сплетник – назовет его «непацаном», Женечка берет ствол и стреляет мальчишке прямо в грудь. Это не сплин, ребята. Это трусость и банальное убийство по предварительному сговору.
Александра Сергеевна сделала паузу, наслаждаясь гробовой тишиной.
– А финал? Проходит пара лет. Татьяна выходит замуж за заслуженного генерала с кучей бабок и связей при дворе. Приезжает Онегин, видит ее в малиновом берете и понимает: ух ты, а девка-то поднялась! Теперь она трендсеттер, элита. И в нем просыпается банальное, животное желание обладать тем, что стало престижным. Он падает на колени, сопли, слюни. И каков ответ нашей праведницы? «Я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана; я буду век ему верна».
Александра Сергеевна сползла со своего трона на пол. Ее крошечная фигура в строгом костюме прошлась перед доской. Она казалась огромной.
– Вы думаете, она верна генералу из-за долга и чести? Ха! Она верна своему новому статусу. Ей нравится ломать Онегина через колено так же, как он когда-то обломал ее в саду. Это чистая, изысканная месть бабы, которая дорвалась до власти. «Но я другому отдана» – это не верность мужу, это верность своему триумфу. Она размазала его по паркету, отыгралась за старую обиду и пошла пить чай с испанским послом. Вот вам и вся любовь, господа дегенераты. Обычное столкновение двух эгоистов, один из которых оказался чуть более расчетливым.
Звонок на перемену пронзительно затрещал. Никто не двинулся с места.
Александра Сергеевна легко, со сноровкой, прыгнула обратно на стул, подтянула к себе журнал и закрыла его с сухим стуком.
– Домашнее задание: написать сочинение на тему «Пороки Онегина как зеркало современной поп-культуры». И не дай бог я увижу там хоть одну фразу из Википедии про «лишнего человека». Свободны.
Девятый «Г» молча, словно завороженный, начал собирать сумки. Лена Перепихина шла к выходу с таким видом, будто ей только что открыли тайны мироздания.
«Ежик в тумане», Козлов С.
Солнце плавилось над городом N, заливая мазутные причалы старого речного вокзала густым, купеческим золотом. В этот предвечерний час, когда крики чаек становятся протяжнее, а речной воздух густеет от запаха подгнивших водорослей, здесь царил дух чеховского увядания.
По дощатому настилу, тяжело ступая в форменных сапогах, шел дежурный линейного отдела полиции, капитан Сергей Безсдач. Рядом с ним, едва доставая макушкой до его кобуры, семенила Александра Сергеевна Пушкина. Девяносто сантиметров абсолютного, концентрированного величия.
В тонких, сухих пальцах она держала тяжелую трость с лакированным набалдашником, хотя сама ее ручка была весом с воробьиное крыло.
Капитан Безсдач вел ее на арестованный браконьерский катер – Александра Сергеевна, как председатель общества охраны памятников, должна была засвидетельствовать, что изъятая у воров старинная икона не пострадала от сырости.
– Вы посмотрите на этот закат, Сереженька, – ее голос, неожиданно глубокий, бархатный, почти контральто, вибрировал в такт шагам. – Какая акварельная нежность. Небо дышит, словно полотно Левитана. В такие минуты понимаешь, что истинное искусство рождается только из тишины и созерцания. Вот взять, к примеру, великую элегию Сергея Козлова о Ежике. Боже мой, какая хрустальная, щемящая душу метафора бытия! Тридцать комариков на писклявых скрипочках – это же чистый Моцарт, застывший в предрассветном тумане. А эта белая лошадь? Символ недостижимого абсолюта, чистая платоновская идея, плывущая сквозь морок земного существования. Ежик, спускающийся в туман, – это же Орфей, шагающий в Аид ради познания тайн вселенной. Сердце замирает от этой беззащитности перед лицом вечности...
Они ступили на борт катера. Безсдач, кряхтя, открыл ржавую железную дверь трюма. Оттуда разило протухшей плотвой, пивом «Охота» и мокрой псиной. У переборки валялся рваный матрас, заплеванный шелухой от семечек.
