- -
- 100%
- +
На сцене, за колоссальной трибуной из лакированного прессованного дерева, из-за которой виднелась лишь седая макушка с безупречным пучком, на табурете стояла Александра Сергеевна Пушкина. Десятиклассники, согнанные на факультатив, пребывали в состоянии анабиоза: девицы с надутыми губами лениво скроллили ленты в телефонах, а кучка местных хулиганов на заднем ряду тихо делилась планами на вечернее пиво.
Народный учитель РФ, чьи девяносто сантиметров роста и двадцать пять килограммов веса в запекшемся от времени теле казались нелепой шуткой природы, заговорила. Ее голос, глубокий, бархатный, ставивший на колени столичные филологические симпозиумы, поплыл над залом, подражая тягучей, кружевной прозе девятнадцатого столетия.
– О, этот дивный, призрачный «Дым» Ивана Сергеевича… – выдохнула она, и в голосе ее послышался трепет истинного паломника от искусства. – Какая акварельная нежность, какая филигранная точность в изображении переломной эпохи дворянства! Тургенев, этот титан русской мысли, соткал полотно о трагедии человеческого духа среди блеска и суеты Баден-Бадена. Вглядитесь в этот образ: Литвинов, чистая, созидательная душа, стремящаяся к труду на благо отчизны, и Ирина – роковая, ослепительная муза, ставшая заложницей высшего света. Это же плач о несбывшейся России, где истинная любовь и верность разбиваются о призрачные иллюзии бытия, превращаясь в невесомый, тающий сизый дым…
На заднем ряду Борька Дермидонтов по кличке Кувалда, туповатый детина с замашками автомеханика, громко и смачно зевнул, хрустнув челюстью на весь зал. Сидевшая рядом Наташка по фамилии Развраточка, местная королева дискотек в леопардовых лосинах, прыснула в кулак, прошептав: «Сверчок щас сама уснет от своего дыма».
Александра Сергеевна замолчала. Прозвище Сверчок приклеилось к ней еще тридцать лет назад. Пространство между ее макушкой и трибуной словно наэлектризовалось. Обладательница колоссального филологического ума плавно, слезла с табурета и с царственным достоинством вышла из-за деревянной махины. На ее крошечных ножках были ортопедические туфельки двадцать четвертого размера, но шаг был твердым, как у Командора. Ментальный масштаб этой женщины в секунду заполнил зал, придавив потолок к полу. Циничные глаза за стеклами роговых очков сверкнули хирургической сталью.
Стиль девятнадцатого века сдох, не приходя в сознание.
– Дермидонтов, закрой пасть, у тебя там муха дачу строит, – ледяным шепотом произнесла Пушкина. – И вы, гидроцефалы с задних парт, выньте пальцы из носа. Развраточка, убавь громкость своего свиного тона, слушать сюда. Сейчас я вам, дегенератам, на пальцах объясню, про какой «дым» накатал Тургенев, раз уж в ваших методичках написана политкорректная чушь для умственно отсталых.
Ее крошечная фигура казалась концентрированным сгустком чистой, неразбавленной мизантропии.
– Вы думаете, это роман о великой любви и судьбах родины? Хрен там плавал. Тургенев написал гениальное руководство по препарированию человеческого эгоизма, тупости и инфантилизма. Давайте снимем позолоту с ваших «возвышенных» героев. Кто такой Григорий Литвинов? Нам транслируют, что он «новый человек», технарь, хозяйственник. А на деле – типичный латентный куколд и маменькин сынок без зачатков хребта. Чувак приехал в Баден-Баден ждать невесту Таню. Таня – святая простота, пресная, как больничная овсянка на воде. И тут на горизонте появляется его бывшая – Ирина. 10 лет назад она его кинула ради престижного брака и сытой жизни в Петербурге, потому что трахаться в шалаше ей не улыбалось. И что делает наш передовой агроном? Его берут на понт, как первоклашку.
Десятиклассники, сообразившие, что пахнет жареным, побросали телефоны. Развраточка даже рот приоткрыла.
