- -
- 100%
- +
– Открываем тетради и пишем тему: «Маленький Мук как манифест беспринципного социопата и торжество коммерческого шпионажа». Родители и авторы учебников втирают вам, что это сказка о бедном сиротке. Чушь. Гауф написал гениальное пособие по криминальной психологии. Давайте препарируем этого карлика. Моего, так сказать, коллегу по несчастью, только без мозгов и ордена «За заслуги перед Отечеством» IV степени.
Она оперлась крошечными локтями о стол, подавшись вперед. В этот момент ее фигура казалась гигантской, подавляющей класс своей ментальной массой.
– Начнем с экспозиции. Малолетний тунеядец после смерти отца выставляется родственниками на улицу. Нормальный человек пошел бы подмастерьем к сапожнику, к пекарю. Что делает Мук? Он идет бродяжничать в надежде, что вселенная обязана его накормить. Классическое иждивенчество. Дальше он нанимается к старухе Агавци. Заметьте, Агавци – одинокая пожилая женщина, организовавшая приют для бездомных животных. Да, с прибабахом, но она кормит кошек. Что делает наш «святой» мальчик? Вместо того чтобы честно исполнять трудовой договор, он вступает в конфликт с кошачьим коллективом, не справляется с обязанностями и решает компенсировать свой профессиональный коллапс банальной кражей со взломом. Он крадет личные вещи хозяйки: туфли-скороходы и тросточку. Это чистая сто пятьдесят восьмая статья, господа, – кража с незаконным проникновением в жилище, да еще и уникального высокотехнологичного имущества.
Александра Сергеевна презрительно фыркнула и перелистнула страницу.
– Но дальше – веселее. Получив в руки высокотехнологичный инвентарь, Мук устраивается на госслужбу к королю – скороходом. То есть монетизирует краденое имущество. Коллеги-завистники, естественно, подставляют его, обнаружив у него золото, которое трость выстукивала в королевском саду. И вот тут внимание: Мука изгоняют. Любой нормальный сказочный герой вынес бы урок, занялся бы самопознанием. Но Мук – мстительная тварь с тяжелым комплексом неполноценности. Мой рост девяносто сантиметров, Копроян, но мне не приходит в голову травить администрацию города ядовитыми субстанциями. А Мук идет в лес, находит инжир, который деформирует человеческое тело – от него растут ослиные уши. Что делает этот гуманист? Он устраивает биологическую атаку на высшие эшелоны власти.
Пушкина сделала паузу, наслаждаясь гробовой тишиной.
– Он возвращается во дворец под видом лекаря. Заметьте, он не просто забирает свои туфли. Он берет инжир, который возвращает ушам прежний вид, исцеляет всех придворных, кроме короля. Он оставляет главу государства инвалидом с уродливыми ослиными ушами на всю жизнь, забирает краденое имущество и гордо удаляется в закат. В чем мораль, которую вам не расскажут в хрестоматиях? Мук – это чудовище. Он разрушил экономику королевства, обворовал старушку, покалечил монарха и остался безнаказанным благодаря техническому превосходству. Гауф показал нам, что если ты обделен ростом или силой, тебе не нужно быть добрым. Тебе нужно найти сильное оружие, ограбить ближнего и жестоко отомстить всем, кто успешнее тебя. Запишите вывод: «Гуманизм – это сказочка для лохов; побеждает тот, у кого быстрее туфли и выше готовность изуродовать уши врагов».
Александра Сергеевна захлопнула книгу. Удар прозвучал как выстрел. Она поправила безупречную блузку с жабо и снова улыбнулась той нежной, филологической улыбкой, от которой у директора школы подкашивались ноги.
– На дом, ангелы мои, вам остается «Карлик Нос». Подумайте на досуге, какие статьи конвенции о правах человека нарушил этот малолетний ресторатор. Свободны.
«Маленький принц», А. де Сент-Экзюпери
Александра Сергеевна Пушкина восседала на трех сложенных друг на друга томах «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», уложенных на сиденье жесткого кресла в предбаннике единственной в городе общественной бани № 3. Вокруг клубился тяжелый, сырой пар, пахнущий распаренным березовым листом, дешевым мылом и вековой провинциальной тоской.
Великое филологическое светило, Народный учитель РФ, имевшее девяносто сантиметров роста и едва набиравшее двадцать пять килограммов веса вместе со своим необъятным интеллектом, меланхолично смотрела на то, как грузная банщица тетя Катя, похожая на монумент советскому мочалу, яростно терла таз обрывком старой шинели.