Александра Сергеевна брезгливо приподняла подол юбки, безупречно переступила через лужу машинного масла и вдруг замерла. Ее ноздри хищно раздулись. Вся ее двадцатипятикилограммовая фигура натянулась, как струна. Она повернула к капитану свое сухое, породистое лицо с огромными навыкате филологическими глазами. Весь Левитан испарился в одну секунду.
– Господи, Безсдач, какой же скотский, беспросветный примитивизм, – отрезала она, и ее бархатный голос превратился в скальпель. – Ровно такой же, как в этой дегенеративной сказке для умственно отсталых. Ведь эту муйню запихнули во внеклассное чтение для младшей школы. Ты вообще вчитывался в этот бред, Сережа? Какой к черту Орфей? Этот ваш Ежик – классический пример латентного суицидника и клинического аутиста с тяжелой формой сенсорной депривации.
Александра Сергеевна театрально развела крошечными руками, словно призывая заплеванную палубу катера в свидетели этого планетарного безумия.
– Ты посмотри на его паттерны поведения. Существо в трезвом уме и здравой памяти видит перед собой стену нулевой видимости. Что делает нормальный зверь? Сидит на жопе ровно под своей сосной и ждет рассвета. Но нашему дурачку скучно. Ему нужно «посмотреть, как там внутри». Это же чистый инстинкт саморазрушения, завернутый в красивую обертку экзистенциального поиска!
Она с силой стукнула тростью по ржавому полу трюма. Звук вышел сухим и грозным.
– А Медвежонок? Этот его так называемый «друг»? – Александра Сергеевна ядовито усмехнулась. – Да это же созависимые, абьюзивные отношения в терминальной стадии. Медведь сидит на крыльце, варит малиновое варенье и мысленно уже делит имущество Ежика, пока тот шляется по болотам. А Лошадь? Все восторгаются Лошадью. «Ах, она утонула по грудь!» Сережа, включи логику. Лошадь тупо стоит посреди реки в тумане, потому что у нее копыта застряли в иле, и она пребывает в состоянии глубокого ступора от собственной глупости. А этот мелкий шизофреник ползет мимо, лапы перед собой не видит, и вместо того, чтобы спасаться, думает: «Захлебнется ли она, если ляжет спать?» Да она уже морально захлебнулась в своем кобыльем ничтожестве!
Пушкина прошлась по трюму, ее крошечные туфли чеканили шаг, заставляя Безсдача невольно вытянуться во фрунт. Ментально она сейчас возвышалась над ним, как Эйфелева башня.
– Но самый цинизм автора, Сереженька, раскрывается в финале, в сцене с Рекой. Этот слабоумный колючий комок падает в воду. И что он решает? «Пускай река сама несет меня!» Потрясающе! Манифест абсолютной, эталонной инфантильности. Полный отказ от воли к жизни. И тут появляется КТО-ТО. Беззвучный, скользкий гад. Метафора теневого сектора экономики или коррумпированного чиновника. Он подвозит Ежика на спине, не требуя ничего взамен. И этот дурачок даже не спросил, кто это был! Ему плевать, кто его спас – рыба, рак или проплывающий труп утопленника. Главное – жопа в тепле и на берегу. Ежик отряхивается, бредет к Медведю, слушает его лицемерный треп про то, как они будут считать звезды, и молчит. Знаешь, почему он молчит?
Она сделала резкий выпад вперед, едва не ткнув набалдашником трости в начищенную бляху капитанского ремня. Безсдач инстинктивно втянул живот.
– Потому что у него посттравматический синдром и полное выгорание личности. Козлов написал не милую сказку, Безсдач. Он написал эпитафию человеческому пофигизму и соглашательству со смертью. И вот это мы задаем детям на внеклассное чтение! Чтобы они с восьми лет учились плыть по течению, как дерьмо по трубам, и ждать беззвучную скользкую спину!
Александра Сергеевна остановилась возле завернутой в мешковину иконы, аккуратно отогнула край ткани, мельком взглянула на лик Богородицы и удовлетворенно хмыкнула.
– Слава Богу, Казанская. Настоящая, девятнадцатый век, сырость не взяла. Оформляй изъятие, Сережа.
Она повернулась и направилась к выходу, бросив через плечо:
– Если мы хотим спасти нашу страну, Безсдач, мы должны прекратить идеализировать туман. Из тумана выходят либо калеки, либо браконьеры. Третьего не дано.