– Ирина – это вообще шедевр психологического уродства, – продолжала Александра Сергеевна, медленно, по-хозяйски перемещаясь по сцене. – Пресыщенная нимфоманка в теле светской львицы. Ей скучно. Муж-генерал – картонный карьерист, фрики из высшего общества ее бесят. И тут она видит Литвинова. Знаете, зачем он ей нужен? Не из-за любви. Ей нужен ручной раб, об которого можно вытереть ноги, чтобы снова почувствовать себя живой. Она устраивает ему классический абьюзивный пикап: то приближает, то отталкивает, плачет в плечо, шепчет: «Я твоя», а потом заявляет: «Ой, нет, бросить мужа и богатство ради твоей деревни я не могу, но ты живи в Бадене на правах моей тайной собачки». Это же чистый, незамутненный нарциссизм. И ладно она – сука со стажем. Но Литвинов! Филологический гений Тургенева в том, что он показал, как мужик за три дня добровольно превращается в тряпку для мытья полов. Он предает несчастную Таню, ползает на коленях, теряет остатки мужского достоинства.
Пушкина остановилась по центру сцены, ее взгляд пригвоздил Кувалду к стулу.
– А теперь финал, который вы, двоечники, в кратком содержании читали. Помните фразу: «Дым, дым, все дым»? В учебниках пишут: это он о пореформенной России, о спорах западников и славянофилов. Какая чушь! Это Литвинов едет в поезде и понимает, какой он феерический идиот. Вся его жизнь, его «принципы», его гордость – все оказалось пшиком из-за того, что бывшая поманила пальцем. И самое страшное, деточки, знаете что? Хеппи-энд. Он возвращается к Тане через несколько лет. Ползает в ногах, и эта святая дура его прощает. Тургенев показывает страшную вещь: люди не меняются. Танюша всю жизнь будет жить с душевно покалеченным мужиком, который мысленно все равно исходит слюной на образ Ирины под баденской темной вуалью. А сам Литвинов будет ковырять навоз в своем имении, изображая хозяйственника, хотя внутри он мертв и пуст.
Александра Сергеевна поправила безупречный воротничок блузки. Зал молчал. Даже мухи, казалось, перестали жужжать. Цинизм лилипутки-интеллектуалки вскрыл классику так, что подросткам впервые в жизни стало по-настоящему жутко от прочитанного. Они увидели в девятнадцатом веке себя – со своими глупыми привязанностями, изменами и фальшью.
– Текст Тургенева – это рентгеновский снимок, на котором отражается вся ваша будущая никчемная личная жизнь, если вы не включите мозги, – подытожила Александра Сергеевна, возвращаясь к академическому, усыпляюще-гладкому тону. – Искусство безжалостно, мои дорогие. На этом наш экскурс в анатомию дворянского эгоизма окончен. Домашнее задание: написать эссе на тему «Почему Литвинов – тряпка». Кувалда, для тебя спецзадание – без орфографических ошибок, иначе твой аттестат превратится в тот самый дым. Свободны.
Она повернулась и маленькими, но невероятно гордыми шагами скрылась за кулисами, оставив за собой шлейф абсолютного, подавляющего превосходства духа над бренной и глупой человеческой плотью.
«Дюймовочка», Ханс Кристиан Андерсен
Закат над городом N догорал с той ленивой, багрово-свинцовой истомой, какая случается в провинции лишь в исходе душного июня. На безлюдной лодочной станции, пахнущей речным илом, мазутом и гнилой чешуей, было тихо. Лишь волна мерно лизала борт старого дощатого ялика, в котором, обложившись томами из синего леваковского издания, восседала Александра Сергеевна Пушкина.
Она казалась деталью какого-то диковинного, забытого механизма. Крошечные туфельки двадцать четвертого размера едва доставали до середины настила. Ее тельце – девяносто сантиметров чистой, концентрированной филологической ярости, упакованные в безупречный, отутюженный кримпленовый жакет – тонуло в огромном плетеном кресле, притащенном сюда из школы. Народный учитель Российской Федерации, держа на коленях раскрытую книгу, смотрела на воду глазами мудрыми и страшными, как у столетней черепахи.
– Вы только вслушайтесь в эту хрустальную, поистине поднебесную полифонию смыслов, голубчик, – произнесла она, обращаясь к сидевшему на перевернутом ведре сторожу по фамилии Хувных, он же просто Михалыч. Голос ее, на удивление густой, грудной и бархатистый, плыл над рекой. – Андерсен – это ведь не сказочник. Это великий мистик северного неоромантизма! Какая акварельная нежность, какая сакральная чистота юной души, заброшенной в грубый, хтонический мир материи. Эта крошка, рожденная из чашечки цветка, – чистый дух, абсолютный фавор божественного света, вынужденный томиться в узах земного существования. Какое целомудрие, какой трагический эскапизм перед лицом плотоядной реальности! Каждое слово – как удар серебряного колокольчика в предрассветном тумане…
В этот момент Хувных, моривший червей в консервной банке, громко, с оттяжкой высморкался в реку, зажав пальцем одну ноздрю. Липкий, сочный звук разорвал вечернюю тишину.
