Циничная училка. Том 3

«Любовь к жизни», Дж. Лондон

Майское солнце висело над сонной провинцией, как жирный янтарный кусок балыка. Воздух, густой от тополиного пуха и испарений недалекого болота, неподвижно замер в кабинете русского языка и литературы. Время здесь будто замедлило свой ход, подчиняясь величию момента.

На третьей парте у окна, погруженный в экзистенциальную кому, тихо пускал слюну на раскрытую тетрадь Мишка Изпражнин – признанный лидер местной подростковой группировки. На задних рядах шелестели обертками от дешевых чипсов, но этот звук тонул в торжественной, почти храмовой тишине.

За учительским столом, на специально сконструированном высоком дубовом стуле с тремя подножками, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Ее крошечные ножки в лаковых туфельках двадцать четвертого размера, не доставая до пола, чинно покоились на бархатной скамеечке.

Народный учитель Российской Федерации, чей рост замер на отметке в девяносто сантиметров, казалась фарфоровой статуэткой, случайно оброненной великаном среди убогой школьной мебели. Но стоило ей поднять взгляд огромных, умных, навыкате глаз, как класс испуганно подтягивал животы. Ее филологический гений и ледяное презрение к человечеству физически заполняли класс, заставляя парты казаться меньше, а потолки – выше.

– Господа пятиклассники, – голос Александры Сергеевны лился, как старый выдержанный херес, – сегодня мы прикоснулись к вершине человеческого духа. Джек Лондон. «Любовь к жизни». Какая полифония мужества! Какая величественная ода несгибаемой воле, явленная нам среди безмолвных, леденящих просторов канадского Севера. Помните ли вы тот момент абсолютного катарсиса? Когда герой, брошенный товарищем, искалеченный, голодный, ползет сквозь ледяную пустыню? Это не просто борьба за биологическое существование. Это триумф человеческого рацио над слепой, яростной стихией. Он преодолевает не физическую боль, нет. Он преодолевает метафизическое одиночество. Его дух кричит звездам о своем праве быть! Какая чистая, звенящая, как северное сияние, красота...

В этот момент Изпражнин на третьей парте издал утробный звук, дернулся и с грохотом уронил на пол пластиковую бутылку из-под кваса. Бутылка покатилась, мерзко шурша по линолеуму.

Лицо Александры Сергеевны мгновенно окаменело. Наслаждение искусством испарилось, уступив место привычной, хирургической трезвости патологоанатома. Она посмотрела на Миху Изпражнина сверху вниз – ментально, разумеется, – и оперлась крошечными кулачками о край стола.

– Изпражнин, подбери сосуд со своим коровьим пойлом, пока я не заставила тебя сожрать его без соли, – тихо, но отчетливо произнесла она. Стиль ее речи изменился так резко, словно парадный оркестр вдруг заиграл блатняк. – Итак, детишки, снимем розовые сопли, которыми нас так щедро обмазал товарищ Лондон, и включим остатки вашего межушного ганглия. «Любовь к жизни». Великий гимн человеку? Чушь собачья. Это детальное клиническое описание того, как обыватель средней руки в условиях крайнего шухера превращается в свинью, движимую исключительно тупым, шкурным эгоизмом.

Она ловко спрыгнула со своего царского трона. Ее крошечная фигурка замелькала между партами. Передвигалась она быстро, чеканя шаг, отчего казалась ожившим духом изощренной мести.

– Давайте препарируем этого безымянного кадра, – Александра Сергеевна остановилась у парты отличницы Люды Бургерман. – О чем нам поет автор в самом начале? Два золотоискателя тащат мешки с добычей. Спины согнуты, в коленях дрожь. Билл и наш герой. Как только герой подворачивает ногу – Билл делает ручкой и уходит в туман. В учебниках вам напишут: «Ах, предательство, ах, низость!» А если подумать головой, которой вы только едите? Билл – единственный адекватный прагматик в этой повести. У них кончилась жратва, впереди сотни миль тундры. Тащить на себе хромого нытика с мешком золота – это гарантированное самоубийство для обоих. Билл просто посчитал дебет с кредитом. Да, цинично. Но это математика выживания.