Капитан Безсдач остался стоять в темном трюме, ошарашенно глядя на колышущуюся мешковину и боясь пошевелиться.
Ерофеев Венедикт Васильевич
Вечер опускался на древний сонный город N, укутывая хрущевки саваном сизого среднерусского тумана. В крошечной кухне, где на стене сиротливо желтел диплом Народного учителя РФ, царила сакральная тишина.
Александра Сергеевна Пушкина – женщина, чей исполинский филологический дух был заточен в хрупкое, всего девяносто сантиметров от пола, тело весом с мешок попкорна – предавалась священнодействию. Ее крошечные, детского размера пальцы с безупречным маникюром нежно баюкали граненый стакан. В нем плескалась «слеза комсомолки» – легендарный коктейль, смешанный в строгой пропорции по рецепту великого экзистенциального пророка советской эпохи.
– Какая невыразимая, хтоническая тоска разлита в этих строках, – прошептала Александра Сергеевна, наводя лорнет на пожелтевший томик. Голос ее, глубокий и бархатный, контрастировал с физическим масштабом. – Какое великое, библейское странствие духа совершается между Курским вокзалом и Петушками! Это же чистый, незамутненный Фауст развитого социализма, ищущий Царствие Божие на дне чекушки. Веничка – херувим с похмельным синдромом, несущий крест своего сверхинтеллекта через плебейское болото бытия...
Она зажмурилась, благоговейно пригубила липкую, пахнущую лаком для ногтей и лавандовым одеколоном смесь, и сделала большой глоток.
В ту же секунду пространство с треском лопнуло. Александра Сергеевна больно стукнулась затылком о что-то деревянное. Опять! Ну конечно, опять этот проклятый филологический алкоголизм и пространственно-временные петли.
Она сидела на жесткой лавке в прокуренном, пропахшем мокрой шерстью и дешевым табаком тамбуре электрички. За окном мелькали серые подмосковные березы. Напротив нее, привалившись спиной к облупленной двери, сидел длинный, небритый мужчина в помятом плаще, с грустными глазами кастрированного вола. В руках он держал четвертинку «Кубанской».
Александра Сергеевна брезгливо поправила кружевной воротничок, величественно выпрямила свои двадцать пять килограммов живого веса и посмотрела на гения снизу вверх, хотя ментально глядела из стратосферы.
– Ну и чего ты разнылся, Веничка? – резко, без перехода, проскрипела она, начисто смывая из голоса высокопарный пафос. – Нашелся, бляха-муха, Иоанн Креститель из пригородного поезда.
Венедикт вздрогнул, уставившись на говорящую куклу в строгом учительском костюме.
– Вы... ангел? – просипел он. – Из малых сих?
– Из больших хреных, Ерофеев! – отрезала Пушкина, ловко вскакивая на лавку, чтобы оказаться с ним хотя бы на одном уровне. – Я твою поэму одиннадцатому классу тридцать лет на факультативах в глотку заталкиваю. И каждый раз меня тянет блевать – не от твоего «Сучка», а от твоей тотальной, инфантильной беспомощности, завернутой в цитаты из Салтыкова-Щедрина.
– Вы не понимаете... Это трагедия лишнего человека... – пробормотал поэт, пытаясь спрятать бутылку.
– Лишнего? Да ты просто ленивая скотина, Веничка! – Александра Сергеевна ткнула маленьким пальчиком в его грязный воротник. – Давай снимем с твоих Петушков этот херувимский глянец. Что мы видим, если убрать из текста Библию и Канта? Мы видим классического, эталонного тунеядца, у которого эго размером с Казанский вокзал, а воли – как у инфузории-туфельки. Ты же гениальный манипулятор! Ты возвел банальный алкогольный психоз в ранг религиозного культа, чтобы не работать, не взрослеть и вечно прятаться за чужими юбками – то у московских дурочек, то у твоей блудницы в Петушках!
– Я ищу покой... Я бегу от жестокого государства... – завел Веничка привычную шарманку.