– Вы только вслушайтесь в эту хрустальную, неземную высь, Катерина, – произнесла Александра Сергеевна. Голос ее, глубокий и бархатистый, как старинный виолончельный футляр, легко перекрывал грохот шаек. – Какая невыразимая, пронзительная элегия человеческого одиночества сокрыта на этих страницах! Какое великое, космическое милосердие двигало рукою Антуана, когда он вырисовывал этот хрупкий силуэт мальчика с золотыми волосами. Это же чистый, незамутненный неоплатонизм, возведенный в абсолют гуманизма. Помните это сакральное, почти литургическое: «Зорко одно лишь сердце»? Как тонко автор уловил трагедию взросления, это постепенное умирание детской святости под грузом мещанского бытия. Мы ведь все – затерянные в пустыне пилоты, ждущие своего маленького спасителя, который вернет нам способность видеть живое в чертежах…
Тетя Катя с грохотом уронила таз, вытерла пот со лба грязным подолом и зычно крикнула вглубь коридора:
– Михалыч, матьети, опять в мужском отделении трубу прорвало! Говно прет прямо на полки!
Александра Сергеевна на секунду замерла. Глаза ее, огромные и холодные, как два замороженных каперса на крошечном, покрытом благородными морщинами лице, блеснули недобрым, хирургическим светом. Она поправила воротник своего безупречного халата размера «Детский мир» и резко сменила регистр.
– Впрочем, Катерина, если убрать этот пафосный сироп для размягчения мозгов четвертого класса, книга – чистокровное пособие по тяжелой шизофрении и токсичным отношениям. Экзюпери написал не сказку, а клинический манифест законченного нарцисса и инфантильного манипулятора.
Тетя Катя замерла с поднятым ковшом, из которого на кафель тонкой струйкой стекала горячая вода.
– Давай препарируем этого вашего золотоволосого ублюдка. Мальчик живет один на куске астероида размером с коммуналку. Из развлечений – прочистка вулканов и прополка баобабов. И тут появляется Роза. Типичная, хрестоматийная истеричка с пограничным расстройством личности. Она капризничает, требует ширмы, боится сквозняков и жрет его ресурс. Что делает наш «святой» отпрыск? Вместо того чтобы выстроить личные границы или хотя бы нанять ей психотерапевта, он включает обиженку, бросает бабу на куске скалы без средств к существованию и сваливает в космический трип за счет перелетных птиц. Вы представляете себе этот уровень социальной ответственности? Тунеядец на попутках.
Тетя Катя со свистом бросила мочалку в таз:
– Да за такие фокусы его самого надо было на этом астероиде запереть!
– Дальше – больше, Катенька. Он шляется по соседним астероидам. Все эти короли, честолюбцы, пьяницы – это же не просто сатира, это зеркало, в которое пацан смотрит и думает: «Господи, какие все уроды, один я стою в белом плаще, красивый». Он презирает географа за то, что тот сидит в кабинете, хотя сам за всю жизнь не совершил ни одного полезного действия, кроме экстерминации баобабов.
Пушкина криво ухмыльнулась.
– А финал этой драмы? Знакомство с Лисом. Это же вообще уголовщина, чистая статья за доведение до эмоционального кризиса. Принято думать, будто пацан – невинная жертва, но посмотрите на контекст. Золотоволосый бродяга прилетает на Землю, ему скучно, и он пристает к первому встречному дикому зверю: «Поиграй со мной, мне так грустно». Лис честно, как сознательное животное, выставляет границу: «Не могу, я не приручен». Обычный человек извинился бы и ушел. Что делает этот мелкий манипулятор? Он включает профессиональное любопытство и начинает допытываться: «А как это – приручить?»
Пушкина сделала многозначительную паузу и, подтянув крошечными пальцами тяжелую полу халата, поудобнее устроилась на вершине Брокгауза. Тетя Катя согласно и мрачно закивала.
– Он буквально вынуждает одинокого, истосковавшегося по теплу Лиса раскрыться. Животное само лезет в эту петлю, сдавая пацану пошаговую инструкцию по собственной вербовке: садись каждый день ближе, молчи, приходи в один и тот же час. И этот космический гастролер педантично, день за днем, исполняет ритуал. Он искусственно формирует у зверя жесткую психологическую зависимость от своего присутствия, ломает его дикие инстинкты и заставляет полюбить золотую пшеницу.
Из-за неплотно прикрытой двери мужского отделения донесся глухой, тоскливый крик Михалыча, но Александра Сергеевна даже не повела бровью.