Глаза Александры Сергеевны мгновенно сузились в две ледяные щели. Бархат из голоса испарился, уступив место хриплому, звенящему металлу привокзального мегафона.
– Ну вот зачем вы это сделали, милейший? Впрочем, метафора идеальная. Примерно так же, с размаху и в душу, испражняется на нас датский классик, а мы сто пятьдесят лет умиляемся. Тьфу. Вы вообще эту дрянь, «Дюймовочку», в зрелом возрасте перечитывали? Это же не сказка. Это клиническая история латентной содержанки с тяжелейшим расстройством привязанности и полным отсутствием надвидовых эмпатических связей. Хрестоматия бытового паразитизма.
Она с треском захлопнула книгу, едва не переломив корешок своими крошечными, похожими на птичьи лапки пальцами, на одном из которых тускло блестел фамильный перстень.
– Давайте разберем анамнез этой вашей «чистой души». Откуда она взялась? Бездетная баба пошла к колдунье, купила ячменное зерно. То есть перед нами классический продукт суррогатного материнства, выращенный в чашечке бутафорского тюльпана. Никакого воспитания, никакой социализации. Девка росла в лакированной скорлупе под вечным кайфом от запаха фиалок. Логично, что работать ее не учили. И вот ее крадет жаба. Что делает наше «божественное создание»? Включает манипулятивную истерику. Приплывают рыбы – им становится жалко дурочку, они перегрызают стебель. То есть чужие биологические виды совершают ради нее экотерроризм, рискуя жизнью, а она просто сидит на кувшинке и хлопает ресницами. Хоть бы «спасибо» булькнула. Нет, зачем? Весь мир – декорация для ее величества.
Александра Сергеевна поправила сползающие на кончик носа очки в толстой роговой оправе. Ее маленький рост сейчас совершенно не замечался; казалось, фигура учительницы раздулась до размеров грозовой тучи.
– Дальше – больше. Ее бросает майский жук. Почему бросает? Потому что его консилиум насекомых признал ее уродкой – мол, усов нет вообще, а талия, фи, какая тонкая, точь-точь как у человека! И эта нимфа впадает в глубочайшую депрессию на почве уязвленного нарциссизма. Всю зиму она бесцельно шляется по лесу, беззастенчиво объедая цветочные чашечки, и наконец приползает к полевой мыши. Мышь – нормальная, крепкая баба-труженица, хозяйка склада, синий воротничок. Она пускает эту бродяжку погреться, кормит ее зерном. Что требуется от Дюймовочки взамен? Убирать комнаты и сказки рассказывать. Элементарный бартер, социальный контракт. Но для нашей белоручки даже веник взять – это экзистенциальная драма.
Она сделала паузу, вытащила из кармана жакета крошечный платок, брезгливо вытерла пальцы и продолжила, чеканя каждое слово:
– И тут появляется крот. Ах, какой злодей в советском мультфильме! А если по тексту? Крот – статский советник, интеллигент, носит бархатную шубу, имеет солидный капитал и колоссальную библиотеку. Да, слепой. Да, душный технократ. Но он предлагает официальный брак, полное обеспечение и статус в обществе. И что делает эта дрянь? Она находит в коридоре полудохлую ласточку. Начинается апофеоз лицемерия. Она эту птицу всю зиму втайне от хозяев дома выхаживает. То есть занимается тайным укрывательством нелегалов на чужой частной собственности! Крот эту галерею прорыл, мышь ее содержала, а эта дрянь устроила там подпольный госпиталь!
Александра Сергеевна резко подалась вперед, отчего плетеное кресло жалобно скрипнуло под ее двадцатипятикилограммовым весом.