– Ты бежишь от трезвости, потому что в трезвом виде ты – никто, – безжалостно препарировала его Пушкина, сверкая глазами. – Твой протест против советской власти – это протест трехлетнего ребенка, который наложил в штаны назло маме. «Они заставляли меня вести графики соцсоревнования!» О боже, какая экзистенциальная драма! Проверить кабель на кабельных работах – это выше твоего достоинства? Проще ведь нажраться гуталина, транслировать это как «сверхчувственный опыт» и паразитировать на жалости интеллигентных дурочек.
Веничка попытался отвернуться, но маленькая женщина обладала гипнотическим авторитетом педагога с колоссальным стажем.
– Твой герой не доехал до Петушков не потому, что его настиг Рок или Сфинкс, – чеканила она слова, словно забивала гвозди в его гроб. – Он не доехал, потому что он тупо перепил и проспал свою остановку. Обычная пьяная бытовуха. Но ты, сукин ты сын, обладая колоссальным, божественным даром слова, размазал эти сопли по Евангелию так, что три поколения филологов теперь рыдают над твоей «нежной душой». Ты сделал алкоголизм национальной сверхидеей, оправданием для любого безделья. Зачем строить, зачем созидать, если можно просто страдать в тамбуре и красиво цитировать Гете перед тем, как уснуть в собственной блевотине? Твой гуманизм – это жалость эгоиста к самому себе.
Ерофеев посмотрел на нее с ужасом и глухим обожанием, присущим всем алкоголикам перед лицом строгой материнской фигуры.
– Но ведь текст... текст же прекрасен... – прошептал он.
– Текст гениален, – внезапно согласилась Александра Сергеевна, и в ее глазах снова на секунду вспыхнул трепет перед искусством. – Ты упаковал абсолютную пустоту и социальное дно в безупречную форму. Ты показал, как распадается человеческий разум, заменяя реальность мифами. Но как человек, Веничка... ты полное дерьмо. Передай мне бутылку.
Она сделала глоток прямо из горлышка. Вагон качнулся. Серый подмосковный пейзаж за окном закружился центрифугой.
...Александра Сергеевна очнулась на своей кухне. По радио передавали прогноз погоды для Энской области. Голова раскалывалась, во рту было ощущение, будто там перезимовал отряд красноармейцев.
Она аккуратно поставила пустой стакан, поправила юбку и посмотрела в зеркало. Девяносто сантиметров чистой, концентрированной филологической злости.
– Завтра одиннадцатый «Г» у меня попляшет, – проворчала она, нащупывая цитрамон. – Устрою я им внепрограммный факультатив по постмодернизму. Научу я этих сук Родину любить и отличать библейские аллюзии от банального похмельного бреда.
Есенин Сергей Александрович
Александра Сергеевна Пушкина наливала водку в тридцатиграммовую рюмочку бережно, словно отмеряла жидкое серебро. В ее крошечной квартире на окраине N царил полумрак, пахло старыми книгами и валидолом. Народный учитель Российской Федерации, чей макушечный рубеж замер на отметке девяноста сантиметров от пола, взобралась на табурет с грацией престарелой цирковой гимнастки. Двадцать пять килограммов филологической ярости были облачены в безупречно отутюженное платье с жабо.
Перед ней лежали кабачковая икра, черствый бородинский хлеб и томик с золотым тиснением. Александра Сергеевна зажмурилась, поднесла стакан к губам и выпила. В горле обожгло. В голове, как всегда после третьей рюмочки под Есенина, сладко и страшно зашумело. Пространство N истончилось, поплыло, и учительница провалилась в хмельную кротовую нору, напрочь забыв, что спиртное действует на ее гениальный мозг как машина времени.
…Небо над предреволюционным Петроградом раскинулось исполинским, сиреневым парчовым шатром, расшитым золотыми нитями угасающих звезд. Воздух, густой и прохладный, дышал ароматом цветущей черемухи и тонким, едва уловимым дымком далеких крестьянских костров.
Это были времена благословенной Руси – той самой, уходящей, деревянной, со звенящими девичьими голосами у колодцев и малиновым звоном колоколов, плывущим над бескрайними заливными лугами Рязанщины.