– И как только Лис полностью раздавлен этой суррогатной любовью и готов служить, Маленький принц внезапно объявляет о закрытии проекта. Он собирает вещички и технично перекладывает вину на жертву: «Ты сам захотел, чтобы я тебя приручил, я-то тебе зла не желал». Лис рыдает у норы, а этот эгоцентрик на прощание забирает у него сакральный секрет про зоркое сердце. Лис в отчаянии пытается воззвать к остаткам его совести и вкладывает ему в уши железное правило: «Люди забыли эту истину, но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил».
– В ответе они, как же, – проворчала банщица, выжимая тяжелую, грязную тряпку прямо на кафель. – Мой бывший тоже красиво пел, а потом алименты за три года зажал.
– Вот-вот. И что делает наш золотоволосый святоша? Он послушно повторяет эти слова вслед за Лисом, чтобы получше запомнить, соглашается: «Да, я в ответе». То есть факт приручения признает, вину осознает, тут же разворачивается на пятках, перешагивает через плачущее животное – и технично сливается в закат! Понимаете уровень цинизма? Сам согласился с законом, сам подписал протокол – и тут же пошел его нарушать, полетев к своей капризной девке на астероид. Чистый, дистиллированный эгоизм: попользовался чужой душой как бесплатным психологическим тренажером, выслушал лекцию об ответственности, пообещал помнить – и бросил.
– Ну и гаденыш золотоволосый, – кивнула тетя Катя. – А с виду – ангелочек в шарфике.
– И вишенка на этом гнилом торте – самоубийство через укус змеи, – продолжила Пушкина. – Парень словил жесткий экзистенциальный кризис, понял, что во взрослом мире надо платить по счетам, работать и отвечать за базар, и решил красиво выпилиться, прогнав пилоту дичь про то, что «тело слишком тяжелое, я его оставлю». Чистой воды подростковый шантаж и демонстративный суицид на глазах у психически травмированного летчика, у которого и так в пустыне бензин кончался.
Александра Сергеевна легко, словно пушинка, спрыгнула со словаря Брокгауза на кафельный пол. Рост в девяносто сантиметров заставлял ее смотреть на банщицу снизу вверх, но в этот момент казалось, что крошечная учительница возвышается над предбанником, как топор палача над эшафотом.
– Так что, милая Катерина, – подвела итог Пушкина, завязывая под подбородком тесемки крошечной банной шапочки, – Экзюпери показал нам идеального паразита. Проблема человечества не в том, что взрослые забыли, какими были в детстве. Проблема в том, что некоторые дети так и не получили вовремя хорошего, отрезвляющего подзатыльника. Идите, Катерина, спасайте мужское отделение от нечистот. В отличие от Маленького принца, у вас хотя бы есть реальная работа.
«Малыш и Карлсон, который живет на крыше», А. Линдгрен
Дождь над городом N волочился сонной, серой ветошью, размазывая по оконным стеклам вокзального буфета полустанную унылую хмарь. В этот предвечерний час, когда провинциальное бытие замирает в предчувствии неизбежного кефира и вечерних новостей, за угловым столиком, скрытым густой тенью пыльной герани, вершилось таинство.
Александра Сергеевна Пушкина, Народный учитель Российской Федерации, сидела на трех положенных друг на друга телефонных справочниках «Желтые страницы» за 2004 год. Ножки ее, обутые в крошечные ортопедические лакированные туфельки двадцать четвертого размера, сиротливо висели в воздухе, не доставая до пола, однако осанка, увенчанная строгим филологическим пучком, являла собой образец монументальности.
Напротив нее, умиленно роняя слезы в остывающий чай, сидел молодой учитель-стажер Мишенька Куеплётов.
– Вы только вслушайтесь, голубчик, в эту хрустальную, звенящую ноту скандинавского романтизма, – выпевала Александра Сергеевна, и голос ее, глубокий, бархатный, виолончельный, совершенно не вязался с ее детским, девяностосантиметровым тельцем весом с полмешка картошки. – Астрид Линдгрен соткала не просто сказку. Это великий реквием по уходящему детству, симфония экзистенциального одиночества, задрапированная в уютные сумерки шведских крыш. Малыш – этот маленький Сент-Экзюпери стокгольмских кварталов – томится в тисках буржуазного благополучия. Его душа алчет чуда, трансцендентного прорыва! И чудо является. В образе легкого, как дуновение весеннего зефира, существа с моторчиком. Это же чистый, незамутненный неоплатонизм, Мишенька! Слияние земного микрокосма и небесного макрокосма, где Карлсон – не кто иной, как аллегория чистого творчества, свободного духа, парящего над пошлой прозой бытия…
В этот момент официантка в засаленном фартуке с грохотом швырнула на их стол щербатое блюдце с единственной, сиротливой маковой сушкой.