Она прошлась до доски, обернулась и скрестила руки на груди.

– Но самое веселое начинается потом, когда наш «титан духа» остается один. Обратите внимание на его истинную мотивацию. Что он тащит с собой, замерзая и теряя сознание? Он тащит тяжеленный мешок с золотом! Выкинул бесполезное ружье, но до последнего цеплялся за презренный металл, пока организм окончательно не отказал. Человек находится на пороге небытия, его жрут вши и комары, а он думает о том, как вернется в Сан-Франциско и купит себе тридцать пар шелковых кальсон. Это не любовь к абстрактной жизни, Бургерман. Это любовь к будущему сытому мещанскому комфорту. Обыкновенная жадность, возведенная в абсолют. Именно жадность тащила его вперед, а вовсе не какой-то там «триумф человеческого рацио».

Класс замер, боясь пошевелиться. Александра Сергеевна подошла к Мишке Изпражнину и постучала коротким указательным пальцем по его парте.

– А теперь перейдем к апофеозу этого зоопарка. Финальная битва. Наш герой и больной волк. Нам рисуют эпическую картину: противостояние двух высших хищников. Ребята, откройте текст. Это не битва титанов. Это вокзальная драка двух полудохлых бомжей за тухлую сосиску. Волк старый, больной, у него деменция и несварение. Наш герой – облезлый, грязный, ползущий на четвереньках огрызок цивилизации. И как же венец творения побеждает хищника? Он его сожрал? Нет. Он его перекусал. Он дождался, пока полумертвое животное прижмется к нему носом, и вцепился зубами в волчью шею, захлебываясь чужой кровью, просто потому, что у него сработал рефлекс бешеной собаки. Вся человеческая культура, Шекспир, Вольтер, законы Ньютона – все слетело за три недели диеты. Остались только зубы и желание набить брюхо чужой плотью.

Она вернулась к столу, с удивительной для ее роста ловкостью взобралась на стул и расправила складки строгой юбки.

– И финальный штрих, который Лондон заботливо оставил для тех, у кого IQ выше, чем у комнатной герани. Героя спасают ученые с китобойного судна «Бедфорд». Казалось бы, ура, цивилизация, катарсис! И что делает наш очищенный страданием полубог? Он начинает сходить с ума на почве еды. Он прячет сухари под матрас. Он выменивает у матросов сухую галету на золотые часы. Он раздувается от хлеба, как утопленник, превращаясь в бесформенную бочку. Страх остаться без корыта разрушил его психику окончательно. Джек Лондон, сам того не понимая, написал страшную вещь: человека очень легко сломать до уровня свиньи, но обратно в человека он уже не собирается. Природа победила, господа. Желудок восторжествовал над душой.

Александра Сергеевна посмотрела на часы. До звонка оставалось две минуты.

– Запишите домашнее задание, жертвы фастфуда. Сочинение на тему «Почему Билл был прав». Обоснуйте с точки зрения экономики и здравого смысла. И не дай бог я увижу в ваших писанинах словосочетание «величие духа». За это сразу два балла без права пересдачи.

Она замолчала, аккуратно закрывая журнал своими крошечными, безупречно ухоженными пальцами. Величественная и страшная в своем микроскопическом масштабе, она снова выглядела как фарфоровая богиня, знающая о людях слишком много, чтобы их жалеть.

«Любочка», А. Барто

Февральский вечер в провинциальном городе N застыл, точно кость в горле замерзшей реки. Редкие фонари отбрасывали на сугробы грязную, желтушную тень, а над крышами старых хрущевок, свиваясь в тугие жгуты, клубился плотный, маслянистый дым от недалеких котельных.