– Ласточка оживает, Михалыч. Наступает день свадьбы. Крот уже оплатил банкет, мышь сшила фату. И в самый ответственный момент невеста прыгает на спину пернатой контрабандистке и сваливает за границу без объяснения причин. Это же чистой воды кидалово на доверии! В юридической практике это называется мошенничеством в особо крупном размере. Куда они летят? На юг. В края, где тепло, делать ничего не надо и можно снова вести праздный образ жизни. И там она встречает короля эльфов. Такого же инфантильного бездельника в золотой короне. Он с ходу дарит ей крылья и новое имя – Майя. Знаете, почему Майя? Потому что старое имя напоминало ей о неметрической системе и трудовом процессе, а эльфы от работы падают в обморок. Они нашли друг друга – два паразита на теле цветущей биосферы. Андерсен вывел формулу идеальной содержанки: если ты достаточно миниатюрна, вовремя плачешь и умеешь садиться на шею пролетариату, то в финале тебе обязательно выдадут крылья и принца на гособеспечении.
Александра Сергеевна замолчала, тяжело дыша. На лодочную станцию опустились сумерки. Сторож Хувных сидел, боясь пошевелиться, намертво зажав в кулаке несчастного червя.
Маленькая женщина аккуратно сложила руки на коленях, ее лицо снова приобрело выражение благостной, предпенсионной умиротворенности. Она посмотрела на затихшую реку и тихо, с глубоким вздохом, произнесла:
– Какая, однако, великая, очищающая душу сила заключена в настоящей литературе… Михалыч, у вас лодочный мотор исправен? Довезите меня до моста, а то мои 35 дюймов местная шпана за бродячую собаку примет и камнями закидает.
«Дядя Ваня», А. Чехов
Чуден провинциальный город N в начале туманного ноября, когда свинцовые тучи, точно выстиранные в грязной луже простыни, тяжело зависают над облупленными фасадами старых хрущевок, а редкие высокие тополя, эти немые свидетели ушедшего величия, роняют последние черные листья на мокрый разбитый асфальт.
В такие часы надрывной осенней меланхолии душа человеческая, изнывая от обыденности существования, невольно ищет спасения в тихой обители духа – в кабинете русского языка и литературы, где пахнет сушеной лавандой, старой бумагой и немножко коньяком.
Александра Сергеевна Пушкина восседала на трех подложенных под нее томах Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, без которых ее подбородок едва достигал края массивного дубового стола. Девяносто сантиметров абсолютного, концентрированного изящества. Природа, столь по-издевательски урезавшая ее физическую оболочку до двадцати пяти килограммов, словно в отместку набила эту крошечную черепную коробку титаническим, звенящим филологическим гением.
Перед ней, уныло подперев прыщавые щеки, сидел десятый «Г». В частности – Ленка Блудова, главная гроза школьных туалетов, от которой за версту несло дешевой вейп-жижей с ароматом химозной земляники. Компанию ей составлял верный прихвостень Вася Спражняк.
Александра Сергеевна подняла маленькую, как у фарфоровой куклы, руку. Значок Народного учителя Российской Федерации на ее лацкане скромно блеснул.
– Антон Павлович Чехов, – произнесла она, и ее глубокий, бархатный, почти мхатовский альт заставил Ленку Блудову вздрогнуть. – Боже мой, какая хрупкая, кружевная вязь человеческого страдания… «Дядя Ваня». Послушайте, дети, этот хрустальный плач угасающей усадебной интеллигенции. Это же симфония невысказанной боли, где каждый вздох – как трещина на изысканном мейсенском фарфоре. Помните этот финал? Соня, этот чистый, ангелоподобный ребенок, шепчет исстрадавшемуся дяде: «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах…» Какое великое, святое милосердие, какая искупающая вера в высшую справедливость, побеждающая земную пошлость!
Александра Сергеевна зажмурилась, подбородок ее мелко задрожал от благоговения, а на ресницах заблестела чистая, как роса, слеза истинного ценителя. Класс на секунду замер, очарованный этой картиной: маленькая святая женщина трепещет перед вечностью.
В этот момент Блудова демонстративно и громко зевнула, смачно щелкнув челюстью, и полезла в карман за айфоном.
Слеза на щеке Александры Сергеевны мгновенно высохла. Глаза сузились в две ледяные щели. Она плавно опустила руку, легким движением фокусника достала из-под стола длинную деревянную указку – которая в ее руках смотрелась как средневековый полуторный меч, и с оглушительным грохотом плашмя опустила ее на парту Блудовой и Спражняка. Оба подпрыгнули.