Глаза Александры Сергеевны, секунду назад лучившиеся светом андерсеновских свечей, мгновенно сузились в две ледяные щели. Она посмотрела на сушку, затем на официантку, затем на Мишеньку Куеплетова. Атмосфера в буфете резко изменилась, словно из уютной квартирки всех разом выкинули в вытрезвитель на станции Дно.
– Хотя если убрать этот сопливый филологический сироп, Миша, то перед нами классический, задокументированный анамнез тяжелого психического абьюза и бытового паразитизма, – ледяным, скрипучим тоном отрезала Пушкина, легко, одним пальцем разламывая сушку. – Давайте снимем розовые очки и препарируем эту шведскую дрянь.
Стажер Куеплетов поперхнулся чаем. Александра Сергеевна поправила сползающие на крошечный нос очки в толстой оправе и продолжила, чеканя слова:
– Кто такой Карлсон? Нам внушают: «лучший в мире друг». Чушь. Перед нами эталонный, рафинированный социопат, тридцатилетний безработный карлик с признаками девиантного поведения и тяжелой пищевой зависимостью. По сути, Линдгрен описала типичного маргинала, который возвел незаконную пристройку прямо на крыше жилого дома – без согласования с БТИ, без регистрации, без уплаты коммунальных платежей, чисто на птичьих правах. И этот половозрелый хмырь выбирает себе в жертву семилетнего пацана из благополучной семьи. Почему? Потому что взрослые его ссаными тряпками с крыши погонят, а ребенком манипулировать – раз плюнуть.
Она подалась вперед, и хотя ее макушка едва возвышалась над сахарницей, Куеплетов инстинктивно вжался в стул. Ментальное давление этой девяностосантиметровой женщины могло бы сокрушить бетонную сваю.
– Вспомните динамику их отношений, – Александра Сергеевна загнула крошечный, похожий на кукольный, палец. – Шантаж и газлайтинг с первой секунды. «Я самый тяжелый больной в мире, дай мне варенья». Это же чистой воды эмоциональный терроризм! Карлсон уничтожает имущество Малыша, взрывает паровую машину, ломает игрушки. И какова его реакция? «Пустяки, дело житейское». Перевожу на русский: «Мне плевать на твои чувства, твои границы и кошелек твоих родителей, а если ты пикнешь – я улечу, и ты останешься один, ничтожество». Он подсаживает ребенка на иглу синдрома упущенной выгоды.
– Но как же… – пролепетал стажер. – А как же прогулки по крышам? Свобода?
– Свобода? – Александра Сергеевна горько усмехнулась, качнув головой, отчего ее огромная, не по росту филологическая голова показалась еще массивнее на хрупких плечах. – Это не свобода, это оставление в опасности, статья 125 УК РФ. Жадный жирный эгоист тащит несовершеннолетнего на крышу, подвергает его жизнь смертельному риску, а когда приходят пожарные – просто сваливает, бросая парня одного на трубе. Вы понимаете уровень его цинизма? Ему не нужен друг. Ему нужен бесплатный провайдер мясных тефтелей и теплая аудитория для его раздутого, ничтожного «Я».
Александра Сергеевна ухмыльнулась и продолжила:
– А эпизод с оставленным младенцем? Там Карлсон проявляет себя как настоящий тиран и эгоцентрик, чьи действия граничат с жестоким обращением. Вместо реальной помощи он устраивает над беззащитным грудничком агрессивные эксперименты: грубо трясет плачущего ребенка, пока тот не замолкает от шока, и ставит на ним сомнительные опыты, называя это «воспитанием». Карлсон абсолютно слеп к страданиям младенца и воспринимает его лишь как живую игрушку для удовлетворения собственного тщеславия, искренне считая свои издевательства высшим проявлением добродетели.
Она сделала глоток остывшего чая, даже не поморщившись.