В такие часы обыватели прячутся по норам, но Александра Сергеевна Пушкина – Народный учитель Российской Федерации, чья голова даже не достигала ручки стандартной входной двери, – находилась в месте куда более монументальном. Она стояла посреди душного, пропахшего хлоркой и мокрыми вениками предбанника общественной бани № 3.

На ней было тяжелое, сшитое на заказ драповое пальто, из-под которого виднелись крошечные, двадцать четвертого размера, ортопедические ботиночки. Александра Сергеевна не стала раздеваться: сегодня она пришла в это сомнительное заведение с единственной сугубо медицинской целью – хорошенько пропотеть в шерсти, не соприкасаясь телом с казенным кафелем. Вокруг шумели тазы, плескалась мыльная пена, и тучные, рыхлые женщины в простынях походили на античных кариатид, временно сошедших с фасада разрушающегося театра.

Александра Сергеевна, чей вес едва превышал двадцать пять килограммов, смотрела на этот хаос с абсолютным, почти божественным спокойствием, держа в крошечной ручке тяжелый латунный номерок. К ней, тяжело отдуваясь после парной, подошла завуч школы, Антонина Петровна Перепизгина – женщина комплекции кустодиевской купчихи, завернутая в махровый кокон.

– Ох, Сашенька, ну и жара! – пробасила завуч, вытирая пот со лба. – Слушай, у меня к тебе дело. Там во втором классе молодая девчонка, практикантка, совсем завалила урок по Агнии Барто. Ну, помнишь это... «Синенькая юбочка, ленточка в косе». Говорит детям, мол, это простая дидактическая мораль о вреде двуличия и эгоизма. Скука смертная! Как бы им это поинтереснее преподнести, а? Ты же у нас глыба, подскажи!

Александра Сергеевна медленно подняла голову. Ее породистое, тонкое лицо с глубокими, проницательными глазами, не тронутыми возрастом, озарилось каким-то внутренним, почти мистическим светом. Она благоговейно прижала крошечную ладонь к груди.

– Ах, Антонина, – выдохнула она голосом густым, бархатным, совершенно несоразмерным ее девяностосантиметровому росту. – Барто... Какая незаслуженно упрощаемая, какая хрустальная поэзия! Этот текст – подлинный, неоцененный реквием по утраченной гармонии человеческого духа. Посмотрите на эти первые строфы – это же чистый, незамутненный триумф дионисийского начала в русской лирике! «Девочки на празднике соберутся в круг...» Это ведь не просто утренник, это сакральный хоровод, древнегреческий хор, где юная Любочка выступает в роли абсолютного, солярного божества. «Как танцует Любочка! Лучше всех подруг». Вслушайтесь в этот ритмический шаг, в эту легкую, пушкинскую аллитерацию. Перед нами – гимн эстетическому совершенству, чистая радость бытия, где каждая деталь – и синенькая юбочка, и ленточка – превращается в атрибут вечной, сияющей женственности...

В этот момент банщица баба Нюра с грохотом швырнула на кафельный пол ржавое цинковое ведро с грязной водой. Вода с противным шлепаньем брызнула на ботинки Александры Сергеевны.

Взгляд Народного учителя мгновенно заледенел. Мягкий свет в глазах сменился хирургической сталью. Она перевела взгляд с ведра на завуча, и ее рот искривился в презрительной, циничной усмешке.

– Хотя, если снять эти розовые филологические сопли, – резко, со свистом отрезала Александра Сергеевна, переходя на сухой, безжалостный тон, – то Барто написала для детей анатомический атлас тяжелейшей психопатии. Какая, к черту, женственность? Давайте препарируем эту вашу Любочку. Что мы видим в тексте? Перед нами классический, эталонный образ латентного социопата с истерическим расстройством личности.

Антонина Петровна Перепизгина разинула рот, застыв с мочалкой в руке. Александра Сергеевна сделала шаг вперед, и во всей ее крошечной фигуре появилось столько деспотичной энергии, что завуч инстинктивно вжала голову в плечи.