– Блудова, умойся святой водой и завали свое хайло, – ледяным, скрипучим тоном произнесла Пушкина. Весь пафос XIX века испарился, уступив место тяжелому армейскому цинизму. – Алмазы она в небе увидит. Хрен ты там че увидишь, кроме выхлопов химкомбината. И Соня твоя хваленая – обыкновенная терпила с синдромом спасателя, у которой из всех талантов – только умение пахать как неглаженый колхозный мерин.
Класс мгновенно подобрался. Спражняк даже выплюнул жвачку в ладонь и спрятал в карман.
– Вы вообще эту пьесу глазами читали или жопой? – Александра Сергеевна легко соскочила со словарей на стул, а со стула на пол. Ее крошечные туфельки 24-го размера глухо застучали по линолеуму, пока она мерила шагами пространство у доски. Ментально она сейчас казалась трехметровым гигантом, нависающим над этой аудиторией дегенератов.
– Нам сто лет втирают про «трагедию мыслящих людей», – продолжила она, заложив крошечные руки за спину. – А Чехов – гениальный тролль и дипломированный врач – написал клиническую картину запущенного бытового паразитизма и группового слабоумия. Давайте препарируем этих ваших «страдальцев». Возьмем дядю Ваню. Войницкого. Мужику сорок семь лет. Четверть века он, в обнимку с племянницей Соней, корячится в этой глухомани, отправляя каждую копейку бывшему зятю – профессору Серебрякову. Зачем? Потому что Серебряков для них – кумир, пишущий заумную херню об искусстве. И вдруг Ваня прозревает: «О боже, профессор – ничтожество, пустой пузырь!» И у Вани срывает башню. Да ты сам, Ваня, дебил! Ты двадцать пять лет добровольно сливал свою единственную жизнь в унитаз, не имея ни ума, ни яиц, чтобы построить собственную судьбу. А теперь виноват профессор, который просто профессионально сидел на чужой шее? Серебряков – обычный, качественный манипулятор. Он абьюзит эту семейку просто потому, что они позволяют себя доить.
Пушкина остановилась перед первой партой, в упор глядя на притихших хулиганов.
– А доктор Астров? О-о-о, мечта учительниц литературы среднего возраста! Красавец, леса сажает, о будущем человечества печется. А на деле – выгоревший, спивающийся циник, которому на людей уже глубоко насрать. К нему стрелочника привозят покалеченного, тот под хлороформом помирает, а Астров идет домой и жрет водяру. И единственное, что способно расшевелить это живое надгробие – это чужая молодая баба, Елена Андреевна. Жена профессора.
Александра Сергеевна презрительно фыркнула, поправив воротничок блузки.
– Вот уж вершина чеховского цинизма. Елена Андреевна – это же эталонная, рафинированная пиявка. Абсолютно ленивое, бесполезное существо. Она же прямо говорит: «Мне скучно, я не знаю, что делать». Ей предлагают: поучи крестьянских детей, полечи больных. Ответ: «Я этого не умею, да и неинтересно». Ее единственная функция в усадьбе – ходить, шуршать юбками и заражать всех вокруг своей паразитической ленью. Она как вирус. Стоило ей приехать, как Ваня бросил дела, Астров забросил медицину и леса, все пьют, спят средь бела дня и исходят на говно от неудовлетворенной похоти.
Пушкина вскочила обратно на стул, оперлась на указку и обвела класс суровым взглядом.
– И вот финал. Профессор с женой сваливают в Харьков, высосав из этой усадьбы все соки и оставив после себя эмоционально выжженное поле. И что делают наши великие интеллигенты? Они садятся за счета! «Две баранки, пуд муки, постное масло…» Соня утыкается в гроссбух и заводит пластинку про небо в алмазах и отдых на том свете. Знаете, что это такое? Это не катарсис. Это финальная стадия рабства. Чехов показывает страшную вещь: эти люди не способны жить иначе. Им насущно необходим хозяин, который будет их погонять, чтобы у них было легальное право страдать и ничего не менять в своей жалкой жизни. Они добровольно выбирают скотское существование, прикрывая его высокими словесами о долге. Дядя Ваня – это гимн просранным возможностям и торжеству обыкновенной человеческой глупости.
В классе стояла гробовая, звенящая тишина. Ленка Блудова даже забыла про свой телефон, уставившись на маленькую учительницу широко открытыми глазами. В ее не обремененной мыслями голове впервые зашевелилось что-то похожее на инсайт.