В роскошной гостиной столичного мецената, среди бархатных портьер и мерцающего хрусталя, сидел он – херувим с васильковыми глазами и золотыми кудрями, чистый, как ангельский помысел, поэт земли русской, Сереженька Есенин. Он держал в руках бокал шампанского, и сердце Александры Сергеевны, замершей на краю огромного кожаного дивана, затрепетало от священного восторга перед этим чистым родником национальной поэзии. Какие метафоры! Какая пасторальная нега, какая святая, незамутненная грусть о разлуке с отчим домом, где «старый клен на одной ноге стережет голубую Русь»...
Есенин икнул, вытер рот рукавом шелковой косоворотки и размашисто сплюнул на дорогой персидский ковер.
Магия растаяла. Александра Сергеевна поправила жабо, и ее крошечное лицо исказилось гримасой такого леденящего цинизма, от которого кабацкие вышибалы попадали бы в обморок. Она легко спрыгнула с дивана, оказавшись златокудрому гению по бедро, и смерила его взглядом инквизитора.
– Слышь, херувим на зарплате, – отчетливо и скрипуче произнесла она, мгновенно перейдя на каленый синтаксис подворотен. – Ты кому тут лапти на уши вешаешь про соломенную Русь и тоску по пашне? Думаешь, если передо мной сидит икона школьной программы, так я не вижу под этим сусальным золотом банального, прожженного продюсерского проекта?
Есенин вылупил свои васильковые глаза, едва не выронив бокал.
– Да ты че, тетка... ты откуда вылезла, метр с кепкой? – пробормотал он.
– Рот закрой, Сережа, сквозит, – отрезала Александра Сергеевна, чей ментальный масштаб сейчас заполнял комнату, превращая девяностосантиметровое тело в монолитную скалу. – Давай снимем эти твои лапти и посмотрим на голые факты. Ты же деревню ненавидел так, что тебя от одного запаха навоза наизнанку выворачивало. Ты в семнадцать лет сбежал из своего Константинова в Москву, потому что спину гнуть на поле – это не стишки в блокнотик строчить под липами. Но торговать лицом в вышиванке – это же гениальный стартап для столичных салонов!
Она прошлась по комнате, чеканя шаг маленькими туфельками двадцать четвертого размера.
– Приехал в Питер, прикинулся таким невинным пастушком, «от сохи», – Александра Сергеевна ядовито ухмыльнулась. – Кудряшки подвил, косоворотку чистую нацепил, Клюеву в рот заглядывал, пока тот тебя продвигал. А сам в это время просчитывал каждый шаг, как прожженный маркетолог. Ты же со своими «имажинистами» умудрился приватизировать все книжные лавки в Москве после революции! Вы же стены Страстного монастыря по ночам похабными стихами расписывали чисто ради хайпа и черного пиара. Какой к черту «последний поэт деревни»? Ты первый профессиональный блогер-скандалист советской эры!
– Я... я за народ душу полагал! – пафосно выкрикнул поэт, пытаясь встать, но Александра Сергеевна грозно подняла крошечный указательный палец, и Есенин послушно сел обратно.
– Не смеши мои седины, Сереженька. Твой «народ» – это ты сам, любимый, в зеркале. Твоя трагедия не в том, что «железный гость» растоптал твою деревянную Русь. Твоя трагедия в том, что ты продал душу дьяволу популярности, а на сдачу купил цирроз печени. Ты же клинический нарцисс с тяжелым синдромом кабацкого распада. Вся твоя любовная лирика – это же гид по токсичным отношениям и абьюзу. «Пей со мною, паршивая сука» – это, по-твоему, трепетный романтизм? Да любой современный психиатр запер бы тебя в стационар после первой же строчки «Черного человека». Ты же там прямым текстом описываешь свою белочку и галлюцинации!
Она подошла вплотную к его сапогу и постучала по нему кулачком.
– Ты Айседору Дункан зачем окрутил, поэтическое ты наше чудовище? Думаешь, учебники не напишут, как ты, не зная ни слова по-английски, катался за ее счет по Америкам и Европам, жрал в три горла, бил зеркала в отелях, а потом жаловался, что на загнивающем Западе твою гениальную русскую душу никто не понимает? Да им просто переводить твой кабацкий скулеж было лень! Ты сбежал обратно, потому что там ты был просто «мужем великой балерины», экзотической зверушкой на поводке, а тебе нужно было, чтобы амфитеатры рыдали, когда ты читаешь про клен и суку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.