– Посмотрите на динамику, – чеканила Пушкина. – В первой фазе эта малолетняя тварь создает безупречный социальный фасад. «Любу знают все». Маркетинг, пиар, абсолютный нарциссизм. Она кружится в кругу, торгует лицом, собирает лайки и социальные поглаживания от стада восторженных дурочек-подруг. Но как только Любочка пересекает порог собственного дома – маска слетает вместе со скальпом. «Я за хлебом не пойду!» Понимаете, что это? Это бытовой фашизм и тотальный паразитизм. Семья для нее – кормовая база. Дома некому продавать образ «милой девочки», там нет зрителей, там нужно вкалывать, поэтому включается режим агрессивного домашнего тирана.

Александра Сергеевна презрительно фыркнула и поправила воротник огромного пальто.

– Но самый смак, Тоня, начинается в общественном транспорте. Трамвай у Барто – это микромодель нищего, забитого советского общества. И как ведет себя наша «синенькая юбочка»? Она совершает экономическое преступление – «билета не берет». Ей плевать на общественный договор. Дальше – чистая физическая экспансия: «всех локтями раздвигая, пробирается вперед». Это вам не просто хамство, это повадки вожака бабуинов в период гона. И вишенка на этом навозном торте – диалог со старухой. «Это детские места», – заявляет Любочка. Девочка цинично, с ледяным расчетом использует систему социальных льгот, созданную для защиты уязвимых, чтобы растоптать еще более уязвимого члена популяции – дряхлую бабку, которая в итоге покорно вздыхает и уступает ей пространство. Любочка – это идеальный, безжалостный хищник, абсолютно адаптированный к нашему скотскому бытию.

– Но... Сашенька... – пролепетала завуч. – Там же в конце написано, что «необязательно они зовутся Любами»... Барто же осуждает...

– Барто не осуждает, Барто констатирует катастрофу! – припечатала Александра Сергеевна, снизу вверх взглянув на Перепизгину так, словно та была нерадивым двоечником. – Финал – это капитуляция автора. Барто прямым текстом говорит: эта зараза мутировала. Любочка – это не имя, это диагноз целого поколения приспособленцев. Они носят «ленточки в косах», они улыбаются вам на педсоветах, они обещают золотые горы, а в трамвае жизни перешагнут через ваш труп и даже не поморщатся. И то, что я сама физически не могу дотянуться до поручня в этом чертовом трамвае, дает мне абсолютное, сука, право видеть этих тварей насквозь. Они все – биомусор в синеньких юбочках.

Александра Сергеевна резко повернулась, протянула бабе Нюре латунный номерок, получила от суровой банщицы свою крошечную ридикюль-сумочку и, не прощаясь, зашагала к выходу. Ее маленькие ножки ритмично стучали по кафелю, а за спиной у нее, казалось, разворачивались невидимые, но тяжелые черные крылья абсолютного, всепоглощающего знания о человеческой низости.

Антонина Петровна осталась стоять в предбаннике, судорожно прижимая к груди мокрую мочалку и боясь пошевелиться.

«Лягушка-путешественница», В. Гаршин

Вечерний провинциальный вокзал тонул в липком сизом тумане, какой бывает на исходе сырого октября, когда земля уже пахнет прелью, а небо напоминает старую, стократно выстиранную шинель. Одинокий маневровый тепловоз где-то на дальних путях глухо исходил истошным, чахоточным воплем.

На мокрой деревянной платформе, под тусклым оком единственного выжившего фонаря, стояла Александра Сергеевна Пушкина. Маленький, туго набитый саквояж из крокодиловой кожи казался рядом с ней монументальным чемоданом, поскольку сама Народный учитель Российской Федерации едва достигала отметки в девяносто сантиметров.