– Ну что, Блудова? – Александра Сергеевна приподняла одну бровь, и на ее губах появилась едва заметная, бесконечно циничная ухмылка. – Будем дальше сопли на кулак наматывать про «несчастную любовь» или, может, попробуем включить мозг и написать сочинение о том, как опасно быть тупым ресурсом для интеллектуальных банкротов?
Блудова сглотнула и тихо произнесла:
– Давайте… про ресурс, Александра Сергеевна.
– Вот и чудно, – Пушкина легко перешагнула на свои тома Брокгауза и Ефрона и снова уселась, превратившись в чопорную, безупречную фарфоровую статуэтку. – Открываем тетради, записываем тему. И не дай бог я увижу в ваших опусах хоть одно сопливое слово про «высокую духовность» Войницкого. Пощады не будет.
«Евгений Онегин», А. Пушкин
Майское солнце вползало в кабинет русского языка и литературы сквозь немытые стекла, дробясь в пыльной дымке и золотя убогую масляную краску стен. Девятый «Г» пребывал в своем естественном состоянии анабиоза. На задней парте Елена Перепихина, местная принцесса дискотек, сосредоточенно ковыряла заусенец, а двухметровый лоботряс Егор Акашко сидел, уставившись в пустую тетрадь взглядом доисторического ящера.
Над учительским столом возвышалась Александра Сергеевна Пушкина. Точнее, возвышался ее авторитет, поскольку сама она едва достигала отметки в девяносто сантиметров. Чтобы класс видел ее безупречно прямую спину, на стул была водружена Большая советская энциклопедия. Народный учитель РФ, тезка великого поэта, сидела на томах «Естествознание – Искусство», словно на троне. Короткими, но изящными пальцами она бережно перевернула пожелтевшую страницу «Евгения Онегина».
– Послушайте, господа, – ее голос, глубокое, бархатное контральто, заставил Перепихину вздрогнуть. – Какая невыразимая, хрустальная грусть разлита в этих строках. Какое тонкое, едва уловимое колыхание русской души! Пушкин создал не просто роман. Он соткал полотно из утреннего тумана, девичьих слез и благородной меланхолии. Татьяна! Это же чистый, незамутненный идеал, кристалл народной нравственности, заброшенный в глушь уездного дворянства. А сам Онегин? Пророк разочарования, несущий на своих плечах тяжкое бремя европейского сплина. Какое великое, трагическое несовпадение двух космических одиночеств…
Александра Сергеевна замолчала, благоговейно прикрыв глаза. Сидевший на первой парте отличник Яша Наггетс преданно закивал, растроганный этой картиной высшего филологического пиетета.
В этот момент Ленка Перепихина, решив, что магия слова ее окончательно усыпила, громко со вкусом зевнула и смачно сплюнула в бумажку жевательную резинку.
Тонкие губы Александры Сергеевны мгновенно сжались в ниточку. Ее крошечные туфли индпошива двадцать четвертого размера глухо стукнули о ножку стула. Взгляд маленьких черных глаз, ставший острым, как скальпель патологоанатома, уперся в девицу.
– Перепихина, – тихо, но отчетливо произнесла лилипутка, и класс мгновенно вымер. – Выплюнь свой «орбит», закрой пасть и послушай сюда. Сейчас я переведу тебе этот «энциклопедический шедевр» на понятный твоему пубертатному мозгу язык. Потому что то, что вам втирают в учебниках про «энциклопедию русской жизни» – это чистой воды развод для лохов.
Отличник Наггетс сглотнул. Голос учительницы набрал мощь, ментально разрастаясь до размеров Останкинской башни и буквально вдавливая двухметровых подростков в парты.
– Давайте снимем эти розовые сопли и препарируем факты, – Александра Сергеевна барабанила маленькими пальцами по столу. – Кто такой Евгений Онегин? Великий страдалец? Не смешите мои тапочки. Это обыкновенный, зажравшийся мажор на папины, а затем на дядины бабки. Чувак приехал в деревню, потому что в Питере у него кончился кредит доверия, а печень начала отказывать от постоянного бухича и опиума, который тогда пили ведрами от депрессии. Ему скучно. И тут на горизонте появляется Ленский. Шестнадцатилетний романтик с кудрями до плеч, начитавшийся немецкой шизофрении. И этот малолетний дурачок тащит Онегина в гости к Лариным.