– Самое страшное, Мишенька, – это финал первой книги. Семья устраивает Малышу день рождения. Мальчик ждет собаку. Он готов отдать все за живое существо, которое будет его любить. И тут прилетает это пропеллерное недоразумение. Знаете, зачем? Не поздравить. Он прилетает жрать. Он в одиночку сжирает весь именинный торт, оставляет ребенка с пустым подносом и улетает обратно в свою конуру. Это же абсолютное, эталонное торжество шкурничества над человечностью. Линдгрен гениальна в своем ужасе: она показала, как легко упаковать махровый эгоцентризм в обертку харизмы. Дети читают и думают: «Ой, как весело». А на самом деле это хроника того, как одинокий недолюбленный ребенок пускает в свою жизнь токсичного паразита, готового продать его за банку джема.
Александра Сергеевна замолчала, аккуратно стряхнув крошку сушки со своего строгого пиджака, сшитого на заказ в ателье «Переделкино». Она посмотрела в окно, где дождь продолжал смывать остатки дня.
– Ладно, Миша, допивайте свой суррогат, – произнесла она уже спокойнее, и в ее голосе снова прорезались интеллигентные бархатные полутона. – Пора домой. Завтра у меня пятые классы. Будем проходить «Муму». Объясню этим оболтусам, почему Герасим – первый в истории русской литературы эффективный менеджер, безукоризненно выполнивший KPI своего главного исполнительного директора в лице барыни.
Она легко спрыгнула со стопки справочников, подхватила свой крошечный кожаный портфель, весивший добрую треть от нее самой, и, не оборачиваясь, величественно двинулась к выходу, оставляя стажера Куеплетова тет-а-тет с разграбленным миром детских сказок.
«Мальчик с пальчик», Жуковский В. А.
Октябрьский туман вползал в открытую форточку кабинета русского языка и литературы как серый, чахоточный саван, укутывая парты, за которыми сидело стадо тринадцатилетних гуманоидов. Это был седьмой «Г» класс – конгломерат гормонального хаоса, вейперов и девиц с нарисованными бровями, чьи мыслительные процессы вращались исключительно вокруг интернет-челленджей и пива «Гараж».
Над учительским столом, на специально сконструированном для нее дубовом подиуме, возвышалась Александра Сергеевна Пушкина. Ровно девяносто сантиметров чистой, концентрированной филологической ярости. Эта крошечная женщина в безупречном твидовом костюме обладала голосом, который заставлял стынуть кровь у директоров департаментов образования. Знак «Народный учитель РФ» на ее лацкане казался орденом на груди боевого генерала. Она окинула класс взором, в котором читалось знание всех тайн человеческого падения.
– Сегодня, господа тунеядцы, мы обратимся к истокам, – заговорила она, и ее голос, бархатный, глубокий, полетел над притихшими партами, точно колокольный звон над тихой Окой. – К 1851 году. Баден-Баден. Угасающий, смертельно больной Василий Андреевич Жуковский пишет свое последнее, лебединое признание в любви к ускользающей красоте мира. «Мальчик с пальчик». Боже мой, какая кристальная, почти хрустальная синестезия! Послушайте этот зачин, эту негу, этот трепетный шорох утреннего сада… «Лицом был красавчик, как искры глазенки, как пух волосенки; он жил меж цветочков; в тени их листочков в жары отдыхал он…»
Александра Сергеевна прикрыла глаза. Лицо ее, бледное, благородное, казалось ликом фарфоровой куклы, прикоснувшейся к божественному.
– Вы только вдумайтесь в эту метафизику бытия! Крошечное существо, чистый дух, облаченный в атласный листочек лилеи прекрасной, запрягает проворную пчелку в одноколку из легкой скорлупки. Какая пастораль! Какое растворение в природе, где эльфы летучие в перловых купаются на травке росинках, свиваясь и сплетаясь в экстазе предвечной гармонии под лучезарным небом… Это же гимн невинности, абсолютной догреховной чистоте, не запятнанной грязью земного существования. Жуковский запечатлел здесь рай, потерянный нами, святую детскую душу, спящую под защитой живых цветов…
В этот момент на третьей парте у окна Рита Шлюшенькова – девица с фиолетовыми волосами и лицом, не обремененным признаками цивилизации, – громко, на весь класс, рыгнула со вкусом чипсов с крабом. Она даже не подняла глаз от телефона.
Мир замер. Октябрьский туман застыл.
Александра Сергеевна медленно открыла глаза. Филологический трепет испарился, уступив место ледяному, хирургическому цинизму. Она посмотрела на Шлюшенькову, затем на класс, и оперлась крошечными ладонями о край кафедры. Физически она была ниже любой из этих тупиц, но ментально сейчас возвышалась над ними как сталинская высотка.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.