Стоящий рядом случайный попутчик – грузный мужчина в поношенном драповом пальто, безуспешно пытавшийся прикурить промокшую сигарету, – поглядывал на нее сверху вниз с той снисходительной жалостью, которую крупные и глупые млекопитающие часто испытывают к существам иного масштаба. Он еще не знал, что в этом хрупком теле весом в двадцать пять килограммов, облаченном в безупречно скроенное строгое пальто, бился пульс титанического, беспощадного филологического ума.

– Вы посмотрите, милостивый государь, на эти рельсы, – тихо, но удивительно объемным, грудным контральто произнесла Александра Сергеевна, устремив взор в туманную даль. – В их бесконечном, параллельном беге есть высшая, трагическая поэзия ускользающего бытия. Ах, дорога, дорога… Как точно великий Всеволод Гаршин уловил этот извечный, мучительный зуд русского человека – стремление вырваться из липкого болота обыденности!

Попутчик открыл было рот, чтобы вставить хоть слово, но Александра Сергеевна повелительно вскинула крошечную ладонь в лайковой перчатке, мгновенно заставив его замолчать.

– Помните ли вы его великое, незаслуженно низведенное до детского утренника творение о крылатом странствии? Какая акварельная нежность слога! Какая пронзительная, хрустальная элегия духа! Эта упоительная тишина осеннего плеса, этот тонкий, едва уловимый аромат прелой ряски, и среди всего этого великолепия – чистая, незамутненная душа, дерзнувшая воспарить над топью. Это же чистый экстаз романтизма, соприкосновение земного тлена с горним миром, где утки – не просто птицы, но серафимы, несущие страждущую душу на золотых крыльях к далекому, обетованному югу…

В этот момент маневровый тепловоз с оглушительным скрежетом рванул ржавый товарный состав, и колесная пара выбила из стыка рельсов струю грязной, мазутной жижи. Несколько капель долетели до платформы и осквернили носок лакированного ботиночка Александры Сергеевны двадцать четвертого размера.

Она медленно опустила взгляд. Глаза ее, доселе излучавшие свет Серебряного века, сузились до толщины бритвенных лезвий. Великая филологическая муза мгновенно испарилась, уступив место прожженному цинику предпенсионного возраста.

– Тьфу, бредятина, – жестко отчеканила Александра Сергеевна, доставая из кармана батистовый платок и брезгливо вытирая обувь. – И ведь эту чушь мы до сих пор скармливаем несчастным второклассникам под видом моралите. «Лягушка-путешественница» – это же не сказка, милейший. Это клинический разбор запущенного нарциссизма и тотального кризиса некомпетентности. Вы вообще этот текст трезвым взглядом перечитывали?

Мужчина в драповом пальто поперхнулся дымом и замер.

– Начнем с того, – Александра Сергеевна выпрямилась, и хотя ее макушка едва доставала до кармана пальто собеседника, попутчик невольно втянул голову в плечи под давлением ее ледяной харизмы, – что главная героиня – обыкновенное приспособленное ничтожество. Сидит в гнилой луже, жрет комаров, радуется теплому дождику – абсолютный потолок амбиций среднего обывателя. Но стоит над ней пролететь стае уток, которые, к слову, являются нормальным работающим классом, совершающим ежегодный тяжелый трудовой транзит, как у нашей амфибии врубается классический комплекс неполноценности. Она решает, что создана для большего. И ладно бы она сама махала ластами! Нет, эта зеленая дрянь изобретает идеальную схему паразитизма: заставляет двух здоровых работяг-уток тащить себя на палочке. Это же чистый аутсорсинг! Эксплуатация чужого биологического ресурса ради удовлетворения личного эго.

Она сделала паузу, ее маленькие пальцы крепче сжали рукоять саквояжа.

– Но высший цимес – в мотивации. Гаршин гениально, хоть и бессознательно, задокументировал психологию дешевого понта. Зачем она летит на юг? Ей плохо в болоте? Нет, ей там отлично. Ей нужно верифицировать свой статус в глазах окружающих! И как только внизу открывается рот толпы – «Ах, кто это так умно придумал?» – у этой твари отключаются остатки базового инстинкта самосохранения. Мозг, размером с булавочную головку, мгновенно затопляет дофаминовый шторм от собственной исключительности. «Это я! Я придумала!» – и брык брюхом в грязь. Это же классический фейл любого инфлюенсера, который ради лайков готов выйти в окно.

Александра Сергеевна горько усмехнулась, окинув взглядом пустынные пути.

– И финальный аккорд – абсолютное, звенящее бесстыдство. Упав в чужую лужу, разбитая, опозоренная, потерявшая команду, она не делает никаких выводов. Она начинает заливать местным провинциальным лягушкам сказки о том, как она лично владела стаей элитных уток, как путешествовала бизнес-классом и как утки целовали ей лапки. Полная профессиональная деформация личности и замещение реальности вытесненными фантазиями. Мы учим детей состраданию к существу, которое заслуживает лишь принудительной изоляции в психиатрическом диспансере. Посредственность, возомнившая себя стратегом на чужом горбу – вот вам и вся «хрустальная элегия духа».

Вдали показались огни подходящего поезда. Александра Сергеевна аккуратно поправила воротник своего крошечного пальто, обернулась к совершенно ошарашенному попутчику и вернула на лицо маску безупречной интеллигентности.

– А вот и наш состав, милостивый государь. Надеюсь, в вагоне не будет сквозняков.

«Маленький Мук», В. Гауф

Весеннее солнце в провинциальном городе Н. обычно не ласкало, а обнажало: обнажало щербатый асфальт у школьного крыльца, плесень на глухой стене пивного ларька и серые, сонные лица прохожих. Но в кабинете русского языка и литературы, сокрытом от суетного мира тяжелыми портьерами цвета увядшей розы, царило благоговейное безмолвие.

За массивным дубовым столом, на специально сконструированном высоком стуле с бархатной подушечкой, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Природа отмерила ей ровно девяносто сантиметров телесной оболочки, словно испугавшись, что для большего объема просто не хватит того чистейшего, звенящего филологического гения, коим она была наделена.

Ее крошечные фарфоровые ручки покоились на томике Вильгельма Гауфа. Перед ней, замерев в священном ужасе, сидел шестой «Г» – тридцать душ потомственных двоечников, малолетних вейперов и будущих королей авторазборок, которых она за полтора года дрессировки научила не дышать в своем присутствии.

– Посмотрите на этот переплет, господа, – голос Александры Сергеевны, глубокий, бархатный альт, лился подобно виолончельному соло, заставляя забыть о ее карикатурном росте. – Немецкий романтизм – это величайшее таинство духа. Это хрустальный замок, воздвигнутый над бездной человеческого отчаяния. Сказка о маленьком Муке – не просто повествование, это тончайшая партитура одиночества, где каждая слеза героя превращается в драгоценный сапфир, а каждый шаг его маленьких ножек – в экзистенциальный поиск абсолютной гармонии. Как трепетно Гауф описывает сиротство! Какая невыразимая скорбь разлита в сценах, где крошечное, гонимое дитя ищет свое место под безжалостным солнцем Востока! Это гимн чистоте, чистоте, которая...

В этот момент Арсен Копроян, сидевший на первой парте, шумно, с присвистом втянул носом соплю.

Александра Сергеевна замолчала. Музыка сфер оборвалась. Она медленно перевела взгляд огромных, умных и абсолютно мертвых глаз на Арсена Копрояна. Очарование девятнадцатого века испарилось, уступив место леденящему реализму учительницы с тридцатипятилетним стажем выживания в провинции.

– ...чистоте, которая в гробу видала весь этот ваш гуманизм, Копроян. Вытри нос, ничтожество, и слушай сюда.

Шестой «Г» синхронно подобрал животы.